Помоги проекту - поделись книгой:
ИСКАТЕЛЬ № 4 1965
Олег КУВАЕВ
ЧУДАКИ ЖИВУТ НА ВОСТОКЕ…
В 1957 году, будучи студентом — дипломником геологоразведочного института, я впервые попал на Чукотку. Удивительный колорит чукотской тундры произвел тогда на меня столь глубокое впечатление, что, окончив институт, я немедленно поспешил туда на постоянную работу. База геологического управления находилась в поселке на берегу Чаунской губы. Шел новый этап освоения полуострова. В поселок ежедневно прибывали новые люди, которых вела сюда тяга неизведанных мест. Было много работы, но и много горячих ночных споров «обо всем на свете», в том числе и о литературе. Как-то само собой при редакции районной газеты сложилось литературное объединение.
Когда в 1962 году я приехал в Москву, в моем чемодане лежало несколько рукописей. Естественно, я принес их в редакцию любимого журнала «Вокруг света». Как и большинство начинающих авторов, я был уверен, что рассказы превосходны и их надо срочно печатать. Мне мягко постарались доказать, что это не совсем так, но печатать все-таки стали. Так вышли в свет «Берег принцессы Люськи», «С тех пор как плавал старый Ной», «Не споткнись о Полярный крут», повесть в «Искателе» — «Зажгите костры в океане».
Через некоторое время в Магадане вышла и первая книга. Позднее я снова работал на Чукотке, острове Врангеля, в низовьях Колымы и других интересных местах.
Когда люди из категории пишущих говорят о себе, то всегда задается вопрос: «дальнейшие творческие планы».
Низовья реки Колымы, где мы работали, являются единственным в мире местом, где гнездится редчайшая птица — розовая чайка. Для многих поколений полярников — старинных и наших времен — эта птица является символом романтической Арктики. Собираюсь написать повесть о полярниках. Но перед этим надо закончить другую повесть — об истории открытия чукотского золота, о людях, которые его долгое время искали и нашли.
Маленький город у Охотского моря мало чем походил на знаменитых собратьев по берегам Великого океана. Через триста лет после основания он все еще оставался одноэтажным и деревянным. На улицах его по-прежнему росли лиственницы, согнутые под прямым углом. Жестокие зимние ветры не позволяли им подняться прямо. Начало городку положили бородатые мужики-землепроходцы. Мужики гнались за соболем аж от самого Урала, наткнувшись на Тихий океан, остановились, наверное, покурить, осмотрелись и решили остаться подольше. Так возник город. К середине двадцатого века здесь было:
пять тысяч жителей,
три магазина,
положенное число городских и районных учреждений,
гостиница,
две школы,
кинотеатр «Север».
Городок был административным центром большой таежной территории. В тайге обитали дикие звери и домашние олени и жили люди, которые охотились на зверя и гоняли оленьи стада по широким речным долинам.
Летом к городу подходили рыбацкие сейнеры и малогрузные пароходы-снабженцы. В часы прилива пароходы заходили прямо в речное устье к деревянному причалу и выгружали из трюмов все необходимое людям города и тайги. Два раза в месяц сюда прилетали легкие зеленокрылые самолеты, привозившие почту и редких пассажиров.
По списку научно-культурных центров в городке числился краеведческий музей.
По списку хозяйственных предприятий — ателье мод и норковый питомник.
Ателье мод процветало, потому что в нем работал уникальный закройщик, грек Николай Згуриди. Згуриди мог все. С одинаковым вдохновением он работал мелом и ножницами над бостоном, шевиотом и темно-синим трико для парадных костюмов. Весной и летом он шил жакеты из красного плюша, с большими черными пуговицами. Осенью Згуриди изготовлял самостоятельного облика пальто с цигейковыми воротниками. Универсальность обеспечивала спрос и сбыт — основные факторы процветания. Несомненно, ателье мод в маленьком городе на берегу Охотского моря являлось экономически здоровым предприятием.
О норковом питомнике в городке говорили чрезвычайно мало и редко. Он был организован всего год назад и не успел еще врасти в медлительное течение здешней жизни.
Жизненный путь Семена Семеновича Крапотникова был извилист и сложен. Этот человек родился с концентратом идей под черепной крышкой. К сожалению, идей было слишком много и они мешали друг другу, как мешали бы, допустим, друг другу птицы, заключенные в замкнутое пространство, От беспорядочного полета устают даже стрижи. Однажды утром, бреясь перед зеркалом, Семен Семенович Крапотннков вздохнул, рассматривая стариковские морщинки вокруг глаз, попробовал расправить их пальцем и вздохнул еще раз, серьезнее. Он заглянул в самую стеклянную глубину, пытаясь угадать: что дальше? Зеркало честно молчало. Заглядывай не заглядывай, а неизвестно, в чем состояла на земле роль Крапотникова. Дело, которое он ждал и искал всю жизнь, которое мог понять и развернуть только он, Семен Семенович Крапотников, вроде обмануло, прошло стороной. Даже и неизвестно, какое оно, это дело. Просто образовался в результате десятилетий пожилой человек маленького роста, в неизменной мальчишеской кепке и неизменно стоптанных башмаках.
Повздыхав, он понял, что пора остепениться, осесть на месте. И по привычке стал искать свой собственный, крапотниковский, вариант. Он решил уехать как можно дальше на восток — так, чтобы дальше — просто некуда.
— Тихий океан, — было сказано самому себе, — надежный барьер для всякого человека. Берега океанов дышат историей. Тишина, история и размышления. Что еще надо пожилому человеку?
Краеведческий музей городка размещался в бревенчатой избушке. Стены ее помнили, наверное, екатерининские времена. В свое время здесь хранился архив: кабальные, податные, ясачные и прочие записи с самых замшелых времен. Но как-то один не в меру революционный заведующий приказал уничтожить архив «как вредную память царизма».
Жечь архив поленились. Его свалили в яму, из которой с испокон веку горожане брали песок для обмазки печек.
Полусгнившие останки пергамента и бумаги спас случайный географ. Наиболее ценное из спасенного архива он отослал в Москву. Оттуда пришел приказ организовать в городке краеведческий музей с документами истории края и прочими экспонатами. Возникла штатная должность директора музея.
Веня Ступкиков шел по счету восьмым. Он учился на историческом факультете в одном городке черноземного края. В начале четвертого курса Веня бросил университет, так как не мог пережить трагедии: без всяких причин ОНА вышла замуж за какого-то нахала дипломника с геологического. Конечно, Веня решил уехать «далеко-далеко». Так, независимо от Семена Семеновича Крапотникова, он решил «добраться до точки».
В практической жизни от решения до действий лежит много неудобных мытарств, поиски денег на дорогу. Только мстительное пламя любви помогло Вене преодолеть все это и добраться до вагонной полки. К Вениному удивлению, «на точке» в конце железной дороги оказался громадный город с шумом, суетой и обилием на улицах презренного женского сословия. В управлении культуры ему впервые повезло. Забирая направление, Веня с наслаждением думал о том, как ОНА содрогнется, увидев на карте «точку», на существование в которой он обрекал себя.
Через два месяца Веня был счастлив. Посетители в музей не заходили. Коллекцию образцов горных пород, напоминавших о геологе, он самолично запрятал в темный угол.
При музее оказалась отличная библиотека, собранная стараниями многих поколений директоров. В тишине этой библиотеки Веня понял, что должен стать писателем. К этому его обязывал долг пережитых мытарств.
Директорство в норковом питомнике Семен Семенович Крапотников принял без удивления. Точно так же он согласился бы руководить раскопками мамонта, часовой мастерской или лесозаготовительной конторой.
Перед тем как принять назначение, он установил:
Норка относится к семейству куньих.
Объектом клеточного звероводства является так называемая американская норка, имеющая шкурку коричневого цвета.
Мех норки имеет круглогодичный выход и чрезвычайно стабилен по цене на международном рынке.
Питается норка мелкими млекопитающими, рыбой и даже земноводными, то есть обычными лягушками. Более подробно о питании следует смотреть в работе кандидата биологических наук В. С. Попято «Рационы кормления при вольерном содержании пушных зверей».
Хозяйство располагалось в полутора километрах от городка, в неширокой, заросшей травой долинке. Городок отсюда был виден как на ладони.
Прежний директор, одышливый мужчина, водил Семена Семеновича по хозяйству и равнодушно тыкал коротким пальцем: «Это то, это то…» Дощатые заслонки вольер были подняты по случаю хорошей погоды, Коричневые зверьки ловко бегали за проволочной сеткой, косили темными бусинками. Семен Семенович легкомысленно сунул за проволоку палец. Одышливый мужчина вздохнул и сказал: «Откусят. Очень уж до жратвы охочи».
Мимо быстро, так что раздувалась юбка, прошла молоденькая работница Соня. Покосила на начальство смуглое, крутое, с раскосыми глазами лицо. «Егоза», — сказал ей вслед прежний директор и ушел, тяжело ступая по обрезкам досок, испорченным кормушкам и разному хламу неизвестного происхождения. Ушел насовсем. Семен Семенович остался у клеток. Несколько зверьков кончили возню и подошли к сетке, прижав к ней острые мордочки. Похоже, хотели спросить: каков будет новый директор, с каким характером человек?
Социологи не ломали копий из-за Топоркова, Бедолагина и Янкина. Они их просто не знали, Но если бы какой-нибудь пытливый исследователь пропластков человеческих судеб добрался до маленького города на берегу Охотского моря, то он смог бы применить к Топоркову и Бедолагину или Бедолагину и Янкину лишь два расплывчатых принципа:
а) Все трое занимались тем, что добывали средства к существованию.
б) Средства к существованию они добывали нерегламентированными путями.
Нижней границей в этом свободном предпринимательстве был уголовный кодекс, который все трое свято чтили. Верхней — абсолютная неспособность ежедневно начинать и кончать работу в одно и то же время.
Причина, поставившая всех трех на такой путь, затерялась в тумане десятилетий.
Давняя дорога привела их в молодости на Север. Их можно было видеть со старательским лотком в руках и с плотничьим топором на какой-нибудь малокалиберной стройке. Возможно, их гоняла мечта о длинном рубле, возможно, просто страсть к перемещению, которая, как известно, принимает различные формы. Большинство страстей ушло вместе с десятилетиями. Неизвестно также, какая причина привела их в маленький город на берегу Охотского моря. Их потребности состояли из чая, папирос, хлеба и сахара. Они умели делать все. Маленький город на берегу Охотского моря был идеальным местом для такого существования.
Топорков был мал ростом и худ. Бедолагин высок, жилист и тощ. Янкин был просто волосатого вида мрачным мужчиной.
Все трое носили армейские гимнастерки, купленные где-то по дешевке, и хлопчатобумажные полосатые штаны. Мосшвеевские кепки со сломанными козырьками и молчаливость ставили точку во внешней характеристике этих людей. Положенный для общения запас слов выдавался лишь изредка в сериях: «а вот однажды», «к примеру возьмем», «в одна тысяча девятьсот…», «снасть, она…» и т. д.
Тема первого Вениного романа наметилась сразу. «Жизнь сурового северного городка с мужественными людьми и романтическими судьбами главных героев». (Не будучи искушенным в литературе, Веня для простоты мыслил стандартными формулировками.) Именно по этому плану Веня уже около месяца изучал жизнь. Опыта у него, конечно, не было. Веня подолгу толкался в магазинах, ходил на морской берег, где пацаны в отцовских резиновых сапогах обманывали бычка на красную тряпочку, и выбирался на окраины, где у иных домов (вот он, колорит) подыхали от безделья косматые упряжные псы.
Главный герой с романтической судьбой был. Ехидно остроумный молодой человек, капитан институтской сборной по баскетболу и свой парень. Это вначале. А потом жизнь у него закручивалась вовсе не по стандарту.
Но все оказалось не так просто, как думалось в тишине музейной библиотеки.
Столпы экономической жизни города — грек Згуриди и Семен Семенович Крапотников оказались соседями. Их разделяли только бревенчатая стена и полоса травы между дощатыми крылечками. Вначале дощатые крылечки послужили ареной знакомства, затем стали местом ежевечерних встреч. Семен Семенович уже наизусть знал историю жизни этого тихого человека. Обычная и необъяснимая история о том, как человеку «захотелось куда-то поехать».
«Хорошо, спокойно живем, — говорил Згуриди. — Очень хорошие люди. Всех знаешь, тебя все знают. Мы с Марусей думали: скопим денег, купим каменный домик на Черном море. Я раньше в Одессе жил. Очень хотел каменный домик. За три года хорошо скопили. Приехали туда. А жарко, людей много. Понимаешь, мне, греку, жарко. Через полгода я этот город во сне стал видеть. Не понимаю сам почему, а вижу его во сне. Очень редкий грек я, вот что иногда думается».
Семен Семенович слушал, поддакивал, с коротким смешком рассказывал забавные случаи своей жизни.
Так за несколько вечеров он узнал всю историю жизни городка и всех его достойных упоминания обитателей. Однажды Згуриди рассказал о системе экономических взаимоотношений внутри города. Семен Семенович слушал не очень внимательно.
По Згуриди получалось так. Около пятисот жителей городка работали в разных учреждениях. Получали зарплату. Остальные жители перераспределяли ее между собой. Остальными были «добытчики». Добытчики солили рыбу. Продавали огурцы и капусту. Из собственных парников. Поставляли свинину, дрова и кетовую икру. Два человека жили тем, что жгли известь для беления потолков. Получалось — городок был натуральным хозяйством и не выдавал ничего, кроме административных функций управления большим краем.
— Чудеса, — охотно посмеялся Семен Семенович. — Консервная банка без дырки…
На крылечке было тихо. В комнате Згуриди перестал шуметь примус. Значит, сейчас их позовут пить чай. С моря доходил дальний шум: где-то в океане бушевал шторм, и отголоски его разбивались о здешние тихие берега.
— Чудеса, — повторил Семен Семенович и вдруг почувствовал, как рождается волнующий холодок идеи. Идея возникла и мягко, но властно расперла грудь.
Консервная банка без дырки? А норковый питомник? Как же он не мог понять этого раньше? Не жалкое ателье с плюшевыми жакетками, не одноэтажные учреждения со стеклянными вывесками, не двести норок у одной кормушки, а грандиозный питомник — вот идея! В этом заключалась историческая, социальная, географическая и какая хотите роль городка. И личная задача С. С. Крапотникова. Голова кружилась. Это была идея!
Городок спал. Спали работники учреждений с вывесками: «РАЙ…» и «ГОР…», спали домохозяйки, похрапывали добытчики.
Плескался в отголосках шторма набитый рыбой Тихий океан. Грандиозная кормушка для гигантского питомника. Большинство женщин земного шара и не мечтали в это время о норковых шубах. Министры финансов решали валютные проблемы, помня, что существует зверек, мех которого равносилен самой твердой валюте. Главное — в чьих руках этот мех находится.
Маленький взъерошенный челвечек курил папиросу за папиросой.
Шекспир вдохновлялся грогом.
Бальзак пил кофе.
Алексей Толстой курил трубку.
Лев Толстой ничего не пил и ничего не курил.
Бунин нюхал яблоки.
В толстой книге В. Д. Авдехина «Процесс психотворчества в художественной литературе» доказывалась необходимость психологического перевоплощения в образ героя, а также подчеркивалась роль анализа и синтеза, обобщения и детализации при оценке жизненных явлений.
Веня Ступников выбрал себе кофе и сигареты «Аврора». Трубку он пробовал курить раньше. Она постоянно тухла и страшно горчила.
Поделиться книгой: