Наш день хорош

Вспомнив о матери, Алексей замедлил шаг. «На три письма не ответил... Денег два месяца не посылал. Сегодня же напишу письмо и денег отправлю с получки»,— твердо решил он, входя в двери заводской проходной.

В цехе его встретил привычный гул моторов, лязг металла. Пахло нагретым маслом и горячей стружкой.

Токарь Петр Васильевич, которого должен был сменить Алексей, закончив дела, вытирал ветошью руки. Он косился на сменщика:

— Когда за станком смотреть будешь?

— А что он, барышня, что ли? — огрызнулся Алексей, хотя и чувствовал себя виновным: второй раз забыл почистить и обтереть станок.

Петр Васильевич укоризненно покачал головой:

— Эх ты, голова садовая! Долго тебя еще обтесывать надо да учить.

По привычке Алексей прошел в конторку мастеров получить наряд. Но Устиныча там не было.

— Заболел Устиныч, — ответила ему нормировщица Люба. Федор называл ее Прозерпиной. Почему? Наверное, за глаза. У Любы они были такие голубые, чистые!..

— Сегодня, что ли? — поинтересовался Алексей.

— Вчера. Директор на своей машине его отвез.

«Ишь ты, — подумал токарь и в душе усмехнулся. — Персона какая важная наш мастер — директор отвез!..»

Устиныча заменял мастер Чернобровкин. Он бегал по пролету в своем черном кургузом пиджаке. Стоило какому-нибудь рабочему зазеваться или отойти на минуту от станка, Чернобровкин коршуном налетал на него и шипел:

— Бездельничаешь? — и страшно бранился.

За сквернословие он имел уже несколько выговоров, даже с последним предупреждением, но ему — что с гуся вода.

— А-а, любимчик Устиныча появился! — Чернобровкин показал в ехидной улыбке щербатые зубы. Глаза у него, как два хитрых зверька, глядели из-под насупленных бровей ядовито и зло. — Получай наряд. Сегодня на болтах поработаешь, — и протянул листок бумаги.

— Пошел ты!.. — вскипел Алексей и отвернулся.

— Не нравится обхожденьице... — заметил Чернобровкин. — Ничего! Я с вашим братом цацкаться не буду. Я тебе не Устиныч!

 

...Сегодня вечером Алексей собрался на озеро. Даже Федору ничего не сказал об этом. Надо же в конце концов и для личных дел время выкраивать. Не все для друга.

...Люба поджидала Алексея около старого причала, где две раскидистые вербы купались в прозрачной воде озера. Алексей запаздывал. Пока прибежал с работы, умылся да купил новый галстук в магазине, — время подошло к шести. А свидание назначено на семь. Хорошо, хоть автобус не опоздал.

Алексей взглянул на светящийся циферблат часов и ужаснулся: пятнадцать минут восьмого! К причалу он слетел кубарем. Шумно дыша, встал позади Любы.

Девушка даже не обернулась. Поднялась и, отряхнув платье, пошла.

— Ты сердишься? — Он догнал Любу.

Она шла, ускоряя шаги.

— Хочешь, я перед тобой на колени встану, — расхрабрился Алексей. Забежал вперед и посмотрел в сердитые, ясные глаза девушки.

Люба звонко рассмеялась.

— Ой, какой ты смешной, Алешка! — и потрепала его льняные волосы.

Лодку отыскали быстро. Старый рыбак Тимофеевич сидел на завалинке около своего дома и чинил невод. В рыбколхозе он был сторожем и частенько брал Алексея на рыбалку,

— Покататься захотел? — Тимофеевич подал Алексею ключи. — Весла в сторожке возьмешь. Да смотри, осторожней! Слышишь, сиверко подул...

На середине озера лодку чуть не перевернуло. Люба крепко уцепилась за борт руками.

— К берегу греби, — просила она и испуганно глядела на темнеющий горизонт, где из-за шиханов выплывала темная грозовая туча.

Из лодки они вылезли мокрые. Отдали ключи Тимофеевичу и, взявшись за руки, пошли в парк дома отдыха. Алексей давно облюбовал там скамейку, скрытую в кустах сирени.

— Устиныч вчера ужинать не стал, — сказала грустно Люба. — Прямо беда! Анастасия Ивановна спрашивает его, а он все молчит.

— Почему ты раньше не говорила, что у них на квартире живешь? — перебил подругу Алексей.

— Ты же не спрашивал! — искренне удивилась Люба. — Я давно у них живу, скоро два года...

Девушка рассказала о себе, о том, как росла без отца и матери, как закончила в детском доме семь классов, а потом училась в ремесленном училище на слесаря.

— Это уж меня Павел Устинович попросил нормировщицей поработать. Ты, говорит, девка боевая, грамотная, а учет в цехе сложный...

Много хорошего узнал в этот вечер Алексей об Устиныче.

Домой вернулся поздно. Уткнувшись в подушку, он долго ворочался в постели; ему казалось, что губы его полыхают огнем. Замирало сердце, когда вспоминал, как Люба поднялась на цыпочки и крепко его обняла... Первый в жизни поцелуй.

 

В цехе что-то произошло. Это Алексей заметил сразу, как только вошел на следующий день в пролет. Фрезеровщик Павлов низко наклонился над станком. Седой ершик волос выбился из-под кепки. Глаза старого рабочего, обычно добрые, улыбчивые, сегодня тоскливо смотрели на деталь. Может быть, заболел?

Лекальщик дядя Вася и зуборезчик Гаврилов имели понурый вид. Даже Чернобровкин не шумел, как обычно, не приставал ни к кому, он тоже был чем-то озабочен.

— Алеша!

Токарь обернулся. Перед ним стояла Люба. Глаза заплаканные, веки красные.

— Алеша, помер Павел Устиныч, — и дав волю слезам, уткнулась в плечо друга.

Алексей растерялся. Он погладил по плечу девушку, не зная, что нужно сказать, чтобы успокоить ее.

— От, чего же он помер?

— От сердца, — проговорила Люба.

«Так вот почему держался Устиныч за грудь, когда я нагрубил ему». От этой мысли Алексею стало не по себе: что если он в какой-то мере виноват в смерти старого мастера?

Из цеха Алексей ушел, ни с кем не простившись. Даже к Любе в конторку не заглянул. Смерть Устиныча вихрем ворвалась в его беззаботную жизнь, и, может быть, только сегодня по-настоящему он начал осознавать свою вину перед ним.

Хоронили старого мастера всем заводом на городском кладбище. За гробом шли тысячи людей.

Алексей вытирал кулаком непрошенную слезу и крепко держал за руку Любу, которая плакала навзрыд.

Устиныча положили под могучим кленом, широко раскинувшим свои ветви. Над землей вырос покатый холмик с краснозвездным обелиском.

Алексей стоял в толпе и думал об Устиныче и себе. Сердце его терзали горькие, тяжелые мысли.

— Пойдем! — тронула его за руку Люба.

Народ расходился. Две женщины в черных платках поддерживали жену Устиныча — Анастасию Ивановну. Плакала она беззвучно, и только заметно было, как судороги безысходного горя сотрясали ее тело.

Алексей не был на квартире Устиныча, хотя Люба приглашала его не раз. И после похорон он наотрез отказался идти туда. Там все напоминает об Устиныче, старом добром мастере, которого он обидел. Сегодня Алексею просто нужно было остаться одному и обдумать случившееся.

...К Любе он пришел через неделю. Девушка мыла пол. Анастасия Ивановна, осунувшаяся, сгорбленная, стряпала в кухне.

— Добрый день, Анастасия Ивановна, — войдя в кухню, поздоровался он. — Я в гости к вам. Можно?

— Заходи, заходи, Алешенька. — Старушка обтерла передником руки, подвинула табуретку. — Присаживайся.

Алексей сел на табурет. Анастасия Ивановна раскрыла шкафчик, достала чашки, блюдца, варенье.

— Подвигайся, сыночек, к столу поближе, чаю попьем, — хлопотала она. — Сейчас Любашу позову...

За столом сидели втроем. Анастасия Ивановна потчевала гостя пирогами, вареньем.

— Любил мой Устиныч вишневое варенье, — сказала она тихо.

Алексей сидел на стуле, словно на раскаленном железе. Наконец, он рассказал Анастасии Ивановне о том, что случилось в цехе.

— И-и! Полно тебе, Алешенька! — замахала рукой старушка. — От ругани не помирают. Сердце у него, родимого, было плохое. Давно ему врачи говорили: на пенсию пора. Семьдесят пять годков стукнуло. А он все не шел. Жить, говорил, хочу, а жизнь моя на заводе. Неугомонный был. А тебя-то он крепко любил. Бывало, со смены придет и все похваляется: «Хороший парнишка на моем станке работает, дотошный, да такой понятливый».

— На его станке?! — Алексей поперхнулся горячим чаем. — А я и не знал!

— Неужто не рассказывал? — удивилась старушка и всплеснула руками. — Всегда вот он у меня такой тихоня был. За станком-то этим он пятнадцать годков простоял...

Анастасия Ивановна пошла к старенькому пузатому комоду, открыла ящик, достала оттуда кипу бумаг, обернутую белой тряпицей, положила сверток на стол.

— Документы наши, семейные, — с грустью сказала она. — Погляди, Алешенька.

Алексей рассматривал бумаги, и к сердцу его подкатывала теплая волна гордости за человека, с которым ему пришлось так близко встречаться и вместе работать. Одних благодарностей и похвальных грамот он насчитал больше тридцати. И даже такие были, которые Орджоникидзе подписаны.

Фотокарточки. На одной из них Павел Устиныч стоит рядом с Орджоникидзе и улыбается. На другой — рядом с Калининым и Орджоникидзе.

— В Москве это было. На слете стахановцев, — объясняла Анастасия Ивановна. — А вот и ордена его, — она смахнула сухой ладошкой слезу и ласково глянула на Алексея. На красной подушечке поблескивали золотом орден Ленина и орден Трудового Красного Знамени. — Не любил мой красоваться-то, — говорила старушка. — Только и носил ордена, когда большие праздники были. И то я уж сама заставляла.

Алексей встал, подошел к окну. За окном виднелись светлые заводские корпуса. Дымили высокие трубы и в комнату доносился дробный перестук тяжелых пневматических молотов... Завод жил своей жизнью, трудной, напряженной и беспокойной.

АЛЕКСАНДР СМИРНОВ

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

Данил Матвеевич неторопливо поднялся на площадку четвертого этажа. Дверь его квартиры внезапно распахнулась. «Что бы это значило?» — подумал Данил Матвеевич, вглядываясь в полумрак длинного коридора. Он неуверенно переступил порог и вдруг почувствовал тепло чьих-то рук на шее; а на щеке два горячих поцелуя.

— Папочка, родной, поздравь меня! — услышал Данил Матвеевич голос дочери.

— Шурка! Эка бестия — на шею повесилась. Сдала, что ли?

— Все сдала! В субботу будет выпускной вечер. Пал Палыч сегодня поздравил нас. «Перед вами, — говорит, — товарищи, открывается большая дорога в жизнь».

«Дорога в жизнь», — мысленно повторил Данил Матвеевич, испытующе разглядывая Шуру. В полутьме коридора она казалась совсем маленькой, худенькой.

— Ну, добро, Шурка, поздравляю, — в голосе отца Шура уловила знакомую ноту затаенной досады. — И куда ты с этим аттестатом теперь?

— В институт, пап... Не доволен, вижу. Думаешь, срежусь, не пройду по конкурсу? Пройду! Целое лето буду готовиться.

— Добро, Шурка, ладно! А волноваться тебе вредно, слабенькая ты. Погулять собралась?

 

— Какой ты черствый, Даня, — заговорила Вера Павловна, едва за дочерью захлопнулась дверь, — у ребенка такая радость, праздник жизни, а ты...

— А чему радоваться?

— Дочь окончила школу, получила аттестат зрелости...

— Куда она с этой зрелостью пойдет? В институт? Не та голова. Работать? Не научили в школе. Может, в секретарши? Лицом не вышла. Разве вот замуж, коль добрый человек найдется. Ума не приложу, что дальше с ней делать.

— Это с твоими-то связями? Да поговорил бы с Максимом Петровичем, он ведь в ладах с директором института.

— Избавь, Вера: во-первых, нечестно, во-вторых... пусть Шурка сама своими руками, своим умом в жизнь влазит.

Пророчество Данила Матвеевича было не пустым — осенью Шура не прошла по конкурсу.

Лицом вниз она лежала на кушетке, худенькие плечи нервно вздрагивали. Не заметила, как вошел в комнату отец, как сел на табурет, даже не сняв брезентовой куртки.

— Открываю дверь, — начал Данил Матвеевич вкрадчивым голосом, — и жду: расцелует меня Шурка. А нет! Не то, видно, настроение. Не прошла, что ли?

— Не-ет.

— И так бывает... Да и какой бы из тебя инженер вышел? Жизни не видела. Кроме ложки, в руках ничего не держала.

— А другие-то как?

— Да и с другими проку мало. Пришли к нам летом два выпускника строительного института — грамотные ребята, плохого ничего не скажешь, а вот практическая работа на обе ноги хромает. Неказистый я бригадир, а на практике не уступаю молодым инженерам. Ты вот хотела на факультет горного дела поступить. А знаешь ли, что такое горный инженеров каких условиях ему приходится работать? Ничего ты, Шурка, не знаешь. Значит, не по душе был выбор, а поступала потому, что учиться в вузе модно.