Помоги проекту - поделись книгой:
Улица Королевы Вильгельмины: Повесть о странностях времени
Новая повесть Льва Квина, необычна для нашей литературы. Основываясь на своей богатой событиями жизни, известный писатель создал произведение, полное неожиданных увлекательных поворотов, тонко и ненавязчиво связанное как с прошлым, так и нынешними трудными временами. Доверительный тон повести, присущий Льву Квину юмор, от мягкого подтрунивания над излишней доверчивостью, в том числе и своей собственной, до едкой ироничности, когда дело касается всякого рода прохиндеев и приспособленцев, вызывают у читателя острое чувство сопереживания и не позволяют оторваться от живой и интересной книги, пока не перевернута последняя ее страница.
В книгу вошла и документальная повесть «Горький дым костров».
УЛИЦА КОРОЛЕВЫ ВИЛЬГЕЛЬМИНЫ
Повесть о странностях времени
Если бы времена не менялись, большинству людей было бы совершенно не о чем говорить.
ПРОПАВШАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ
Когда вскоре после войны я, совсем еще юный старлейт, был неожиданно послан с границы Австрии с Чехословакией сначала в предместье Будапешта, а затем и в самый центр венгерской столицы, то был приятно удивлен. Как, оказывается, у меня много знакомых молодых ребят в миллионном городе!
Между тем это вовсе не было случайностью. В последние месяцы боевых действий в Венгрии наши командиры высокого ранга, исходя из своих далеко идущих соображений, надергали в спешном порядке по разным частям головастых резвых офицеров помоложе и стали гонять их со всякими деликатными поручениями с одного края фронта на другой, а то и вовсе за край, на ту сторону. Искали мы именитых венгров, не захотевших сотрудничать с фашистами и рассыпавшихся из Будапешта по укромным углам, от греха подальше. Сегодня эти люди не значили ничего, а вот завтра... Завтра, после освобождения Венгрии, каждый из них мог сыграть немаловажную роль. Добывать адреса таких «людей будущего», добираться к ним по тайным тропам нам как раз и помогали молодые венгерские партизаны и просто «одноразовые» добровольцы из антифашистов, такие же горячие и бесшабашные, как мы. В то время я и заработал кличку «руски литинант» и, честно признаться, мне было здорово приятно. когда позднее, уже в Будапеште, знакомые, а случалось, даже вроде и вовсе незнакомые венгерские парни крепко жали мне руку и, улыбаясь, произносили, как пароль: «А, руски литинант!»
Впрочем, может быть, и других моих коллег по ночным челночным рейдам называли тоже так. Что-то вроде коллективного псевдонима.
К тому же я тогда уже вполне прилично лопотал по-венгерски. И венгры, не только молодые, с наслаждением перебрасываясь со мной парой немудреных фраз на своем языке, тут же присвоили мне новую, более высокой степени кличку: «Мадьярул беселе руски литинант» — «Русский лейтенант, говорящий по-венгерски».
А таких было, ей-богу не вру, считанные единицы.
Мой новый командир подполковник Гуркин, начальник отделения по работе среди венгерского населения, крупный специалист по истории Англии и потому, вероятно, оказавшийся неожиданно для самого себя в этой должности («Какая разница — Венгрия или Англия? Главное, научен человек видеть сквозь далекую прошлую перспективу близкое светлое будущее любой страны» — так или подобным образом рассуждали, назначая его в самых верхах), был мне знаком. В феврале сорок пятого незабываемые трое суток мы проболтались с ним во фронтовой неразберихе по забитому ошалелыми эсэсовцами осажденному Будапешту, умудрясь не только выйти целыми из этой передряги, но еще и притащить с тобой десяток голодных и невероятно словоохотливых языков.
Так вот, этот самый знакомый мне специалист по истории Англии, когда я доложил ему по всей форме о прибытии к новому месту службы, сказал сразу по-свойски и без всяких обиняков:
— Меня привлекает в вас, старший лейтенант, одно качество: умение быстро сходиться с людьми. Поэтому, не скрою, истребовал вас к себе, несмотря на некоторое противодействие в штабных верхах. Работаем так: я даю направление — и вы получаете полную свободу действий. Первый ваш промах я просто не замечаю. Второй — вызываю на ковер, Третий — пожмем друг другу руки и расходимся без всякой обиды.
Скажу сразу: промахов было много. Но на ковре не стоял ни разу. Кроме... Но об этом потом. А вот руки жали друг другу частенько. Подполковник страдал забывчивостью и с каждым сотрудником здоровался, случалось, по нескольку раз за день. Или так полагалось на английский просвещенный манер?
Двинул он меня поначалу по молодежной части. Ну и правильно! Если я и имел кое-какой политический опыт, то прежде всего по этим делам. Недаром же протрубил в буржуазной Латвии несколько лет на подпольной работе в запрещенном Союзе трудовой молодежи, даже в тюрьме успел посидеть. Неплохо разбирался в буржуазных молодежных движениях, приходилось вести в разных формах и нелегальную политическую пропаганду. Ну а в Венгрии после войны развелось более полусотни разного направления молодежных организаций: и правых, и левых, и архилевых, и католических, и протестантских, и скаутских, и просто спортивных, впрочем за каждой такой спортивной организацией обязательно маячил хоть большой, хоть поменьше вопросительный знак.
Я скинул, как было велено, военную форму, получил на складе АХО приличный штатский костюм из трофейных, шляпу (не синюю и не сидящую как колпак), модный в те времена пыльник и пошел шуровать с утра до вечера и с вечера до рассвета — многие молодежные клубы в послевоенной ошалелости работали и до и после полуночи.
Легче и приятнее всего было иметь дело с новыми демократическими организациями. И знакомых по лесам северо-восточной части Венгрии там оказалось немало, и бывших военнопленных-антифашистов, и просто хороших ребят, у которых загорались глаза, когда товарищи говорили им, что вот этот широко улыбающийся молодой человек и есть тот самый «руски литинант».
Я охапками тащил от них все: и серьезные сведения, и обрывки разговоров, и сплетни. Потом, в тиши ночной, тщательно, как мог, сортировал все это добро, отделяя зерна от плевел. А утром докладывал выводы подполковнику. Он нахваливал:
— Ай молодец, ай шустряк! — и добавлял тем же тоном: — И не заметили даже, как они заливают. В одном Будакеси, видишь ли, у них пятьсот членов! Тогда во всем Будапеште не меньше полумиллиона!
Подполковник мягко, безболезненно укладывал на лопатки.
— Съезжу туда сам, товарищ подполковник, сосчитаю по головам.
— Езжайте! Уверен, считать долго не придется. И при случае обязательно покажите этим хвастунишкам, что вы в курсе дела. Так, ненароком. ...Кстати, на вашем месте я бы не слишком афишировал свой венгерский. Ну, где знают, там знают, а вот где появляетесь впервые, пусть находят для разговора с вами своего переводчика. С русского, с немецкого. Это даст вам некоторые дополнительные преимущества. Ведь многие венгры так уверены в непознаваемости своего языка, что нередко, общаясь с чужаками, кое-что да выбалтывают в разговорах между собой.
Подполковник Гуркин и тут был прав. Ухо приходилось держать востро. Обманывали и чужие, обманывали и свои. Чужие вечно что-то скрывали, хитрили, комбинировали, пытаясь как можно ловчее и незаметнее провести этого улыбчивого старшего лейтенанта. Вдруг да удастся при его содействии проникнуть сквозь частокол запретов Контрольной комиссии против всякого рода перевертышей и угнездиться на нераспаханном еще поле народной власти? А свои... Своим хотелось поиграть перед тем же старшим лейтенантом жиденькими еще мускулами: вот, мол, какого влияния в массах мы уже достигли! Пусть доложит в свои верха.
Поэтому еще один козырь в этой пусть и не очень сложной политической игре никак не мог быть лишним.
Подполковник Гуркин никогда не вызывал меня к себе. Он просто не успевал. Я сам любил, может быть, чаще, чем требовалось, заявляться в его огромный кабинет с резными деревянными панелями, бесшумным ковром с толстенным ворсом и картинами известных венгерских художников на стенах — отделение наше занимало родовой особняк именитого венгерско-польского графа, сбежавшего на Запад за день до вступления в Будапешт передовых частей Красной Армии.
Но вот однажды во время обеда — а обедать мы старались, если не мешали неотложные дела, все вместе в одно время в графской столовой, как в доброй семье, — подполковник Гуркин, сидевший во главе стола, спросил меня:
— Вы никуда сейчас не спешите, товарищ старший лейтенант?
Дел у меня всегда было по горло, и он это знал. Но раз спрашивает...
— Нет, срочности особой нет.
— Тогда зайдите ко мне, когда расправитесь с косточками из компота.
И у себя в кабинете, верный своей манере не удлинять разговор необязательным вступлением, сразу спросил:
— Что такое КАЛОТ?
— Католическое общество молодых людей. Центр на площади Кальвина. Председатель — патер Керкаи. Утверждают, что член ордена иезуитов.
Гуркин кивнул и добавил:
— Во время войны они часто появлялись в рабочих общежитиях. Прозрачно, намеками, чтобы в случае чего суметь открутиться, агитировали против немецкой оккупации. А теперь вот тоже пытаются проникнуть в рабочие общежития, используя, так сказать, свой прошлый антифашистский политический капитал. Вам известно?
Я промямлил что-то невнятное.
— Для чего это им, подумайте.
Я подумал, Вспомнил, как в Латвии мы в свое время с определенным прицелом создавали вроде бы совершенно безобидные литературные или спортивные кружки на небольших фабричонках, предприятиях на дому, в мастерских.
— Зацепиться. Изучить материал. Наметить подходящих людей. А вот с какой целью?
Подполковник Гуркин снова кивнул:
— Вопрос хороший... Знаете что, оставьте на время ваших прогрессивных мальчиков и девочек...
Я протестующе взмахнул рукой.
— ...и девочек, — повторил он, не повышая голоса. — И займитесь одним только КАЛОТом. Ну для равновесия еще и черкесами[1]. Браунинг у вас с собой?
Я гордо похлопал по заднему карману брюк. Свою легкую трофейную пушку я всегда таскал с собой.
— Пусть отдохнет у меня на полке в сейфе, — подполковник кинул на стол связку ключей. — И подумайте, как сделать, чтобы узнать побольше, а обещать поменьше. Ну, давайте не поскупимся, выделим им рулон бумаги — на бумагу они все падки. И сколько захотят брошюр о нашей молодежи.
Я встал:
— Разрешите идти?
— Но только не туда. К себе в келью. Посидите, продумайте все до мелочей, а завтра с утра — с богом!..
Патер Керкаи оказался человеком средних лет. Был он до того худ, что при взгляде на его узенькое клином личико, кругленькие, как шарики, блестящие глазки под стеклами пенсне, миниатюрные ручки с младенческими пальчиками, на все затянутое в зауженную сутану тельце невольно закрадывалась мысль: не начинают ли на складах всемогущего творца понемногу иссякать запасы человеческого сырья.
Меня патер приветствовал с такой порывистой радостью, что, казалось, встретились два брата после долгой-долгой разлуки.
Я решил повести разговор по-русски.
— Нем, нем! — радостно улыбаясь, замахал он своими ручонками. — Нем иертем оросул[2].
А у меня между тем имелись совершенно точные сведения, что патер Керкаи бегло говорит по-словацки и при желании можно без особого труда понять друг друга.
Значит, нет такого желания.
— Неметул?[3] — спросил я.
Опять умильная улыбка и торопливые взмахи руками. И такая же ложь: не мог, ну просто не мог патер Керкаи, выпускник духовной академии, совсем не говорить по-немецки.
Я пожал плечами. Сижу жду. Он хозяин, к нему явился гость, пусть он и выкручивается. Раскрывать свое знание венгерского языка не буду: это я твердо решил вчера, во время детального обдумывания своего предстоящего поведения в КАЛОТе. Кое-какого преимущества можно таким образом добиться. Выйти вперед на полкорпуса.
Наконец он поднял пальчик: есть, мол, идея. Просеменил в соседнюю комнату и вернулся с невысоким крепышом лет сорока, показывавшем в демонстративной улыбке два ряда великолепных крупных, один к одному, зубов. Как я потом узнал, что был заместитель Керкаи по организационным вопросам Шандор Медьяши. Тоже, как говорили, иезуит, но по каким-то конспиративным соображениям оставленный вне церкви, на штатской, так сказать, службе.
Он хорошо говорил по-немецки. Так и пошел у нас разговор. Я спрашиваю на немецком, обращаясь к Медьяши, он переводит на венгерский. Патер Керкаи медленно, осторожно, обсасывая каждое слово, хотя речь шла о самых обыденных вещах, складывает в куриную попку пухленький ротик и выдает несколько коротких венгерских фраз. Медьяши переводит.
А я ведь не прогадал со своей тактикой! Мое «незнание» венгерского языка довольно быстро стало давать результаты.
— Он спрашивает, работаем ли мы еще с кем-нибудь, кроме учеников гимназии?
Патер Керкаи морщит лоб:
— Нет. Иногда только по вечерам в клуб заходят всякие случайные люди. Просто с улицы. Мы даже не знаем, кто такие. Залетят на огонек и тут же улетят.
— Может, сказать ему о рабочих с Чепеля?
— Переводите только то, что я говорю, — и ангельски улыбается.
Ага! Значит, не следует мне знать о рабочих.
А потом пошел у нас хороший такой нейтральный доверительный разговор об архитектурных памятниках, уничтоженных в боях, о тяжело восстанавливающейся из руин промышленности.
И в завершение:
— Как интересно было познакомиться с таким интеллигентным молодым русским офицером!
А когда я выдал насчет приготовленного для них подарка — нескольких сотнях брошюр на венгерском языке о жизни советской молодежи, восторгам вообще не было конца:
— Это нам так поможет!
Про рулон бумаги я решил пока умолчать.
Оба они, улыбаясь и часто кланяясь, как китайские болванчики, проводили меня до самого выхода на улицу, Патер Керкаи, ослепительно улыбаясь, сказал на прощанье:
— Надеюсь, мы будем часто иметь честь видеть нашего гостя. Переведите, Медьяши.
Медьяши переводит слово в слово.
— Очень часто, — простодушно заверил я.
— Нам так приятно, так приятно!
Уж чего они наверняка не ждали, так это моего появления в тот же вечер в клубе КАЛОТа, Улыбчивый патер, правда, отсутствовал. Но редкой красоты зубы Медьяши весь вечер сияли рядом со мной. Он знакомил меня с любым по моему выбору и добросовестно переводил. Один лишь раз Медьяши отступил от программы и, глядя на меня большими честными глазами, сказал по-венгерски выбранному мною собеседнику, значительно постарше мальчиков и девочек, которые занимались кто чем — пинг-понгом, шитьем, веселой болтовней в дружеском кружке:
— Полное внимание: советский офицер! — и продолжал по-немецки: — Я ему сказал: вы наш почетный гость. А это адвокат Керекеш. Наша молодежь иногда получает у него консультации по своим специфическим вопросам.
— Как заработать без подготовки единицу[4] на экзамене?
Керекеш сдержанно рассмеялся. Выправка у него была хоть куда.
— Это они и без консультации умеют, — сказал на чистом немецком и добавил серьезно: — Я консультирую молодых рабочих по вопросам трудового законодательства. Столько новшеств, сам едва успеваю быть в курсе.
Медьяши, не забывая показывать зубы, нервно засучил ногами.
«Почему они так не хотят, чтобы я знал про рабочих? Ведь Венгрия католическая страна, и почему такая организация, как КАЛОТ, не имеет права уделять внимание также и рабочим-католикам?» .
На другой день наша милая секретарша Зоя довольно долго продержала меня утром у двери подполковника Гуркина. Раньше такого не случалось.
Наконец от него вышел какой-то полковник и я, уже порядком перенервничавший, был допущен.
— Доброе утро, — Гуркин, как всегда, вежливо поднялся с кресла, пожал руку. — Садитесь, рассказывайте.
Рассказ мой был короток: хитрят и скрывают. Особенно насчет своих связей с рабочей молодежью.
Я изложил наши беседы почти дословно. Гуркин непривычно долго молчал, покачиваясь на задних ножках кресла.
— Вот только что от меня вышел работник СМЕРШа. Вчера поздно вечером на Керенде[5] опять убили двух наших офицеров. Снайперы с крыши. Одного удалось свалить автоматными очередями. Но ни документов, ни характерных деталей в одежде, вообще ничего примечательного. Полковник приходил посоветоваться. У них косвенные данные насчет КАЛОТа. Косвенные, — подчеркнул он.
— Не знаю, как насчет убийств. Но что-то у них не в порядке.
— Придется снова к ним. Возьмите мою машину, отвезите брошюры. А вечером опять в клуб.
И вновь ослепительные улыбки, и вновь крепкие дружеские рукопожатия. И сам патер Керкаи в клубе. Оказывается, вчера он отсутствовал по причине затяжного богослужения в церкви,
И так почти две недели. Я даже три или четыре раза заходил по приглашению Медьяши на чашечку кофе к нему домой и столько же раз приглашал его к себе.
Я не скрывал, где живу, он знал, где наше учреждение.
Патер Керкаи с извиняющейся улыбкой все время ссылался на сильную занятость пасторскими делами,
А убийства офицеров в Будапеште продолжались. Иногда на Керенде. Иногда на окраинах. Чаще всего злобно, хитро, с предварительной слежкой, с заранее обдуманными путями отхода.
Поделиться книгой: