Страсти

- Говорю, подойди ближе.

Он шагнул к ней.

- Я султанша этой земли.

- Прости, женщина, за мою обшарпанность. Казак душа правдивая, сорочки не имеет.

Она повторила:

- Я султанша этой земли. Турецкой земли.

Это он услышал. С сожалением промолвил:

- Встряхнуть бы ее всю нещадно. Жаль, не вышло.

Роксолана упорно пробивалась к его сознанию:

- Я султанша.

Лишь теперь он спохватился:

- О! Почет! Почет и позор!

- Но в моих жилах течет кровь такая же, как и в твоих.

- Черт тебе брат, а Люцифер дядька, вельможная женщина!

- Я не хочу слушать твоих оскорблений. Но прошу тебя внимательно выслушать меня. Ты видишь, сюда прибыл сам великий султан Сулейман, перед которым дрожит полмира.

- А я из той половины, которая не дрожит!

- С нами наш сын Баязид и наша дочь Михримах.

- Вон то малое да плюгавое?

- Великий султан и я отдаем тебе свою дочь в жены.

- Из кандалов да в родичи? Черт ему и рад!

- Не прерывай, когда говорит женщина.

- А чтоб тебе!

- Тебя сделают пашой.

- А что это такое?

- Дадут тебе санджак окраинный на Днепре или на Днестре. В Очакове или в Аккермане.

- Провались они все в сырую землю!

- Дадим тебе воинов. Будет у тебя большая сила. И за все это будешь защищать нашу землю от крымчаков.

Байда насторожился:

- Какую землю? Чью?

- Нашу. Украинскую.

- Да она ведь не ваша и никогда вашей не будет!

- Моя земля. Такая же, как и твоя. Сказала уже тебе, что я с Украины.

- Почему же не защитила до сих пор Украину, коли так? Почему допустила, чтобы орда вытаптывала маленьких детей?

- Не могла. Не было возможности. Боролась за себя.

- За себя? Ну!

- А теперь надумала с тобой.

- А если бы меня не было? Если бы тот утопленник не обманул меня да не поймал?

- Тогда и не знаю.

- И как же все это мудрено, хитро, черт его побери: и султанская дочь, и паша, и войско, а ты лишь стой да охраняй свою землю. Что же я должен за это? Сорочку последнюю? Так уже содрали! Шаровары эти кожаные? Так и они турецкие, потому как содрал их с турецкого хозяина галеры. Что же тогда?

- Должен ты сменить веру.

- Отуречиться и обасурманиться? Да пусть меня сырая земля не примет!

- Я прошу тебя, рыцарь, именем нашей земли прошу!

Байда резко шагнул на маленькую Роксолану, словно хотел задушить эту слабую женщину.

- На веру твою поганую, на всех вас! - И плюнул ей под ноги раз и еще раз.

Роксолана вскрикнула и отпрянула. Но не от разъяренного казака, а от холодного голоса, который твердо прозвучал из-за шелковых занавесок султанской лектики:

- Эмир батишахум! Ченгеллемек!

Приказы султана выполнялись немедленно. "Эмир батишахум!" - "Вяжите его!" - и вокруг Байды моментально закипело, забурлило. Даже имамы подступили ближе, с удовольствием повторяя слова султана, ибо они были словно прочитаны из книги книг - Корана: "Возьмите его и свяжите!.. Ведь он не верил в Аллаха великого..."

Но не от этих слов вскрикнула Роксолана. Не они были страшными. Связанного можно развязать. Заточенного освободить. Но мертвого не воскресишь. Никогда, никогда.

А "Ченгеллемек!" означало: "Повесить на крюке!" И нет спасения. Байду связали сыромятью и потащили прочь. И без промедления отвезут на Галату, и бросят с высокой башни, в стенах которой торчат огромные ржавые крюки, и он будет мучиться на одном из них день, и два, и три, и уже не снимешь его оттуда, ибо все равно умрет, погибнет, крюки эти - конец. Боже, боже, зачем он так, зачем плюнул ей под ноги, а если уж и плюнул, то лучше бы в лицо, она для этого еще и яшмак приоткрыла бы. Так ей и надо, так ей и надо...

Роксолана обессиленно покачнулась, будто сломалась. Здоровенные евнухи, что несли лектику, подхватили султаншу, помогли ей сесть рядом с Сулейманом. Тот махнул, чтобы шли к карете. Всё молча. Не обмолвился с Хасеки ни единым словом, ни единым звуком. Она с ним тоже. Не умоляла о милосердии для неразумного казака, не просила и не требовала ничего. В постели, в объятиях, наедине со звездами и темнотой, могла просить у него хоть целый мир, обнимая Сулеймана руками ласковыми, как шелк, превращая султана в раба. Но все это тайком, скрытно, в своих женских владениях, на ложе своей любви и позора, а не на людях, не при визирях, при муфтии, при имамах и янычарах. Здесь султан должен быть неприступным даже для нее, здесь всемогущий повелитель только он, единственный и всегда, и пусть верят в это все, и прежде всего он сам. А она? Должна была бы упасть перед ним на колени, рыдать, биться о грязный камень, вымаливать помилование для того рыцаря, для самой себя, для своего народа - и не могла. "Народ мой, прости меня, хотя и не можешь! Потому что я уже отуречилась, обасурманилась, погрязла в роскоши и лакомствах турецких!"

И все же должна была заплакать, хотя бы в карете, где никто не мог видеть. Но она сидела с сухими глазами. Выпрямившаяся, закостеневшая, будто и не дышала. Султанши не плачут. А она оставалась султаншей. Потому что были у нее еще сыновья. Не сдержишь слез - накличешь лиха на себя.

Сулейман читал суру аль-ихляс из Корана. Очищение. Повторял стихи суры множество раз. Потом глухо промолвил:

- Я велю отпустить всех, кто был с ним. Этого уже не вернуть, а они пускай возвращаются на свою землю.

Роксолана горько вздохнула.

- Что же возьмут с собой? Разве лишь песню о мужественном Байде? "Ой, п'е Байда мед-горiлочку, та не день, не нiчку, та й не в одиночку. Прийшов до нього сам цар турецький: "Що ти робиш, Байдо, Байдо молодецький? Кидай, Байдо, байдувати, бери мою дочку та йди царювати".

У древних греков было: тем, кто пропал без вести, кого поглотили волны океана или огнедышащие вулканы, разорвали дикие звери, исклевали хищные птицы, всем этим несчастным сооружали кенотафы, могилы без тела, потому что тело - это огонь, земля или вода, а душа - это альфа и омега жизни, и для нее следует возвести святилище. Пусть будет святилищем бесстрашному Байде песня, начатая им самим, продолженная, может, и ею, законченная ее народом, который навеки сохранит мужественного казака в своей памяти. Так дух убитых воскресает и побеждает убийц. Тело куда толкнешь, туда и склонится, а дух выстоит. Вот сила и бессмертие духа! А тот, кто убивает других, убивает прежде всего себя. Медленно, жестоко, неминуемо.

У султана и в помыслах не было, что в голове Роксоланы клубятся такие безжалостные мысли. Напыщенный от самодовольства, упивался своей властью, своим могуществом, наверное, жалел, что сейчас все это может проявлять лишь перед одной женщиной, хоть и самой дорогой, поднятой выше всех.

- Пусть эти люди возвратятся в свои степи и расскажут всем, сколь неприкосновенна священная особа султанши.

- Моей особе ничто не угрожало, мой султан.

- Я должен был защитить твое достоинство.

- Но не ценой же чьей-то жизни! Разве я просила когда-нибудь столь высокую цену, ваше величество?

Он не слушал ее.

- Ты хотела просить о Михримах.

- Мне кажется, что это было много тысяч лет тому назад. И уже прошло время. И теперь поздно и безнадежно.

- Но ты хотела, чтобы мы выдали ее за славянина.

Вздрогни - и не станет мечты. Вся жизнь содрогание. Как она ненавидела этого человека! Непередаваемо и безгранично ненавидела и в то же время навеки была прикована к нему золотой цепью. Как в легенде о сотворении мира. Боги свесили с неба золотую цепь, чтобы соединить навсегда небо и землю. Так соединены и мужчина с женщиной. Золотая цепь похоти, продолжения рода, вечности. Любить и молчать - как это тяжко. Но во сто крат тяжелее ненавидеть и не иметь возможности, не сметь высказать свою ненависть!

Все же сегодня она не могла сдержаться. Хотя чувство убито, может, и навсегда, еще осталось место для слов. Словами не своими, а взятыми из священной книги ответила Сулейману, не скрывая горечи в сердце:

- "А если кто из вас берет их к себе в друзья, тот и сам из них".

Стояло за этими словами все: и ее происхождение, и дикая тоска о прошлом, о родном крае, о народе своем, но одновременно и намек на темные слухи о происхождении Сулеймана от сербки, на его османскую неполноценность и даже случайность на троне.

Однако султан сделал вид, что не понял намека. Он был упрям в своих намерениях, не привык слушать ни советов, ни возражений, начав что-нибудь, не останавливался, пока не заканчивал. Так вот, начав речь о Михримах и дав Роксолане понять, что прислушивался к ее словам, когда обращалась она к Байде, прислушивался, и не пропустил ни единого слова, и все понял, теперь должен был договорить сам.

- Я подумал, - твердо промолвил Сулейман. - Пусть это будет Рустем-паша.

"Ой, доченька моя! Как ты пригнула меня к земле! Ты-то и лишила меня покоя! Хотела отомстить тобой за свое рабство и неволю вечную, а отомстили мне. Неужели всегда так будет?"

Роксолана никогда не ждала от султана такой, можно сказать, легкомысленной торопливости, еще меньше ожидала она услышать имя вчерашнего султанского имрахора, этого человека, который только и способен научить ее и ее дочь ездить верхом на конях и гениально браниться. Сама же подала мысль султану о том, чтобы вернул Рустема в столицу, сама и каялась, когда увидела, как неуклюжий босняк изо всех сил проявляет старательность и предупредительность, чтобы пробиться в диван, расталкивая локтями визирей. И смерть Байды, этого святого рыцаря, разве не на совести Рустема? А теперь султан хочет сделать его своим зятем.

- Ваше величество, но он ведь болен!

- Болен? Никто мне об этом не говорил.

- Вспомните, какое у него лицо. Он похож на мертвеца. На утопленника.

- Кто присматривается к лицу мужа? Ведь сказано: "...что скрывают их груди и что обнаруживают". Рустем-паша верный. Может, есть более способные, но высокие способности не всегда ходят в паре с послушностью и верностью.

- Женское чутье подсказывает мне, что Рустем-паша безнадежно болен. Может, у него неизлечимая язва и он истекает кровью. С каждым днем становится все бледнее, даже синий, так, будто из него по ночам высасывают кровь какие-то страшные чудовища.

- Я велю проверить, - сказал султан так, будто этим и исчерпывалось все дело. Мнения Роксоланы не спрашивал, будто Михримах и не ее дочь и сама она не его жена, не султанша. Но после того, как не смогла спасти Байду, которого, быть может, сама и погубила своим отчаянием, Роксолана стала равнодушной ко всему, даже к собственным детям. Разве не все равно? Рустем - пусть Рустем. По крайней мере человек не криводушный, а открытый, иногда даже по глупости, не скрывает, что верит в хитрость, силу и жестокость и в то, что все должен делать сам. Этот укусит и еще пальцем ткнет в то место, где укусил, но не будет ластиться, как хитрая собачонка, с таким легче.

Спустя несколько дней Сулейман сказал Роксолане, что в постели Рустема слуги нашли вошь. От безнадежно больных людей вошь удирает. Значит... Султанша брезгливо поморщилась. Не хотела больше слушать об этой грязи. Но султан, судя по всему, решил во что бы то ни стало отомстить ей до конца за приключение с казаками, безжалостно промолвил:

- Будет лучше, если о нашей воле известишь Рустем-пашу ты, моя Хасеки.

- Но это ведь ваша воля, мой повелитель.

- Наша, - с ударением сказал Сулейман. - Точно так же, как принцесса Михримах наша дочь.

- Я приму Рустем-пашу, - склонила голову Роксолана.

Для большего унижения босняка она велела кизляр-аге Ибрагиму и всем своим евнухам не отходить от нее в течение всего разговора с младшим визирем. Приняла того холодно, не скрывая насмешки, долго рассматривала его высокий визирский тюрбан с бриллиантовым пером, нарочито принюхивалась к его надушенным одеждам, даже поинтересовалась, какими бальзамами удается ему забивать острый дух конюшни, но понурый босняк не обратил внимания на все насмешки, спокойно сидел напротив султанши, запускал крепкие пальцы в золотые блюда с плодами, вкусно чавкал, облизывал усы.

Роксолана встала. Вскочил на ноги визирь. Властным голосом султанша уведомила его о высокой воле падишаха.

Рустем упал на колени. Промолвил то ли взволнованно, то ли с насмешкой:

- Мне сегодня снились ароматы, ваше величество. Теперь я очутился среди них. Да продлит аллах ваши дни и дни великого султана, и пусть над вашими днями всегда светит солнце. Несправедливость и зло, которые я содеял, вы заменили добром. Молюсь на вас и навеки раб ваш, ваше величество.

- "Намаз ягана чикмаз" ("Лицом к пустыне не молятся"), - бросила Роксолана.

- Разве вы пустыня? Что может быть более наполненным всем самым дорогим, чем вы, моя султанша!

- Буду рада, если дашь подтверждение своим словам. Его величество султан через месяц устраивает торжественный сюннет шах-заде Баязиду и Джихангиру, во время сюннета состоится также ваша свадьба с принцессой Михримах. Мы позаботимся, чтобы это сурнаме превзошло все известные до сих пор.

Рустем понял: судьба связывает его с младшими султанскими сыновьями. Кто из них будет султаном - Баязид или Джихангир? Кому начинать служить уже сегодня? Поднял от ковра напряженное свое, безрадостное даже в такую минуту лицо, посмотрел на Роксолану и острым своим разумом понял: ей!

ЗАКОНЫ

Еще никогда Османская империя не была такой огромной. В наследство Сулейману достались Анатолия и Румелия, Сирия и Египет, Мекка с Мединой и Греция, теперь стал он властелином Венгрии и Паннонии, Черного моря, Армении, Грузии, Ирака, Йемена, всей Северной Африки, до самого Марокко, его царство охватывало почти все Средиземное море, простиралось до Каспия, Персидского залива и Красного моря. Неограниченная власть, которой обладал султан над войском, помогала ему побеждать всех своих врагов, держать в послушании народ собственный и все завоеванные земли. В одной руке сабля, в другой - закон. Сулейман был убежден, что истина - только одна и он ее пророк, мир порочен, и его долг обновить, очистить и спасти его. Недаром ведь в Коране записано, что весь мир разделен на дар аль-ислам - страны ислама - и дар аль-хард - страны войны. Непрестанно и неутомимо должны были идти сыновья ислама на страны войны, завоевывать, и покорять их, и наводить там порядок. А порядок - это законы, это обычаи и установления, от соблюдения которых никто не может уклониться. Железный порядок, выработанный в течение целых столетий владычества, да еще и умноженный на тысячелетний опыт кочевых орд, где все было целесообразно, где удерживалось только полезное и нужное, а все несущественное, обременительное, вредное отбрасывалось последовательно и жестоко, неминуемо должен был привести к тому, что Османская империя своей прочностью превосходила все известное в деяниях человечества. Все должно было соответствовать своему назначению в этом государстве. От султана до самого последнего раба, до самого препаршивого пса, который плетется за караваном.

Система провинностей и признания была столь запутанной, что человеческие существа, напуганные и обезличенные, чувствовали себя такими ничтожными и бессильными, как муха в паутине. Тут действовала доктрина, которую провозгласил некогда еще Платон, - о необходимости в государстве гонений и издевательств. Человек сам по себе не представляет собой никакой ценности. Главное - государство, которому должно подчиняться все живое и неживое. Рождаются дети, строятся города, погибают герои, реки текут, леса шумят, травы зеленеют, колосятся хлеба, солнце сияет, луна светит - все для государства.

Султан вел свое войско на запад, на юг, на восток, торжественно провозглашая при этом, что несет новым землям, лежащим словно бы в оцепенении, законы, законы и законы. Предусматривается ли война каким-нибудь правом, это никогда его не интересовало. Война просто начинается, вот и все. Справедливость должна опираться на силу. Бессильные должны принимать законы великих с благодарностью и покорностью. Каждой земле, краю, провинции, местности, каждой группе верующих, племени, ремесленникам и земледельцам - свой особый закон, именуемый решительным словом "канун".

Еще в начале царствования Сулеймана нишанджия Сейди-бег сложил "Канун-наме султана Сулеймана", почти целиком переписав эту книгу из "Канун-наме" Мехмеда Фатиха, завоевателя Царьграда, служившего Сулейману самым высоким образцом. Потом великие муфтии Али Джемали и Кемаль-паша-заде пополнили Сулейманову книгу законов, а его последний великий муфтий Мехмед Абусууд, который удержался при султане до самой его смерти, вместе со своим падишахом неутомимо дополнял и уточнял "Канун-наме", так что Сулейман вошел в историю под именем Кануни, то есть Законодатель.

Почти тысячелетняя мудрость собрана была в праве, утверждаемом Сулейманом. Мудрые объяснения правил шариата имама Абу-Ханифы, гробницу которого отыскал и восстановил Сулейман во время завоевания Багдада, учеников Абу-Ханифы Абу-Юсофа и Шейбани, "Мохтасар" багдадца Кодури, "Хидайе" Бурханеддина Маргианского, "Мольтан аль-абхор" Ибн-Ибрагима Халебского - на эти великие и мудрые собрания опирался султан, в каждом своем фирмане непременно отмечая, что фирман согласован с шариатом и ранее утвердившимися канунами. Одновременно он понимал, что людей следует успокаивать не столько справедливыми законами, сколько обещаниями создать эти законы, ибо обещание всегда привлекательнее действительности. Для бедных закон - это утешение в тех бедах, которые возникают от силы и гнета. Для завоеванных это обещание, что новые властители будут милостивее предшествующих.

В законе либо божество, то есть предрассудки, либо насилие, то есть завоевание народов огнем и мечом. Царство аллаха достигается терпением, земные царства завоевываются силой. Умело смешать нужные султану законы с обычаями, полезными для жизни людей, - это дает обманчивое ощущение справедливости, как говорится в поговорке: "Обещать свечи всем угодникам, чтобы избавиться от напастей". Обычаи оставались неизменными, кануны множились. Султан не отменял прежних законов, а неутомимо выдумывал новые, будто стремясь утвердить истину, что когда невежество царит в обществе, а беспорядок в умах, тогда законы плодятся с такой силой, что их невозможно не только применять и выполнять, но даже прочитывать. Только черный люд и мелкие собственники подчиняются закону. Богатые руководствуются собственными благами, а не законами.

Государство ослабевает из-за живучести зла. Люди на первых порах считают его бесконечным, но достаточно им один раз найти выход, и уже невозможно их остановить. Государство, безгранично разрастаясь, одновременно ослабляется. А человек? Любое величие относительно. Кто захватывает львиную долю, озлобляет и вооружает против себя всех остальных.