Две сестры

— Ребенка… — шепотом сообщила Лизавета.

— Какого ребенка? Откуда? Зачем?

— Подождите, Дашета… Я вам все расскажу… Это такой ужас!.. Вы ничего подобного представить себе не могли… Лизаветушка, ставь скорее самовар!

Марья Степановна пронесла ребенка в кухню… Лизавета уступила ему свою кровать. Мальчик так жалобно стонал, что на него нельзя было смотреть без слез. Он был худ, как скелет, весь в синяках и в грязи, волосы его были всклокочены и спутаны, как войлок.

Дарья Степановна смотрела на него брезгливо.

— Какой он грязный! Ах, какой он грязный! — Говорила она, закрывая глаза.

Прерывающимся голосом, плача и охая, рассказала Марья Степановна сестре, как они нашли ребенка, как его мучил дворник, и все, что произошло на дворе.

— Не я ли вам говорила, Машета, что все мужчины — само ничтожество?

— Такие звери-люди встречаются, слава Богу, не часто. Они будут наказаны и правосудием и Богом, — возразила сестра.

— Теперь, Машета, ложитесь спать. Вы намучились и озябли.

— О нет! Я не лягу. Я обстригу мальчику волосы и сделаю ему теплую ванну.

— Завтра сделаете. Ложитесь теперь… Нельзя же всю ночь не спать и маяться.

— Нет, нет… Ребенок в ужасной виде. Я вымою его и сделаю, что возможно. Сейчас жиличка принесет ему белья.

— Только, Машета, не трогайте корыта моих собак.

Марья Степановна укоризненно взглянула на сестру и ничего не сказала В это время а дверь раздался стук, и она поспешила отворить жиличке.

VI

Новый жилец в квартире барышень Носовых

Новый жилец в квартире барышень Носовых невольно изменил течение их тихой жизни. У Марьи Степановны прибавилось много забот, хлопот и положительно не было свободной минуты. Несмотря на это, на ее холодном, строгом лице часто мелькало тихое довольство и даже радость, иногда же выражались такая тревога и страх, точно она дрожала за жизнь кого-нибудь близкого и дорогого.

Первое время Марья Степановна и Лизавета не отходили от мальчика. Он тяжело заболел и был очень слаб. Старуха Лизавета, вспоминая своих покойных деток, немало поплакала над чужим ребенком.

— Сиротинка ты мой злосчастный! Горе ты мое, гореванье! Злые люди хотели тебя извести… — причитала старуха, нежно ухаживая за больным ребенком.

Дарья Степановна постоянно хмурилась, раздражалась и капризничала.

Больного мальчика было не слышно; он не произносил ни одного слова, ничего не просил, ни на что не жаловался, никто не видел на его лице улыбки. Мог ли улыбаться ребенок, когда вся его жизнь была одно непрерывное страдание!

Жильцы и знакомые Носовых принимали в мальчике большое участие, приносили ему гостинцев и игрушек, но он ни до чего не дотрагивался.

Через Лизавету Марья Степановна узнала, что ребенка зовут Петей и что ему сень лет. На вид ему нельзя было дать более трех-четырех — так он был тщедушен, мал и худ.

На другой день после того, как Петю отобрали от его учителя и спасли от смерти, когда мальчик лежал, казалось, в забытьи, Лизавета шепотом сообщила старшей барышне, что новый дворнике женою куда-то скрылись и их не могут найти.

Едва она успела произнести слово «дворник», как Петя вскочил, глаза его широко раскрылись и выразили такой ужас, как будто он увидел страшное чудовище. Он порывался бежать, плакал и кричал: «Боюсь!.. Не бей!.. Пусти!.. Не буду!.. Боюсь… Не бей!..» Марья Степановна и Лизавета едва успокоили его, едва уложили в постель. Он упал на подушки обессиленный, весь в поту, и долго еще плакал, повторяя несвязные слова.

С тех пор они избегали произносить при мальчике два слова: «дядя» и «дворник». Эти слова, случайно сказанные, производили на ребенка тягостное впечатление и делали его точно сумасшедшим. Бедному мальчику, вероятно, представлялся его мучитель и все, что он выстрадал.

Дарья Степановна с самого появления мальчика в их квартире ходила сама не своя: она хлопала дверьми, двигала громко мебелью и отвечала всем резко и сердито.

Наконец она не выдержала, вошла к сестре и спросила ее:

— Что же. Машете, вы намерены делать с мальчиком?

Марья Степановна так переконфузилась и покраснела, точно ее поймали на месте преступления.

— Право, не знаю, Дашеточка! Пусть он сначала поправится-Там видно будет…

— Вы держите его уже две недели… По-моему, он совсем поправился и даже растолстел. Теперь следует разыскать каких-нибудь родственников и отдать.

— Ни за что? Ни за что! — горячо отвечала Марья Степановна.

Дарья Степановна приняла грозную позу, пристально посмотрела на сестру, как будто хотела узнать ее сокровенные мысли, и проговорила, резко отчеканивая каждое слово:

— Уж не себе ли вы хотите оставить это сокровище? Так знайте, я этого никогда не допущу. Никогда!

— Зачем загадывать вперед, Дашета… Пусть поправится мальчик, — он так слаб, что и ходить не может… Во всю свою жизнь вы не испытаете сотой доли тех страданий, которые он вынес за какие-нибудь семь лет… Это ужасно.

— Фантазируете вы, Машета… Начитались разных книжек о добродетельных женщинах и хотите подражать. В жизни это и смешно и глупо!

— Ну, что же тут смешного и глупого? — спросила Марья Степановна.

Сестра ее рассердилась.

— Жили мы спокойно и счастливо. Теперь же в доме ни согласия, ни покоя, ни порядка… из-за какого-то нищего мальчишки!

— Ведь держите же вы. Дашета, собак… Любите и балуете их… Я же ничего не говорю… — заикнулась было Марья Степановна.

— Вот тоже сравнили! — взвизгнула Дарья Степановна. — Разве можно сравнивать собак и ребят? Скажите, кому мои собаки мешают? Кому они отравляют жизнь? Кому? Да я своего Бобика ни на одного человека не променяю.

— Ах, Дашета, что вы это говорите? Хорошо, что вас никто не слышит… Каждый мог бы подумать, что у вас черствое и злое сердце…

Дарья Степановна заплакала.

— Вот до чего я дожила! Родная сестра, которую я так обожала, говорит мне такие слова, такие слова, каких я вовек не слышала! Ах, я несчастная! Из-за мальчишки страдаю, — отчаянно выкрикнула Степановна и ушла, хлопнув дверью.

VII

Тяжелое время

Почти пятьдесят лет прожили сестры вместе, но таких ужасных дней они и представить себе не могли. Так тяжело было и как-то душно в их квартире, точно собиралась гроза.

Прошел месяц с тех пор, как Петя был взят Марьей Степановною. За последнее время он стал понемногу поправляться, стал даже сидеть в постели. Но его по-прежнему не было слышно. Этот ребенок был точно затравленный зверек. Он смотрел на всех испуганно, боялся даже есть, а если он замечал, что на него смотрят, То прятался под одеяло.

— Петюшка, хочешь поесть, мой соколик? Я тебе молочка с булкою дам — беспрестанно предлагала ему Лизавета.

— Нет, — едва слышно шепнет мальчик к потупит голову.

— Петечка, ты что так тяжело вздыхаешь? У тебя болит что-нибудь? — спросит заботливо Марья Степановна.

— Так… — тихо ответит ребенок, прячась под одеяло.

Но, заслышав сердитые крики Дарья Степановны, он испуганно дрожал и дико опирался на дверь.

— Не бойся, родненький, — говорила Лизавета. — Барышня ничего тебе не сделает. Она так кричит. Уймется… Не обидит тебя.

— Дашеточка, пожалуйста, не кричите так: Петя ужасно пугается! — умоляла Марья Степановна.

— Какое мне дело до вашего Пети! Навязали мальчишку на шею и думаете, что все будут по его дудке плясать и на цыпочках холить… Я у себя в квартире знать никого не желаю!

— Ведь он болен… Он перепуган… Пожалейте… Вот погодите, поправится, тогда…

— Я давно это слышу, — сердито перебивала сестру Дарья Степановна. — Мне все это надоело! Вы и Лизавета помещались с вашим Петей… Все знакомые смеются.

— Над чем же тут смеяться? — с горечью спрашивала Марья Степановна.

— Выбирайте или меня, или вашего мальчишку! Вместе мы жить не можем!

Марья Степановна спешила скрыться и не отвечать на такой щекотливый вопрос.

Тучи все сгущались, и гроза надвигалась.

Однажды утром Дарья Степановна, вставшая в самом скверном расположении духа, позвала к себе Лизавету.

— Лиза, я уезжаю! — сказала она нарочно очень громко.

— Да что же это вы, барышня?! Что вам на ум взбрело, прости Господи? Опомнитесь! Ну, куда вы поедете?

— Нет, нет! Тут жить невозможно… Сестра родная променяла меня на первого нищего… Да и ты тоже хороша! Собирай, Лиза, мои вещи. Принеси на кладовой сундуки.

— Полноте, барышня, народ-то смешить… Грешно на младенца такую ненависть иметь… Господь вас накажет.

— Молчи, Лизавета. Снимай мои занавески… снимай картины. Собери мое белье! Я уезжаю.

Больной мальчик, лежавший на кухне, все это слышал; умоляющими глазами, полными слез, смотрел он то на Лизавету, то на Марью Степановну.

— Не бойся, Петечка, тебя никто не обидит. Тетя добрая, хорошая… У нее голос такой громкий, — успокаивала его Марья Степановна.

— Покушай кашки, родной. Я тебе сладкую кашу сварила… Ужо гостинца куплю, — говорила Лизавета и гладила мальчика по голове.

Он смотрел на них серьезно и молчал. Дарья Степановна перевернула всю квартиру вверх дном. Она поминутно входила в комнату сестры говорила слабым голосом:

— Сестра, разделите серебро, которое осталось после наших покойных родителей.

Дарье Степановне казалось невозможным называть теперь Марью Степановну иначе.

— Что вы делаете, Дашета? За что вы меня так обижаете? Побойтесь Бога… Я вас люблю и ни на кого вас не променяла… Что вам сделал невинный бедный крошка? — плакала Марья Степановна.

— Я не останусь! Пусть все видят, что вы меня выжили из родительского дома!.. — Дарья Степановна тоже всхлипывала.

— Я вас не выживаю… Мне очень тяжелы эти неприятности. У меня все сердце выболело. Но я не в силах выбросить беззащитного ребенка, как щенка… Да и щенка-то жаль… Господь не простят мне этого…

Дарья Степановна уходила в слезах. Через несколько минут она появлялась снова и снова говорила слабым голосом:

— Сестра, вы трюмо себе оставляете или мне отдадите?

— Берите, Дашета, все, что хотите… Мне ничего не надо… Выбирайте любое в квартире.

Лизавета была очень недовольна своей младшей барышней и, умудренная годами, шепотом наставляла старшую:

— Вы не поддавайтесь, барышня. Она уходится. Куда ей уехать-то! Так только шумят.

— Ах, Лизаветушка, я совсем измучилась от этих неприятностей, сердце так и ноет. Не знаю, что и делать… И сестру жаль… и Петю жаль…

— Ничего, барышня, не поддавайтесь. Соблюдайте свою амбицию… Уж верьте мне — лучше будет… Не вышвырнуть же ребенка в угоду ей… Да храни Бог! Я женщина простая, и то бы этого не сделала…

Однажды Дарья Степановна ушла с утра и долго не возвращалась. Марья Степановна очень тревожилась, плакала, даже ходила сестру искать.

Дашета вернулась только к обеду и позвала в свою комнату Лизавету.

— Лизонька, я нашла себе квартиру. Две комнаты. Конечно, так жить, как жила, не могу.

— С чего вы это, барышня, такие глупости затеваете? — упрекнула ее Лизавета.

— Скажи, Лиза, ты со мной пойдешь или с сестрой останешься? Может, ты тоже без мальчишки жить не можешь? — едко спросила Дарья Степановна.

— Я век жила по правде, так и буду жить, — уклончиво отвечала старуха.

— Нет, скажи, Лиза, ты кого выбираешь? Меня или сестру?

— Да что вы, барышня, пристали ко мне? Глаза бы мои не смотрели на ваши раздоры… Возьму и уеду совсем в деревню, и будет вам конец, — рассердилась Лизавета.

Все знакомые принимали участие в примирении сестер: и вдова Сидорова с дочерью, еще две старушки, Лебедкин и все старались уговорить Дарью Степановну.

— Петенька вам теперь веселье и забаву принесет… Одним ведь скучно жить. Средства, слава Богу, имеете. А вырастет, покоить вашу старость будет, — говорила вдова.

— Сам Господь велел сирых любить… Он, Милостивый, за это счастье пошлет, — говорили старушки.

— Я в газетах читал такую же историю, — рассказывал Лебедкин. — Что же бы вы думали? Ребенок-то оказался украденным! Его какая-то дама разыскала и благодетелей милостями осыпала… Может, и Петя ваш какой-нибудь принц. Вы не унывайте, почтенная Марья Степановна. Ведь вы не жили, а прозябали. Только теперь начнется для вас настоящая жизнь, которую украсит лепет дитяти. А Дарью Степановну мы замуж выдадим. Бог ей своих деточек пошлет. Она ведь у нас добренькая! Тогда и Петю полюбит… Так ведь, милая барышня? — шутил Лебедкин.

Дарья Степановна очень рассердилась, наговорила Лебедкину много неприятностей и не стала больше к нему выходить.

VIII

Борьба и победа

Дарья Степановна почувствовала себя нездоровой и раздумала переезжать. Она заставила Лизавету опять разобрать уложенные сундуки, все расставить и развесить по прежним местам. Из своей комнаты она почти не выходила и разговаривала только со своими собаками. Если к ней заходила сестра и участливо расспрашивала о здоровье, она отворачивалась и отвечала сквозь зубы:

— Ничего… Я здорова…