Помоги проекту - поделись книгой:
Это — отказ от христианского, в глубине своей, представления о личности и откат к жалкому, эпигонскому ницшеанству. Причем даже не в его русской версии (где все-таки сверхчеловек есть Данко с его любовью к ближним). Здесь — главная причина кризиса культуры и ее «невостребованности». Скатиться от высокого гуманизма к идолу индивидуализма! Следовать, за Гайдаром и Чубайсом, философии фон Хайека, который ради рыночной экономики требовал вырвать из человека «природные инстинкты сострадания и солидарности».
И ведь опять скажут, что «они не знали», в чем суть. Ложь! Этот философский конфликт в культуре длится три века. Тойнби сказал об антропологическом выборе рыночного общества: «Идолатрия самодовлеющего человеческого индивидуума пpиводит к pепpессиpованию Со-Стpадания и Любви к стpаждущему — этих естественных для Человека как общественного животного чеpт». Чего же вы тут не знали? Толстого и Достоевского не читали?
Да как же не быть у вас кризиса, если вы в главном вопросе культуры отщепились от подавляющего большинства народа? Его же не удалось «реформировать», не удалось соблазнить идолом и отказаться от идеи соборной личности. Все, что вам удалось за десять лет — это культурно измордовать и изранить человека, но не сломать. Вот признание эксперта, директора Института этнологии, ельцинского экс-министра В.Тишкова: «Фактически мы живем по старым законам, старого советского времени. Проблема номер один — низкое гражданское самосознание людей. Нет ответственного гражданина… У нас даже человек, севший в такси, становится союзником водителя, и если тот кого-то собьет или что-то нарушит, он выскочит из машины вместе с водителем и начнет его защищать, всего лишь на некоторое время оказавшись с ним в одной компании в салоне такси. При таком уровне гражданского сознания, конечно, трудно управлять этим обществом». Вам не трудно управлять «этим обществом», а невозможно. Вы можете его только мучать и уничтожать, каждый своим оружием.
А вот, с другой стороны, но о том же, жалобы мадам Пияшевой: «Я социализм рассматриваю просто как архаику, как недоразвитость общества, нецивилизованность общества, неразвитость, если в высших категориях там личности, человека. Неразвитый человек, несамостоятельный, неответственный — не берет и не хочет. Ему нужно коллективно, ему нужно, чтобы был над ним царь, либо генсек. Это очень довлеет над сознанием людей, которые здесь живут. И поэтому он ищет как бы, все это называют «третьим» путем, на самом деле никаких третьих путей нет. И социалистического пути, как пути, тоже нет, и ХХ век это доказал… Какой вариант наиболее реален? На мой взгляд, самый реальный вариант — это попытка стабилизации, т.е. это возврат к принципам социалистического управления экономикой».
В чем смысл этого лепета «доктора экономических наук», оставшейся в момент интервью без подмоги своего хвата-мужа Пинскера? В том, что антропологическая модель, на которой стали строить «новую культуру» искандеры и евтушенки, ложна. Русскому человеку, несмотря на все потуги «демократов», как и раньше, «нужно коллективно». И потому он не берет и не хочет вашей священной частной собственности. И потому, по разумению умницы Пияшевой, хотя «социализма нет», единственным реальным выходом из кризиса она видит «возврат к социализму».
С кем же вы остались, «мастера культуры»? С кучкой ворюг-«спонсоров», у которых выпрашиваете подачки и которые вытирают об вас ноги? Перестаньте ныть и голосуйте за Зюганова. Если КПРФ придет к власти, никто вас к стенке не поставит — советская милиция не даст. А вот если затянется ваш «демократический» кошмар, то риск сильно возрастет.
Поэзия лозунга
Общие выборы — всегда подведение итогов. Мысленно мы оцениваем утраты и успехи целого периода. Эти выборы совпали с десятилетием открытой работы по слому советского образа жизни и «возвращению» России в цивилизацию. Это — огромное культурное преобразование. Что сломано? Что осталось? Как нам жить в надломе — во что превращаться? Кто нас ведет и способен ли он вести?
В 1985 г. не только рычагами власти, но и умами людей овладела особая, сложная по составу группа, которая представляла собой целое культурное течение, субкультуру советского общества — условно их называют «демократы». За эти годы сменилось, как в хоккее, несколько бригад демократов, еще две-три бригады готовится, хотя новых кадров почти не появляется — латают и перекрашивают старых. Давайте на минуту забудем о воровстве и поговорим о «культуре демократов».
Иногда они называют себя «западники», но это чушь — никакой духовной и интеллектуальной связи с Тургеневым и Салтыковым-Щедриным или Вл.Соловьевым у них нет. Генетически, как культурное явление, они прямо связаны с троцкизмом как стержнем оппозиции «почвенному большевизму». Главный их общий признак —
Троцкизм натолкнулся на сильный державный инстинкт основной массы партии и всего народа и потерпел поражение, да так, что тот кровавый конфликт всем нам дорого стоил — и тогда, и сейчас. Сегодня реваншисты как бы считают себя вправе применить к нам любые жестокости. Их русофобия и небывалая мстительность замешана на крови их отцов, которую пустил Сталин. За каждую ту каплю из нас теперь выпускают ведра.
Кем же были демократы в годы перестройки, почему овладели умами и каково их состояние сегодня? Нам важно знать это, чтобы предвидеть сценарии будущего. Думаю, главный вывод печален, и мы должны принять его без всякого злорадства. Как культурное течение, демократы поразительно быстро деградировали. Сегодня мы видим не просто упадок, но зрелище распада, что-то тлетворное. Ничего хорошего в этом нет — даже в качестве противника лучше иметь что-то здоровое, с потенциалом развития.
Не стоит излагать этот процесс в терминах классовой борьбы, уж тут-то позвольте выйти за рамки. Думаю, полезны понятия, введенные А.Тойнби — крупнейшим историком, изучавшим циклы жизни цивилизаций. Он, кстати, четко определил философию, которой привержены наши демократы: «В этой линейно-евpоцентpической каpтине совеpшенно нет места для Китая или Индии и едва найдется место даже для России или Амеpики».
Так вот, Тойнби на огромном материале показал, что глубокие преобразования начинаются благодаря усилиям небольшой части общества, которое он называл «творческим меньшинством». Оно складывается вовсе не потому, что в нем больше талантов, чем в остальной части народа: «Что отличает творческое меньшинство и привлекает к нему симпатии всего остального населения, — свободная игра творческих сил меньшинства».
Так и было: в окостенелой, нудной и затхлой атмосфере брежневской КПСС демократы предстали как группа с раскованным мышлением, полная свежих идей, новых лозунгов и аллегорий. Они вели свободную игру, бросали искры мыслей — а мы додумывали, строили воздушные замки, включались в эту игру. На поверку ничего глубокого там не было, мы попались на пустышку, мы сами создали образ этих демократов — в контрасте с надоевшим Сусловым. И демократы быстро, сами того не ожидая, превратились в меньшинство правящее, а потом господствующее. Тут и таилась их культурная гибель. Тойнби дает определение:
«Под господствующим меньшинством я понимаю правящее меньшинство, держащееся не столько симпатиями своих подданных, сколько силой. Подобное изменение случается в моменты, когда творческое меньшинство теряет возможности дальнейшего творческого действия. Это может случиться по собственной вине или в результате какой-либо западни, какими изобилует творческий путь. Оно может быть искушено собственными же успехами, либо потеряв контроль над собой, либо преждевременно подняв над водою весла».
Пожалуй, и гибель КПСС была предопределена тем же — искушением успехами и т.д. Были и западни, и их еще предстоит вскрыть. Но поговорим о демократах. С ними произошло самое худшее, что обнаружил в истории Тойнби — «дегуманизация «господствующего меньшинства», предполагающая спесивое отношение ко всем тем, кто находится за его пределами; большая часть человечества в таких случаях заносится в разряд «скотов», «низших», на которых смотрят как на сам собою разумеющийся объект подавления и глумления».
Как произошла эта мутация, уже принесшая нам беду и сулящая катастрофу — еще не вполне ясно. Одна из причин, перечисленных Тойнби, несомненна: «лидеры неожиданно для себя подпадают под гипноз, которым они воздействовали на своих последователей. Это приводит к катастрофической потере инициативы: «Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» (Матф. XV, 14)». Но мы уже прозреваем и начинаем вырываться из рук этих слепцов, ведущих нас в яму.
Состояние творческих сил отражается в образах и метафорах, которые предлагаются как лозунги. В фундаментальной «Истории идеологии» сказано, что создание метафор — главная задача идеологии. Поэтически выраженная мысль всегда играла огромную роль в соединении людей, становилась поистине материальной силой. Вершинами такого творчества являются великие религии. Так, все христианские культуры пронизаны метафорами Библии. Похоже, что Запад и в его социальных учениях усвоил эту традицию метафорического мышления больше, чем Россия. Возможно, в силу дуализма западного мышления, склонности во всем видеть столкновение противоположностей, что придает метафоре мощность и четкость: «Мир хижинам, война дворцам!» или «Движение — все, цель — ничто!». Душой европейцы, наши троцкисты явно побивали своими метаформами тугодума Сталина, который больше напирал на русские пословицы. «Из ста лодок не построить одного парохода!» — вот поэтическое отрицание индустриализации нашей крестьянской страны. На интеллигенцию действовало.
Придя к власти, демократы вбросили в сознание целый букет метафор и просто подавили на время способность к здравому мышлению — всех заворожили. «Наш общий европейский дом», «архитекторы перестройки», «нельзя быть немножко беременной», «пропасть не перепрыгнуть в два прыжка», «столбовая дорога цивилизации», «коней на переправе не меняют» и т.д. И хотя все это товар с гнильцой, плотность бомбардировки была такой, что советская часть общества была подавлена. Она не ответила практически ничем, кроме наивной ругани. Часто блещет газета «Завтра», но это — не ширпотреб, в массы не идет.
Три сильные метафоры, направленные против демократов, были даны, как ни странно, диссидентами самих демократов. «Великая криминальная революция» Говорухина, «Мы целили в коммунизм, а попали в Россию» Зиновьева и «Убийство часового» Лимонова. Но, если разобраться, все они разоружают оппозицию, их внутренняя противоречивость — в пользу демократов. Возьмем афоризм Зиновьева: ведь он означает, что Россия и коммунизм — две разделенные сущности, так что можно целить в одно, а попасть в другое. Плохо, мол, прицелились, надо бы получше — и Россия осталась бы цела (на деле это все равно что сказать: целился в шинель, а попал в сердце).
А что значит «убийство часового»? Кто были часовые СССР? КПСС, армия, КГБ, Верховный Совет. Кто же из них убит? Члены Политбюро? Маршал Язов? Депутаты? Убиты миллионы трудящихся, которые этих часовых содержали и на них надеялись. Да, кое-кого из часовых обезоружили, подкупили или дали пинка под зад. Речь идет о сговоре, халатности или беспомощности. Причины этого надо понять, но метафора нас дезориентирует.
Возможно, наша оппозиция сможет найти иной путь к сердцу людей, обойдется без поэтических метафор и лозунгов — все на разуме. Хотя, думаю, лучше бы не отказываться от испытанного веками принципа и просто поработать в этой области. Пока что не только нет работы, а есть явное отторжение тех поэтических сил, которые предлагают свое участие.
Что же касается демократов, то этот прискорбный эпизод в культурной жизни России завершается. Кое-какие потуги еще делаются, Гайдар еще вымучивает свои образы горящего дома, из окна которого он выпрыгнул и ушибся. Явлинский еще катает свое глупейшее яблоко, но все это уже более нудно, чем Суслов. На идее рынка поэтики не создашь.
Нужен ли нам венгерский вариант?
Один из вопросов, который многие переживают как внутренний конфликт (что может вести и к расколу в организациях) — отношение к революции. Допустима ли она вообще как средство решения главных социальных проблем? Если да, то в каких условиях? Могут ли такие условия возникнуть в России? Имеют ли право патриоты, желающие охранить свой народ от страданий, ответить на революцию радикального меньшинства, перехватившего власть КПСС, «симметричным» способом? Или они должны, как мать в древней притче, отдать дитя коварной и жадной женщине, но не причинить ему вреда? И что надо понимать под революцией, каковы ее отличительные признаки? По всем этим вопросам у нас после истмата каша в голове. Давайте для начала хоть упорядочим проблему, разложим ее по полочкам. Тогда многое нам подскажет просто здравый смысл.
Мы отличаем революцию от реформы, хотя граница размыта. Революция — это быстрое и глубокое изменение главных устоев политического, социального и культурного порядка, произведенное с преодолением сопротивления целых общественных групп. Это — разрыв с прошлым, слом траектории развития, сопряженный с неизбежным страданием подавленной части общества. Реформа — изменение бережное, производимое через диалог и поиск общественного согласия, без разрыва с прошлым и без разжигания конфликта, который позволил бы оставить недовольных без компенсации.
Насилие — обязательный инструмент революции? Вовсе нет. Это зависит от соотношения сил и доступа революционеров к государственной власти и СМИ. На наших глазах группировки Горбачева и Ельцина (название условное, но понятное) совершили ряд этапов революции огромных масштабов практически без насилия. Даже та кровь, которая уже пролита, не была реально необходима, а служила политическим спектаклем. Без насилия была совершена буржуазно-демократическая революция в Испании после смерти Франко. Заявления лидеров оппозиции, отрицающих революционный подход потому, что он якобы означает гражданскую войну — просто ораторский прием. Кое-кто подозревает, что эти лидеры тайно подрядились помогать нынешнему режиму. Зачем? Сейчас можно заработать более простым способом. Я думаю, что они отрицают революцию не из-за риска войны, а из каких-то более глубоких соображений, которые затрудняются сформулировать. Попытаемся это сделать сами.
Начнем с того, что революция — продукт европейской культуры Нового времени, который возник при ломке аграрной цивилизации как механизм изменения и перераспределения собственности и власти. Столкновения, которыми полна история аграрной цивилизации, не были революциями. Это были восстания и бунты (или целые религиозные и крестьянские войны), направленные на восстановление нарушенного традиционного порядка. Восставшие крестьяне никогда не претендовали на то, чтобы жить, как баре. Они выступали против «злого царя и злых помещиков» — тех, кто нарушал установленные традиционным правом вольности, захватывал общинные земли или душил податями. Революционеры, напротив, выступали за отмену старого порядка, за установление нового. Они отрицали традиционное право. Крестьяне воевали за общину — и против помещика, и против буржуазии (это четко проявилось во Французской революции). Помещик мог ужиться с общиной, при всех трениях и конфликтах, а буржуазия, возникшая как революционный класс, никак не могла.
Как механизм перестройки революция могла быть разработана только после Реформации и научной революции — тех изменений в культуре и мышлении, которые оправдали и даже сделали обязательным постоянное свержение авторитетов. Кант посчитал это выражением универсального закона и поддержал террор Французской революции: казнь короля была не просто оправдана, но и морально необходима. От философов той революции мы слышим буквально то же, что слышали от Карякина: при старом режиме не было общества и не было граждан, а было стадо рабов и подданных; лишь общественный договор соединяет свободных индивидов. Наши революционеры умолчали о том, что было сказано 200 лет назад: этот вид связи индивидов есть революция и террор. А договор — круговая порука гражданского общества, повязанного кровью.
В фундаментальной трехтомной «Истории идеологий», по которой учится западный интеллигент, читаем: «1789 г. построил необычную конструкцию — государство перманентной революции. Постоянная угроза со стороны старого режима заставляет современное государство непрерывно повторять революции. Вот небывалое изобретение 1789 года: соединение государства и революции, повторение революции ради государства… Полно глубокого смысла, что пришествие демократии как государства не могло произойти без развязывания гражданской войны. Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд присущ частной собственности и капиталу. Демократия как государство стала всеобщей формулой для народа собственников, постоянно охваченного страхом лишиться собственности. Гражданская война есть условие существования либеральной демократии. Эта демократия предполагает, что этому «народу» угрожает множество рабочих, которым нечего терять, но которые могут все завоевать; она предполагает, таким образом, что в гражданском обществе, вернее, вне его, существует внутренний враг. Понимаемая таким образом демократия была ничем иным как холодной гражданской войной, ведущейся государством».
Мышление человека традиционного общества, напротив, не революционно. Он ищет не раскола, а единства, не борьбы, а согласия. Многие явления имеют для него символический смысл, из чего вытекает уважение к авторитету (возрасту, заслугам, власти). Крайним выражением являются традиционные общества Азии, например, Япония. Ни революция, ни свержение авторитетов там немыслимы, они несовместимы с культурной традицией. И это совершенно не мешает непрерывным и быстрым изменениям через реформы.
Россия была традиционным обществом, взорванным после полувековой «либеральной» подготовки. Но оно восстановилось в виде СССР, и сталинизм был в своих существенных чертах реставрацией после революции (с жестоким наказанием революционеров). Поскольку в ходе ломки было устранено классовое деление — основа либерализма и холодной гражданской войны — сталинизм означал единение подавляющего большинства народа, максимальную реализацию его общинных принципов. Поэтому революционное начало, тем более идея перманентной революции Троцкого, отвергалось с огромной страстью. Мышление людей стало настолько неконфротационным, что даже уволить негодного работника для любого начальника стало невыносимой пыткой — легче стало увольнять «через повышение». Ринуться в революцию Горбачева-Ельцина действительно могли лишь люди особой породы, непохожие на основную массу. Они и получили имя «новых русских» — нового, неизвестного народа-мутанта.
Перед этими «новыми русскими» выглядят беспомощными и психологически безоружными деятели оппозиции, выросшие в недрах советского общества. Как-то в кулуарах Конституционного суда В.Купцов сказал, что они были воспитаны так, чтобы иметь дело с приличными людьми. Как же им тягаться с адвокатом Макаровым! Это почти признание в неполном служебном соответствии. Реально-то приходится иметь дело с противниками типа Макарова да Глеба Якунина. Но ведь эти люди существовали и раньше, почему же с ними вполне мог иметь дело Купцов в своей Вологде? Потому, что было другое общество и другие правила. Все обязаны были вести себя как приличные люди, и нарушали эти нормы тайком или бывали наказаны. А сейчас эти люди, вожделеющие «либерализма» с его холодной гражданской войной, устроили революцию и навязали нам эту войну, к которой мы совершенно не готовы. Даже сегодня, после десяти лет разрушения нашей культуры, в нас сильна инерция уважения к человеку — очень трудно идти на прямую конфронтацию. Когда смотришь парламентские дебаты на Западе, кажется невероятным, как у них язык поворачивается говорить друг другу такие гадости — пусть вежливые, но для нас совершенно немыслимые.
Мне кажется, что отказ от революции, который декларирует оппозиция, связан не столько с рациональным политическим расчетом, сколько с инстинктивным отвращением типичного советского человека к этому грубому, разрушительному способу. Его натура государственника запрещает подрывать даже компрадорское государство Гайдара-Чубайса. Вот и выходят 1 Мая профсоюзы оборонной промышленности с лозунгом: «Правительство России, спаси отечественную промышленность!». С точки зрения логики, безумие. Но может, эта верноподданическая иллюзия должна быть пережита не логикой, а сердцем? Да смогут ли эти поколения заботливых трудяг при жизни принять идею революции? Пожалуй, и те, кто готовил первые русские революции, не были типичным продуктом русской культуры, а тоже были, в известном смысле, «новыми русскими», носителями западного духа. Они разожгли, не зная что творят, русский бунт, в котором сами и сгорели.
И возникает глубокое противоречие. Отказываясь от революции, наши лидеры (да и не все ли мы?) исходят из тайной надежды, что весь этот ужас, навязанный нам властью «новых русских», как-то рассосется. Как-то их Россия переварит, переделает, переманит — как переварила она татарское иго. Как бы хотелось в это верить, и надо этому способствовать. Но уповать на это нет оснований. Похоже, ядро новой власти составляет такой тип людей, которые с основной массой народа культурно несоединимы и перевариванию не подлежат — ни Кочубеями, ни Шереметьевыми они не станут. С ними можно успешно и продуктивно жить, только если они не у власти. Так англичане благополучно сегодня живут и работают в Зимбабве, но никогда бы они не были «переварены», покуда это была Южная Родезия.
На что же может надеяться оппозиция при отказе от революции в самом благоприятном случае — победы на выборах? По сути, ни на что существенное. Отвергнув революционное возвращение обществу незаконно изъятой собственности, даже получив видимость политической власти оппозиция станет надежным охранителем реальной власти нынешнего режима — ибо власть у тех, у кого собственность. Значит, оппозиция будет защищать социальный порядок, который большинство народа не принимает. В мягком варианте мы наблюдаем это в Польше и особенно Венгрии. Избиратели проголосовали за экс-коммунистов в надежде на восстановление основных структур социалистического порядка, пусть при сосуществовании с капитализмом. Но экс-коммунисты, будучи всей душой за это, вынуждены проводить ту же неолиберальную политику, что и их крайне правые предшественники. Вынуждены и дальше сокращать социальные программы, ибо приняли схему МВФ и обязаны выплачивать внешние долги, сделанные антикоммунистами. А до этого мы то же самое видели на Западе при власти социал-демократов. Они отказались от революции, приняли догмы рыночной экономики — и свернули «социальное государство», отняли многие завоевания рабочих. Сделали то, что правым было не под силу.
К чему же это может повести в России, где основные идеалы и стереотипы населения являются несравненно более общинными и уравнительными, чем в Польше и Венгрии? К тому, что возникнет реальная опасность полной утраты веры в демократический, ненасильственный способ решения социального конфликта, с потерей авторитета главными организациями оппозиции. Станет неизбежным резкий поворот большой массы людей к радикализму при полном отсутствии структур, способных возглавить революцию ненасильственную. И это может произойти обвальным, самоускоряющимся способом. Вряд ли власть удержится на краю пропасти и не прибегнет к насилию, которое будет детонатором. Получается, что отказ от революции создает в России угрозу бунта — вещь несравненно более страшную.
Есть ли выход из этого противоречия? История показывает, что есть — но выход всегда творческий, требующий больших духовных усилий. Речь идет о том, чтобы, отрицая революционизм, вобрать в себя назревающую революционную энергию и предложить такой механизм ее реализации, чтобы стала достижимой позитивная цель, но не на пути разрушительного бунта. Такой механизм в традиционном обществе Индии нашел Ганди — но люди видели, что речь идет о революции, а не о об иллюзорном «переваривании» английских колонизаторов. Такой механизм нашли палестинцы в виде принципиально ненасильственной, но упорной интифады. Это — примеры творчества конкретных культур. Россия — иной мир, и нам самим искать выход.
И все более опасным становится незнание. Как нашего собственного общества, так и того, что происходит в мире. Уже сегодня во многом из-за невежества политиков и их подручных запущены процессы, которые будут нам стоить огромных страданий и которые можно было остановить. А ведь как много уроков могли извлечь из трагической судьбы Алжира — богатой, почти европейской страны, где, как в лаборатории, создана гражданская война. А на Западе вырастают новые соблазны для наших подрастающих молодых радикалов, которых отталкивает от себя «цивилизованная оппозиция». Разрушение на Западе «социального государства» как часть всемирной перестройки, ликвидация левой идеологии, сдвиг стабильного «общества двух третей» к нестабильному «обществу двух половин», тотальная коррупция власти и невиданные спекулятивные махинации, приводящие к краху огромные страны масштаба Мексики — все это нарушает социальное равновесие. Отверженные утрачивают иллюзии и культуру борьбы «по правилам» и переходят к тому, что уже получило в социальной философии название — молекулярная гражданская война. То есть, парии (а среди них уже много интеллигентов) стихийно, через самоорганизацию, освоили теорию революции Антонио Грамши. Они начинают «молекулярную агрессию» против общества, ту войну, против которой бессильны полицейские дубинки и водометы. Пресса ежедневно приносит несколько сообщений об актах, которые можно считать боевыми действиями этой войны. В совокупности картина ужасна. Те, кого отвергло общество, поистине всесильны. Пока что они нигде не перешли к мести обществу, и их акты являются не более чем предупреждением — ведь зарин, который кто-то разлил в метро Токио, это весьма слабое ОВ.
Если соблазн мести такого рода будет занесен на нашу почву, он может принять характер эпидемии. И значительная доля вины ляжет на оппозицию, которая оставит молодежь без перспектив борьбы. Этого нельзя допустить. Перед нами огромное поле возможностей, и их поиск идет в гуще самых разных групп и субкультур. Тяжелой потерей будет, если организованная оппозиция откажется от этого поиска или начнет оживлять уже негодные в новой ситуации ленинские схемы.
Соблазн компромисса
Безудержная жадность Запада, стремление его обывателя все взять от этой жизни и в то же время чувствовать себя гуманистом и демократом привели цивилизацию к душевной болезни, по-моему, худшей, чем фашизм. За последние 10 лет, когда возникла огромная «озоновая дыра» и стала перегреваться атмосфера, даже среднему бюргеру стало ясно, что западный образ жизни невозможно распространить на все человечество. Нельзя, мол, позволить каждому индусу иметь автомобиль. Потребление индуса необходимо заморозить любыми средствами. Зашаталась главная подпорка Запада — идея прогресса. Фашисты, когда им стало тесно в границах рейха, поступили честно: прямо объявили славян низшей расой, которую они уничтожат, а хорошие земли включат в свое «жизненное пространство». Фашизм образца 30-х годов шел на человечество с открытым забралом, и последний наш дурень понимал, что к чему.
Сегодня напускают туману. Как разорить целые страны, стравить народы и организовать их вымирание, не называя вещи своими именами? Как не дать людям сплотиться для защиты своих стран от переваривания рыночным спрутом? Надо сделать зыбкими самые важные понятия, отключить у людей совесть и память. Сначала это проделали со своей «цивилизованной» паствой. Но она-то желала, чтобы ее обманули, это понятно. А потом заразили гибким «новым мышлением» образованную элиту тех стран, к которым присосался ненасытный Карла. Конечно, какая-то часть этих «интеллигентов» лишь имитирует наивность — хочется служить палачом, а слыть честным. Не о них речь. А о тех, кто запутался в трех соснах. Вернее, все мы запутались и каждый понемногу должны друг другу помочь. Кто-то говорит, что эту паутину можно разрубить одним ударом, «вернувшись к истокам» (одни — к марксизму, другие — к православию). Думаю это иллюзия, многих нитей мы еще и не видим. Что-то придется и рубить, а что-то распутать. Кое-что легче понять, глядя на других.
Велик соблазн примазаться к сильному отказавшись от своего имени, признав, хотя бы на словах, чужую веру. Но сейчас просто этим не обойдешься — требуют сделать так, чтобы все вокруг и даже ты сам поверили в твою искренность. Ты сам должен создать такую правдивую нелепицу чтобы твои же товарищи ахнули: «Какими же мы были слепцами!» Разве с нами не это произошло за последние 10 лет? Но, повторяю, проще начать с других.
Вот, если не врут газеты, произошло важное событие: Партия демократического социализма, правопреемница СЕПГ, правящей партии ГДР, заклеймила сталинизм и отказалась от свoero прошлого — осудила «авторитарный строй ГДР». Зачем? Ведь и так партия занимает сильные позиции на землях ГДР, получила больше 20 мест в бундестаге, набирает авторитет. Говорят: сделав такие заявления, она имеет шанс стать сильной общегерманской партией. Может, так оно и есть — таковы правила игры. Но что должны при этом немецкие экс-коммунисты сломать в душах своих собственных детей?
Во-первых, им пришлось исказить, хотя бы путем умолчания, ту историческую правду о фашизме, которую как раз немцам забывать бы не надо. Любая оценка сталинизма будет лживой, если не сказать, что он означал для собирания сил на отпор фашизму — с учетом той подлости и трусости, которую проявил при этом европейский либерализм. Когда о сталинизме рассуждает какая-нибудь Ханна Арендт из далеких Штатов, она может фантазировать как угодно и «забывать» о таких мелочах, как война (и крематории). Но из Берлина сталинизм может оцениваться только на фоне крика «Дранг нах Остен». Когда сталинизм клеймит немец, то на нормальный язык это переводится так: «Какое безобразие, что СССР успел провести форсированную индустриализацию и построить Т-34 и «катюшу»!
При этой схеме неизбежен был и отказ от своих духовных отцов — авторитарных вождей ГДР. А какими они могли быть, узники фашистских лагерей? Антифашист, который боролся, а не разглагольствовал в парижском кафе, сформирован борьбой, нормы которой были заданы жестокой машиной. Если быть честным историком, то надо удивляться другому — тому, что немецкие коммунисты, пройдя сквозь фашизм, не стали его зеркальным отражением. Они проявили удивительную честность. Два поколения посвятили себя строительству мирной страны. Вспомним: ведь ни Вильгельму Пику, ни Ульбрихту, ни Хонеккеру никто не смог бросить обвинений ни в коррупции, ни в незаконных репрессиях.
Да, по своему типу это были сухие и жесткие люди, не похожие на душку Гельмута Коля. Люди, которые в молодости вкалывали и на строительстве Магнитки, а потом сидели по тюрьмам и лагерям «по обе стороны баррикады». Многие прошли советский плен, и, кстати, свою правду они вывели из очень простого, шкурного сравнения — плена сталинского и плена либерального. Великий антрополог Конрад Лоренц, впавший в соблазн фашизма, сам прошел наш плен, и его наблюдения было бы полезно сегодня перечитать и молодым немецким экс-коммунистам, и нашим честным демократам. Нет места на них отвлекаться, лишь одна цитата из биографии Лоренца: «По его мнению, советские никогда не были жестоки с пленными. Позже он узнал ужасающие вещи об американских и особенно французских лагерях, в то время как в Советской Союзе не было никакого садизма. Лоренц никогда не чувствовал себя преследуемым, не было никакой враждебности со стороны охраны».
Вернувшись домой, эти люди насаждали свою новую правду жестко и даже фанатично. И заставили людей работать — не было им дождя долларов от плана Маршалла, ни колоссальных «денег партии», награбленных в СССР и Европе. Наоборот, ГДР полностью выплатила нам установленные репарации — по пять тысяч западных марок с человека (а с ФРГ, разрядки ради, СССР получил только по 1 тысяче, так что за ней еще военный должок в 280 млрд. марок, но это Горбачев простил — конечно, бескорыстно).
Отказываясь сегодня от «авторитарной ГДР», молодые раскованные коммунисты, по сути, сожалеют о том, что Гитлера разбил Жуков, а не Эйзенхауэр — тогда бы не было проблем. Их можно пожалеть. Но кто же виноват? Пусть плюнут на могилы своих отцов — чего драпали от русских, плюнут на могилы бравых янки в Арденнах — чего драпали от немцев. Но это — лирика. А вот что же такое невыносимо плохое устроили в ГДР старики антифашисты?
Немцам, конечно, виднее, но и нам интересно бы послушать, для самопознания. Я много раз бывал в ГДР, имею там друзей. Приходилось слышать жалобы: иду в магазин, там только 30 сортов сыра, а за стеной, на Западе, — 40. Так жить нельзя! Но ведь и это — лирика. Погоня за призраком. А вот глубинная вещь, читаю в газете: на землях бывшей ГДР резко снизилась рождаемость и наблюдается небывалое явление — массовая добровольная стерилизация женщин. Причина — утрата надежды на будущее. Киньте на весы: нехватка некоторых мифических свобод и нескольких сортов сыра — и ощущение великого смысла жизни, желание материнства. И ведь тут дело не в том, что тарелка пуста — на пособие по безработице в экс-ГДР десять профессоров МГУ могут жить.
Помню, когда разбуженные перестройкой лирики побежали из ГДР за призраком сыра в ФРГ, в испанской газете поместили интересный диалог одной женщины с чиновником, который обустраивал «бежавших от тоталитаризма». Женщина была довольна и помещением, и пособием, она пришла спросить, куда ее сыну ходить на тренировки. Он учился в спортивной спецшколе, уже был мастером спорта по плаванию и нуждался в тренере высокого класса. Так вот, она беспокоилась, чтобы его не записали абы куда. И чиновник пришел в бешенство: «Все, фрау, социализм кончился. Ваш мальчик должен сам зарабатывать деньги на тренера. Сколько заплатит, такой и будет тренер».
Почему же вспылил чиновник? Об этом была огромная статья в «Вашингтон пост» под заголовком «Стена проходит у нас в голове» — о той духовной пропасти, которая обнаружилась между весси и осси. Полезно и нам послушать, в чем упрекают весси своих восточных братьев: осси за сорок лет привыкли жить в роскоши. Мы, мол, бьемся, как рыба об лед, довольны пиву с сосиской (домику, опелю, мерседесу — согласно доходам), а у них каждая сопля мечтает о смысле жизни, хочет быть чемпионом мира или хотя бы ученым. А чем же не довольны осси? Тем, что их благополучные братья оказались ужасно вульгарны — довольствуются пивом с сосиской (домиком, опелем и т. д.). Да после таких признаний немцы должны памятник Хонеккеру поставить.
Я думаю, что как раз «дело Хонеккера» было тем оселком, на котором можно проверить, в чем соблазн отказа от ГДР. Что это — просто политический маневр, хотя бы и невысокого пошиба, или перескок к совсем иной морали? Я считаю, что не маневр, а полный разрыв с совестью. «Дело Хонеккера» стало, подобно бомбежкам Ирака и расстрелу Дома Советов в Москве, важным экспериментом над человеком. Было проверено, принимает ли средний человек двойную мораль.
Победа Запада в холодной войне означала, что из числа людей, защищенных нормами права и этики, были исключены побежденные. Порой даже кажется, что идеологи нарочно создают скандально странные ситуации, чтобы объединить своих подданных узами абсурда («верую, ибо абсурдно»). Вспомним: отвезли в тюрьму Моабит Хонеккера за то, что во время его правления солдат заставляли выполнять Закон о границе. Сомневался кто-нибудь в легитимности этого Закона? Нет, закон нормальный. Сомневался кто-нибудь в легитимности самого Хонеккера как руководителя государства, члена ООН? Нет, никто не сомневался — во всех столицах его принимали как суверена, воздавая установленные почести. Также никто не сомневался, что юноши, рискующие жизнью на берлинской стоне, вместо того, чтобы идти негласно уговоренным путем через Болгарию, Югославию и Австрию, делали это исключительно из политических соображений и меняли свою жизнь на идеологические выигрыши Запада.
Эти подлые выигрыши кое-кто и у нас зарабатывал. В 1989 г., когда СССР был уже открыт, поп-ансамбль «Семь Симеонов» решил «прыгнуть через границу» с большим шумом. По полгода группа проводила за рубежом и всегда могла там тихонько остаться. Но кому-то нужен был скандал, и «Симеоны» захватили самолет. Кому-то другому в Москве тоже был нужен скандал, и команда КГБ устроила перестрелку, погубив многих пассажиров.
Вытащили Хонеккера из посольства Чили в Москве (политическое убежище — только для «чистых»). Судили Хонеккера по законам другой страны (ФРГ), что никто даже не попытался объяснить. Представьте, что Клинтон изменил жене, а в Саудовской Аравии его арестовывают и отрубают голову — так там наказывают адюльтер. Но это еще не самое странное.
Главное, что говорят, будто стрелять в людей, пересекающих границу в неустановленном месте без документов, — преступление. И если это случается, то «демократия» обязана захватить руководителя такого государства, где бы он ни находился, и отправить его в тюрьму.
Ах так? И когда же поведут в тюрьму мадам Тэтчер? Во время ее мандата на границе Гибралтара застрелили сотни человек, которые хотели абсолютно того же — пересечь границу без документов. Когда начнется суд над г-ном Бушем? Ради соблюдения священных законов о границе США каждую осень вдоль Рио Гранде звучат выстрелы и, получив законную пулю, тонут «мокрые спины». Сегодня, когда рухнула либеральная реформа в Мексике и в США возникла паника перед наплывом внезапно обедневших «латинос», Клинтон оговаривает предоставление 50 млрл. долларов финансовой помощи четким условием: Мексика обещает применить на границе с США полицейские репрессии такого масштаба, что проникновение эмигрантов будет невозможно. И это — после суда над Хонеккером.
Чего желали эти марокканцы и мексиканцы, кроме как незаконно пересечь границу ради чего-то привлекательного, что было за ней? В чем разница между делом Хонеккера и делом Буша? Только в том, что сегодня сила в руках Буша. И мы вынуждены констатировать: эта демократия означает утверждение права сильного. А столько всего понакручено, чтобы прийти к этому разбитому корыту! И зачем к этому корыту лезть и коммунистам?
Что же до ГДР, то она была объектом особой ненависти, — посмотрите, с какой радостью вопреки всем договорам и даже вопреки явной пользе Германии уничтожена сегодня такая созданная там ценность, как Академия наук ГДР. Даже Институт языкознания, равного которому не было в Германии и который работал на всю нацию. У либералов и ревность оказалось какая-то подлая. Время ли сегодня осуждать ГДР — ведь еще башмаков не износили после ее похорон.
Все мы думали — просто страна. А ведь объект ненависти — совсем особое дело. Недавно в Европе прошли циклы фильмов Хичкока. Это — безупречно выраженное мироощущение западного общества. Вот один из шедевров, «Разорванный занавес». Молодой блестящий американский ученый просит политического убежища в ГДР. К нему приставляется на первых порах офицер госбезопасности — помогает снять квартиру, вводит в курс обыденной жизни и т. д. Этот офицер помогает американцу искренно, никакой враждебности — так это в фильме. Он не знает, что молодой физик приехал, чтобы выведать формулу расчета траектории ракет, которую открыл один математик в Лейпциге. В музее физик ловко отделывается от своего опекуна, берет такси и едет за город, на ферму, на явку с подпольщиками. Но немцы есть немцы — офицер «Штази» добывает какую-то мотоциклетку и тоже приезжает на ту же ферму. С глупым хохотом входит на кухню, где физик беседует со своей соратницей, но те его хватают и убивают оригинальным способом: засовывают головой в духовку, пускаю газ и держат, пока он не перестает трепыхаться. И ни тени сомнения. Никакого внутреннего конфликта из-за необходимости убить человка ради выполнения своей миссии, какой бы благородной она ни была. Никакого намека на то, что, мол, как трагичен этот мир, как абсурдна эти холодная война и т.д. Герой-ученый выполняет свою миссию, ликвидируя по пути еще сколько-то ничего не подозревающих «красных» немцев. О каком праве и о каких «общечеловеческих ценностях» можно говорить после показа этого шедевра западной культуры?
В то же время в СССР бы снят похожий фильм «Мертвый сезон». Там нашего недотепу, посланного в ФРГ для опознания врача-преступника, обводят вокруг пальца, хватают и пытают его же бывшие мучители. Наш резидент, раскрывая себя, выручает товарища — и напоследок разрешает ему дать всего одну зуботычину фашисту-ученому. Сам сдается, не пытаясь кого-либо убить. И дело не в том, работал ли КГБ более благородно, чем ЦРУ, оба фильма основаны на вымысле. Проблема в том, что принимает и что отвергает публика Если бы в фильме наш шпион убивал граждан страны, с которой мы не находимся в состоянии войны, это вызвало бы возмущение и отвращение зрителя. Зритель же Хичкока и тени сомнения не выказывал при убийстве граждан ГДР. Ладно бы вьетнамцы или русские — в фильмах их кладут пачками без всякой причины. Но ведь ГДР какая-никакая, а все же Германия. Дело было глубже, чем расизм.
Почему я об этом заговорил? Что нам душа блестящего лидера ПДС Грегора Гизи? Он не лезет за словом в карман и очаровал молодых немецких красных. Но, глядя на него, мы думаем о себе. И перед нами, у каждого на своем уровне, те же соблазны: откажись, потрафь маленько, скажи то, что от тебя ожидают — это, дескать, тактика, компромиссы. Все так, и нельзя стоять, как столб, на своем. Время идет, многое видится иначе.
И все же, все же…
Во все времена проблема соблазна и компромисса была самой сложной. Решать ее надо, ставя перед собой «конечные», по Достоевскому, вопросы. Я думаю, что сегодня наши честные политики из лучших побуждений часто идут на очень невыгодные компромиссы. Пожалуй, обмануть-то легче всего удается себя. И с врагом можно скорее о чем-то договориться, если на какой-то правде стоишь крепко. «Блаженны изгнанные за правду».
Форрестол и Фатима
Два дня подряд звонил мне знакомый француз из Парижа, переводчик русской литературы. Он просто болен — войну в Чечне западная пресса использовала для разжигания такой русофобии, какой Европа не знала со времен Крымской войны. «Это невыносимо, — кричал француз. — Что-то надо делать. Только не называй моего имени». Что же тут поделаешь. Племя, которое выросло в недрах мировой прессы, уважает только деньги и силу, иных богов у него нет. А у него в подчинении целый «народ» — либеральная интеллигенция.
Ее духовная подлость достигает невероятных высот в момент кризисов. У нас она аплодирует пошлостям кровожадного Окуджавы и лезет поцеловать туфлю Сахарова, там аплодирует предателям Мюнхена, сдавшим Европу Гитлеру, но проклинает Сталина за его пакт. Славит «демократов», заливших Гватемалу кровью крестьян, и пляшет от радости при виде голода на блокадной Кубе. Просит расстрелять всех «красно-коричневых» в Москве и тайком питается от фашизма (как признался в дневнике Сартр, он добавлял духовные откровения фашизма в свою философию и литературу, «как щепотку соли в пирожное, чтобы оно казалось слаще»).
Но это лирика. Для дела я засел читать западную прессу, какая доступна, — что она пишет о Чечне.
Судя по масштабу всей кампании прессы, война в Чечне занимает в глобальной политике гораздо более важное место, чем мы думаем у себя дома. Видно, ее предполагают превратить в добивающий Россию удар. О кровавой войне в Таджикистане западная пресса почти не писала, о разгроме Бендер, в центре Европы, упомянула в паре строк, на расстрел парламента в Москве ответила вялыми аплодисментами. Чечне же с первых чисел декабря отводят по целой странице в ведущих газетах — вещь небывалая. Важный факт: демократическая пресса и телевидение в Москве умалчивают о той роли, какую придает Чечне западная пропаганда.
Из прессы видно, да это и прямо признается: завершен этап холодной войны, на котором Россия потерпела поражение — ее жизненно важные структуры заполнены коллаборационистами. Тот этап был направлен против СССР («нации инвалидов войны»), который был в буквальном смысле слова разрушен войной и не представлял для Запада никакой опасности. 6 марта 1946 г. в Фултоне Черчилль в присутствии Трумэна объявил нам холодную войну (Ельцин назвал ту речь самой глубокой и умной), и сразу начались выступления, которые и сегодня-то читаешь с содроганием. Вот на собрании промышленных магнатов дается установка: «Россия — азиатская деспотия, примитивная, мерзкая и хищная, воздвигнутая на пирамиде из человеческих костей, умелая лишь в своей наглости, предательстве и терроризме». На это высший военный руководитель генерал Дулитл ответил, что американцы «должны быть физически, мысленно и морально готовы к тому, чтобы сбросить атомные бомбы на промышленные центры России при первых признаках агрессии. Мы должны заставить Россию понять, что мы это сделаем, и наш народ должен отдавать себе отчет в необходимости ответа такого рода».
Сегодня, не говоря про бомбы, повторяется тот же мотив. Началось это сразу же, как Горбачев подписал в декабре 1989 г. на Мальте секретный акт о капитуляции СССР. Уже в январе 1990 г. как по команде (именно по команде) пресса и ТВ сменили пластинку. Это наводило ужас: как можно изменить направление такой махины, как СМИ целой цивилизации, буквально за неделю! О нас пошла исключительно негативная информация, как будто куда-то исчезли балет, космос, демократия и даже пейзажи — обычные лубочные картинки. Остались лишь пустые прилавки, преступность, проституция и консерваторы. Пошла волна антирусских фильмов. Поражал динамизм — это были фильмы уже 1990 года. Вот парадокс: после ликвидации социализма отношение к русским на Западе в целом резко ухудшилось. Они — побежденные.
Вездесущий Джон Ле Карре, у которого вот-вот выйдет детектив про Ингушетию, в предисловии к этой книге, напечатанной в газетах, говорит о Чечне с авторитетом эксперта. Он объясняет, что после эйфории перестройки среди западных лидеров «возобладал здравый смысл, они сохранили спокойствие и продолжили холодную войну другими средствами… Еще не сняв комбинезона холодной войны, мы, победители, молили Бога, чтобы вспыхнул новый конфликт — чтобы мы снова могли почувствовать себя уверенно». Этим их молитвам Бог внял. По своему цинизму писатель-демократ недалеко ушел от Нуйкина, но умен. Он издевается над нашими либеральными придурками: «Самоопределение угнетенных народов было краеугольным камнем нашей старой доктрины антикоммунизма. В течение полувека мы проповедовали ее во все горло… Независимость была самым драгоценным бриллиантом в риторике свободного мира. Сегодня эта идея, как и слово
Необычность нынешней кампании — знание дела, с которым трактуется проблема Чечни. Нет той чуши, которой наполнены обычно сообщения о России. Хорошо освещается демпресса, быстро и хватко высмеиваются абсурдные выступления и вранье деятелей правительства. С сарказмом напоминается, как Ельцин разрушал СССР — чего же он хочет сегодня! Если СССР был назван искусственным образованием — чем же лучше РФ! Если выборы и референдум по Конституции 1993 г. были явным надувательством — какие могут быть претензии к Дудаеву! Все очень четко и ясно. Сразу видно: на Запад интенсивно работает большое число наших интеллектуалов в Москве Они могут не знать, что их «сырье» превращается в сообщения, исполненные лютой ненависти к России.
И дело не в ругательствах: русский сапог, оккупанты-колонизаторы, этническая чистка, геноцид малого народа, апартеид, зверства Красной Армии и т.д. Дело в том, что развернута целостная и убедительная для западного обывателя система доказательств того, что Россия, несмотря на ее отчаянную попытку демократизации, так и осталась самым заклятым и, увы, неисправимым врагом человечества. И Чечня — как бы лабораторный эксперимент, проведенный в течение двух веков четырьмя разными, сменившими друг друга режимами (царизм, Ленин, сталинизм, демократия). Поминается даже Лермонтов, пугавший детей «злым чеченом». Больше ждать нечего: «В расистской России мусульмане считаются низшей расой» (добавляют даже, что Жириновский якобы требует кастрировать мусульман).
Это — общее место. Повторяя схему объяснения войны в Боснии, газеты представляют Чечню ареной войны христиан против мусульман. Тут, кстати, и полвека с освобождения Освенцима (Аушвитца) подоспели. Не говоря ни слова о том, что освободил Освенцим советский солдат, пускают сентенцию: «Когда русские используют осколочные снаряды, чтобы покончить с мирным населением Грозного, они следуют великой западной традиции, в которой Аушвитц был лишь частным случаем» — и два больших фото: узники Освенцима за проволокой и жители Грозного под прицелом русских солдат. (Кстати, вскользь замечается, что Освенцим — мелочь в сравнении с неоднократным геноцидом армян и украинцев, убийством 30 млн. граждан СССР в ГУЛАГе. Никому не нужны ни архивы КГБ, ни достоверные данные, коль есть Солженицын.
Статьи об Освенциме, в которых самому Освенциму и Германии посвящены обычно 2-3 строчки (молодой читатель, не знающий истории, вряд ли вообще поймет, что это все-таки был немецкий концлагерь), часто подверстаны к совершенно невероятным и натуралистическим рассказам о том, как русские пытают всех без исключения попавших в их руки чеченцев, стариков и подростков — электрическим током, жаждой, жарой в натопленном вагоне, обливают водой и засовывают на несколько часов в морозильную камеру и т. д. Думаю, если кто-то и впрямь пытает чеченцев перед фотокамерами, то за доллары от этих газет.
Практически вся пресса безоговорочно занимает сторону Дудаева и страстно желает поражения России. Тут уж соловьем заливается писатель Приставкин: «чеченцы защищают свою родину, свою территорию, свой отчий дом…», «мы проиграем войну в Чечне, потому что невозможно истребить весь народ…» и т. д. Кстати, тут же он дает бредовое объяснение эвакуации детдомов на Кавказ во время войны: «Москва была переполнена сиротами и беспризорниками, а надо было заселить пустующие земли чеченцев» — решили заселить детьми, пусть плодятся. Так брехать для иностранной прессы — не свинство ли? Парижская «Ле Монд» нагнетает страх: «Конечно, все эти события в России окажут глубокое воздействие на соседние страны и на Запад. Мы, Запад, должны признать, что наша неудача в оказании поддержки Чечне — последний пример в длинной серии неудач». Имеется в виду отказ от массированных бомбардировок и сухопутных действий против сербов.
Проклятия в адрес имперской России с ее «возрождающимся советизмом» и ее армии, «еще довольно красной», начались в начале 1994 г. именно в связи с «поддержкой сербов», которые уже были полностью «сатанизированы» в общественном мнении Запада. Что русские тоже слуги дьявола, было видно уже из огромных фото: ликующие толпы сербов встречают русские танки в Сараево 20 февраля, на танках гроздьями сидят дети, грудных младенцев суют в руки солдатам. И заголовок: «Новое возвращение русских» Почти как крик Форрестола «Русские идут», с которым он выкинулся из окна в Вашингтоне.
Обозреватель лауреат Европы Герман Тертш рад: позиция в Боснии разоблачила Россию и показала, что «мечта о России, полностью преданной интересам Запада, — это только сон». Он жестко предупреждает: «Европа на распутье. Защита ее ценностей у себя дома, на Балканах, в России требует решительности. Россия не враг, как не враг сама по себе Сербия, но ее политика таит в себе угрозу. Перед этим вызовом разумно оказывать помощь, но всегда с тех жестких позиций, которые Запад демонстрировал 50 лет». Вот тебе, бабушка, и конец холодной войны.
Идеализируя Дудаева и его «беззаветных горцев», пресса фальсифицирует факты. Говорится: «Дудаев победил на выборах 27 октября 1991 г., получив 90,1% голосов… но Москва не признала первых демократических выборов в Чечне». Это пишет собкор в Москве, который не может не знать о роли Бурбулиса и его бригады в разгоне законной власти в Чечне, о том, что не было никаких «демократических выборов», а был фарс самопровозглашения. Говорят о какой-то экономической блокаде Чечни, хотя прекрасно знают об огромных поставках нефти и ее контрабанде. Ни слова нет и о чудесном появлении у Дудаева огромных арсеналов (да читатель и не догадается удивиться).
Ставший героем Запада «защитник народа» Сергей Ковалев нигде ни словом не обмолвился о нарушении прав человека за три года правления Дудаева. Неужели еще есть в Москве романтики, не видящие, что этот божий одуванчик — совершенно циничный боец холодной войны? По его наводке война представляется
Когда же взор вновь обращается к войне, то как по мановению исчезают упоминания о «чеченской мафии», которой пугали бедного европейца во времена Хасбулатова. Ле Карре даже идет в наступление: «А насчет преступности среди чеченцев, то кто такие русские в Москве и Петербурге? Они же превратились в преступников — на всех уровнях коммерции и администрации… и еще имеют нахальство обвинять в этом этническое меньшинство». Само собой, абсурдными и ложными называют обвинения в «предполагаемом сотрудничестве» части чеченцев с немцами во время войны. О депортации («капризе Сталина») считает своим долгом упомянуть, кто во что горазд, каждый обозреватель. Чего только тут не прочтешь, особенно у «эксперта» Ле Карре. Выселили чеченцев поголовно в «пустыни Казахстана», в условия, «худшие чем в сибирском ГУЛАГе»; перед высылкой их массами сжигали прямо в поездах: те, кто выжил, возвращались на Кавказ после реабилитации пешком. Непрерывный геноцид. И никто не удивится: где вырос генерал Дудаев, командир дивизии стратегических бомбардировщиков, откуда взялся Хасбулатов, генерал Аушев. Он, кстати, заметил, что многие старики называют депортацию «туристической поездкой» в сравнении с тем, что делает Ельцин.
И при всем при этом, уже на грани абсурда, постоянный мотив: надо поддерживать Ельцина, это надежда демократии и западных ценностей (хоть и намекают порой, что он решился на войну в Чечне «в сильном подпитии»). Приставкин в припадке патетики заявил даже: «Мы должны защищать нашего президента, как пчелы защищают матку, это наша последняя надежда».
В целом, когда прочитываешь вороха газет, создается тягостное ощущение, что чеченская трагедия России — хорошо разыгранный спектакль. Актеры — Ельцин и Дудаев, Шахрай и Ковалев, Клинтон и Ле Карре — вроде бы не связаны друг с другом, каждый играет свою роль. Но следуют одной невидимой нам дирижерской палочке. И огромный «греческий хор» мировой прессы объясняет происходящее ошалевшему зрителю. А кровь на сцене льется настоящая.
Размышляя о советском строе
Когда человек живет в сильной независимой стране, он не замечает этого счастья, как обычно не замечает счастья дышать, видеть солнце, траву, близких людей. Осознание этого счастья приходит лишь вместе с осознанием его утраты — когда его страну раздавят и обглодают. Когда из телецентра, построенного на его земле и на его деньги, предатели Родины будут ежечасно над ним глумиться, захлебываясь от радости при каждом новой ране России.
Поделиться книгой: