Помоги проекту - поделись книгой:
В Брайтоне он был счастлив, он почувствовал себя как дома. Его невестка было добра к нему, и двое детей, Сурен и Индира, шести и пяти лет, сразу привязались к молодому и красивому дяде.
В Брайтоне его ждала школа. "Первое, что мне сказал учитель, оглядев меня, было: "Какая у тебя прекрасная голова!" Вопреки тому, что обычно рассказывают о школах в Англии, над новичком никто не издевался, дети относились к нему хорошо. Но ему не пришлось долго учиться в Брайтоне. В Англию приехал друг его старшего брата и убедил Шотендроната, что для настоящего обучения Рабиндре необходимо вести самостоятельную жизнь. Рабиндру отправили в Лондон, где он поселился в наемной квартире окнами на Ридженс-парк. Была зима, на деревьях в парке — ни листочка. Юноша страдал не столько от холода, сколько от унылого пейзажа, промораживавшего его до костей. Казалось, что природа постоянно хранит хмурое выражение, небо мутно, а дневной свет тусклый, "как глаза мертвеца". Рабиндра обладал наблюдательным взглядом и все увиденное описывал в письмах домой. Вот несколько отрывков:
"Пивные здесь на каждом углу, но книжные магазины редки". "Девушки здесь играют на пианино и поют, они сидят у камина и читают романы, их учат занимать гостей и получать удовольствие от бесплодного любезничания". "Люди вокруг убеждены, что я ничего не знал о цивилизации, пока сюда не приехал. На днях брат доктора предпринял попытку разъяснить мне, что такое фотоаппарат, а на званом вечере мисс — спросила меня, видел ли я раньше пианино". "Я встаю в шесть утра и принимаю горячий душ. Это изумляет всех, кому я об этом рассказываю". "Недавно нас пригласили на званый вечер к доктору М. Было много других гостей, и среди них две очень красивые девушки. Нечего и говорить, они ясно видели, какое впечатление производят на окружающих. Через некоторое время меня попросили спеть индийскую песню. Я долго отказывался, зная, как необычно звучит наша музыка для их ушей. Но пришлось подчиниться. Вежливость остается достоинством, даже если она вынуждает выглядеть смешным. Я запел. Это было тяжелое испытание, потому что я видел, как трудно было моим слушателям подавить улыбки и смешки. Я облегченно вздохнул, когда наконец допел свою песню. Лицо мое и уши так и горели".
Из своей темной и унылой квартиры Рабиндра вскоре перебрался в дом профессионального учителя, некого мистера Баркера, очень мрачного, замкнутого человека. Кроме него, в доме жили "его жена, кроткая маленькая женщина, когда-то, видимо, очень привлекательная", и ее домашняя собачка. Когда Баркер хотел наказать свою жену, он мучил бедную собачку. "Когда-то он был священником, — писал Тагор, — и я уверен, что каждое воскресенье он рисовал перед своими прихожанами яркие картины адских мучений". Муж и жена редко когда обменивались словом. Молчаливо и угрюмо сидели они за обедом, смущая своего робкого гостя.
Наконец провидение пришло на помощь Рабиндре: он получил письмо от жены Шотендроната с приглашением провести летний сезон в Торкэе, в Девоншире, где семья сняла на лето коттедж. Он тут же помчался туда в надежде обрести веселье на лоне природы, в компании детей — эти два источника радости никогда его не предавали. Пейзажи Девоншира пришлись ему по сердцу, но он удивлялся, почему молчит в его душе источник поэзии. Однажды он всерьез решил "исполнить назначение поэта".
Он избрал уединенное место на скале, нависающей над морем, на краю сосновой рощи, "тень которой лежала, как скинутое одеяние какой-нибудь томной лесной нимфы". Там он написал стихотворение под названием "Затонувший корабль", о котором скажет: "Если бы я своевременно принял меры предосторожности и утопил бы его там же в море, то теперь я вполне мог бы поверить, что это были хорошие стихи".
Но вскоре приятный отпуск завершился, Рабиндра вернулся в Лондон и поступил в Лондонский университет. Он посещал курс лекций Генри Морли[26] по английской литературе. На него произвел большое впечатление преподавательский дар профессора. Генри Морли оказался единственным среди его преподавателей, о котором Рабиндранат отозвался с безоговорочной похвалой. Но курс университетских занятий длился для него не более трех месяцев. Во время пребывания в Лондоне он часто бывал на галерее посетителей в парламенте, слушая дебаты Гладстона и Джона Брайта[27] по вопросу ирландского самоуправления. Что-то в облике последнего так привлекло Рабиндраната, что он не мог отвести глаз от почтенного старца. Он с сожалением отмечал, что, когда выступали ирландские члены палаты общин, зал заседаний мгновенно пустел.
Жизнь Рабиндры в Лондоне после возвращения из Торкэя изменилась — он поселился в доме дружески настроенной к нему английской семьи. Главой ее был некий доктор Скотт. Когда Рабиндра впервые прибыл в этот дом, там находились лишь седовласый доктор, его жена и старшая дочь. Две младшие дочери уехали к родственникам, когда узнали, что в доме должен появиться "цветной". Они вернулись лишь после того, как их убедили, что приезжий абсолютно безопасен в общении. В одном из писем домой он рисует подробную картину повседневной жизни этой семьи, которую полюбил. "Пока я жил в этой семье, — писал он, — я с изумлением осознал, что человеческая натура везде одинакова. Мы часто говорим, и я сам в это верил, что преданность индийской женщины своему мужу совершенно уникальна и в Европе нельзя найти ничего подобного. Но я так и не смог провести какого-нибудь различия между миссис Скотт и идеальной индийской женщиной".
Ранее его наблюдения за английской жизнью и особенно за ролью и манерами английских женщин были полны иронии и едких замечаний. Но теперь тон его изменился, и он открыто восхищался обаянием и силой характера английских женщин. Это восхищение сказалось в письмах, которые он писал домой и в редакцию "Бхароти". Сравнивая положение женщин в двух обществах, западном и восточном, он старался показать, что те черты, которые были источником слабости в одном обществе, становились источником силы в другом. Но такое восхищение прекрасными англичанками вызвало недовольство старших членов семьи. И вот из Индии последовало приказание, чтобы Рабиндра прервал занятия и вернулся домой вместе со старшим братом.
Трудно сказать, обрадовался или опечалился юноша таким поворотом событий. Сам он пишет в воспоминаниях: "Свет моей родины, небо моей родины беззвучно призывали меня".
В феврале 1880 года Рабиндра вернулся домой вместе с братом и его семьей, проведя за рубежом семнадцать месяцев.
Искал ли он Ану, когда сошел с корабля в Бомбее? Это неизвестно. Скрытность его всегда будет ставить в тупик биографов. Он был воспитан в обществе, которое на викторианскую Англию смотрело как на пик интеллектуального и морального прогресса, взращен под мощным влиянием отца, известного своим строгим пуританизмом. Поэтому неудивительно, что Рабиндра был робок и скрытен в отношении с женщинами. Таким он и остался до конца жизни, хотя последние двадцать лет его жизни прошли в эпоху, когда все прежние ценности были перевернуты с ног на голову и беззастенчивое саморазоблачение стало считаться одной из добродетелей.
Он вернулся с пустыми руками, не получив никакого диплома, не определив своего жизненного пути. Единственным плодом его пребывания была рукопись длинной лирической драмы, начатой в Лондоне под знаменательным названием "Разбитое сердце". Сюжет несложен и напоминает предыдущие повествовательные поэмы Тагора. Конечно же, в центре его неизбежно находится поэт, юный, прекрасный и одержимый мечтами, разбивающий чужие сердца и сам не знающий, чего же он хочет. В него тайно влюблена девушка по имени Мурала, подруга его детских лет. Но поэт слишком поглощен самим собою, чтобы увидеть эту любовь. Однажды он встретил прекрасную и капризную девушку и решил, что влюбился в нее. Ее зовут Нолини. Это жестокая красавица, забавляющаяся игрой с чужими сердцами. Разочарованный поэт удаляется в странствие. Вернувшись, он застает Муралу на смертном одре и понимает, что только ее он любил всю жизнь. Но, увы, слишком поздно!..
Есть в драме и другие персонажи, и все они разбивают сердца друг другу. Даже Нолини вдруг обнаруживает в конце, что сердце ее разбито. "Я играла чужими сердцами и вдруг потеряла свое. Там, где разбивались чужие сердца, разбилось и мое". Конечно же, в драме содержатся глубокомысленные рассуждения. К примеру, Мурала к концу понимает, что "тот, кто не владеет ничем, имеет все. Бездомным принадлежит весь мир. Для человека, у которого нет друзей, никто не останется чужим". Но ни трагедия, ни философия в этом сочинении не реальны, поскольку автор еще слишком молод, чтобы глубоко пережить, испытать то, что он взялся выразить. Однако поэтический дар Тагора требовал выхода, и поэма содержит несколько прекрасных лирических отрывков, доказывающих, что автор постепенно обретал власть над формой.
Поэма эта не переиздавалась, Тагор не включал ее в собрание своих сочинений. Но при появлении именно она принесла успех автору. Лирическая легкость и романтическое самоотречение этой поэмы оказалось чем-то новым в бенгальской поэзии. Махараджа Трипуры, соседнего с Калькуттой княжества, послал своего главного министра в Калькутту, чтобы он повидал юного поэта и передал ему поздравления с литературным успехом. В поздние годы автора удивляло не то, что он написал это затянутое и напыщенное сочинение, не то, что оно тогда казалось ему удачным, а то, что удачным оно казалось и читателям. "Самое любопытное, — писал он, — не в том, что мне тогда было восемнадцать лет, а в том, что казалось, будто и всем вокруг по восемнадцать".
Вскоре по возвращении поэт написал свою первую музыкальную драму "Гений Вальмики".
Сюжет ее основан на легенде о первом эпическом поэте Индии, Вальмики, авторе "Рамаяны". Согласно преданию он предводительствовал шайкой разбойников. И вот однажды Вальмики увидел, как горюет журавлиха над убитым журавлем. Чувство своего сострадания он выразил стихами, которые и составили первую эпическую поэму Индии. Но в драме Рабиндраната чувство жалости в Вальмики пробуждает не сострадание к журавлихе, а жалобный крик юной девушки, которую разбойники собираются принести в жертву, чтобы умилостивить богиню мщения Кали.
Движимый жалостью Вальмики спасает девушку, разгоняет свою шайку и бродит в поисках своего истинного призвания. Ему предстает богиня Сарасвати и объявляет, что это она в облике девушки пробудила его человечность. Она дает ему дар песнопения и говорит: "Музыку Жалости, которая растопила твое каменное сердце, ты своим голосом донесешь до миллионов людей. Это будет музыка человечности, смягчающая и очищающая сердца. Голос твой будет раздаваться из края в край по всей земле, и многие поэты будут вторить твоим песням".
В "Гении Вальмики" прежде всего важны не драматическая форма и не поэтические достоинства, а музыкальное новаторство. Рабиндра попытался сделать в музыке то же, что он уже сделал в литературе. Уважая оба ее направления — классическое и народное, он свободно черпал из каждого то, что соответствовало его намерениям. Не отказывался он и от заимствований из западной музыки. Во время пребывания в Англии ему доводилось слушать серьезную европейскую музыку, и постепенно он научился ценить ее красоту. Но до конца жизни он оставался убежденным, "что наша музыка и их музыка обитают в разных помещениях, и в наше сердце входят не через одну и ту же дверь", В европейской музыке он ценил то, что было (или казалось ему) ее романтической направленностью, "ее многообразие, щедрость, вечно меняющуюся игру света и теней, бесконечных колебаний волн на море нашей жизни". Он отмечал, что в противовес "чистой протяженности" индийской музыки европейская обладает силой превратить в мелодию драматическую игру и само исчезновение жизни. В работе Герберта Спенсера "Происхождение и назначение музыки" он прочел, что чувство придает речи музыкальность Интонации. "Мне понравилась идея Спенсера, — признавался он, — что человек открыл для себя музыку посредством этих мелодических модуляций голоса. Надо попытаться создать драму, построенную на речитативе в согласии с этой теорией". Он предпринял такую попытку в "Гении Вальмики" и был весьма ободрен сценическим Успехом этой пьесы. Он исполнял роль Вальмики, а его юная племянница Протибха — роль девушки, которую Рабиндра — Вальмики спасает от разбойников. ("Протибха" означает "гений"; таким образом, в самом названии пьесы "Вальмики Протибха" скрыта шутка.)
Вскоре он пишет другую музыкальную драму в том же духе, основанную на древней легенде из "Рамаяны" под названием "Роковая охота". Она также была с успехом поставлена на импровизированной сцене в доме Джорашанко, причем Рабиндра исполнял роль слепого отшельника. В "Воспоминаниях" он писал: "Никогда впоследствии я не ощущал такого энтузиазма в работе, как при создании "Гения Вальмики" и "Роковой охоты". В этих пьесах нашел свое воплощение творческий музыкальный дух времени".
Но впереди его ждал еще более богатый урожай. Нужно было лишь ждать, пока нива созреет под палящими лучами солнца. Джотириндронат и его жена оставили Калькутту; Рабиндра не смог поехать вместе с ними. Вскоре он заскучал, почувствовал себя одиноким и несчастным, Юный поэт поселился в комнатах брата на четвертом этаже, но ему не хватало вдохновляющего общения с братом и теплой привязанности невестки, к которым он так привык. На некоторых членов семьи произвело плохое впечатление его бесславное возвращение из-за границы, без академических наград: они смотрели на него как на одаренного, но никудышного человека. Одинокий, покинутый, лишенный любви, страдающий от мрачных фантазий, он хотел найти освобождение в творческом самовыражении. Теперь он отказался от пера и бумаги и творил карандашом на грифельной доске. Уверенность, что "достаточно провести рукой — и все пропадет", давала ему добавочную веру в себя, и он писал без устали. Так был создан цикл стихотворений, опубликованных впоследствии под названием "Вечерние песни" — первые произведения Рабиндраната, несущие несомненную печать его неподражаемого гения.
Наконец он овладел формой и мог писать как пожелает, не испытывая воздействия образцов прошлого. Сердцем он понял: "Наконец-то то, что я пишу, принадлежит мне". Он стремился излить свою душу. "Поток не течет по прямой линии, но вьется, как пожелает, — так же свободно прокладывал путь мой стих. Раньше это показалось бы мне достойным осуждения, но теперь я не чувствовал угрызений совести. Первое, что делает свобода, — она нарушает закон; затем она устанавливает Другие законы, которыми подчиняет себя подлинному самовластию. Я выделывал удивительные прыжки, только чтобы убедиться, что я свободен в движениях". Читатели оценили этот цикл. Публике стало ясно, что на небосклоне литературы поднялась новая звезда. Автор вспоминал впоследствии, как в одном доме на свадебном празднестве появился почетный гость, знаменитый романист Бонкимчондро Чоттопаддхай. Хозяин хотел украсить его цветочной гирляндой, но Вонкимчондро снял гирлянду со своей шеи и надел ее на только что вошедшего Рабиндру, сказав хозяину: "Это он достоин гирлянды, Ромеш. Читал ли ты его "Вечерние песни"?"
Меланхолия, разлитая по всему циклу, может показаться наивной и незрелой, но никто не смог бы назвать ее неискренней или преувеличенной. Сам автор в поздние годы краснел, вспоминая некоторые стихотворения, и хотел бы исключить их из собрания сочинений. Но он твердо защищал их от упреков в фальшивой аффектации. "Тот, у кого хорошее зрение, может насмехаться над юношей, носящим очки, будто он носит их как украшение". В человеческой жизни есть период, писал Тагор, когда единственная истина — это "страдания неясности"; выражение этого неясного чувства не может быть ясным, но его нельзя отбрасывать как несущественное. "Грусть и боль искали выражения в "Вечерних песнях", корни их были в глубине моего существа. Как сознание спящего борется с кошмарами, стараясь пробудиться, так и подавленная внутренняя суть человека сражается, чтобы освободиться от угнетающих ее воздействий и вырваться на простор. Эти "Песни" — история такой борьбы".
К этому времени уже была опубликована его яростная полемическая статья "Торговля смертью с Китаем", в которой он обвинял англичан в торговле опиумом в этой стране. Его симпатия простиралась далеко за границы родины, и он уже начинал обличать зло, где бы его ни находил. Всю жизнь, от рождения до смерти, отличительной чертой его натуры была двойственность: с одной стороны, напряженное самоуглубление, с другой — мужественное участие в разрешении мировых проблем. Эта двойственность никогда не исчезала, но и равновесие духа никогда полностью не нарушалось. Лишь характер взаимодействующих сил менялся со временем и с обретением опыта. Мрачная самоуглубленность сменилась со временем спокойной и безмятежной созерцательностью, а интерес к внешнему миру, к природе и людям расширил горизонты души поэта и углубил его способность к сопереживанию.
Одинокий, недовольный собою, Рабиндранат обратился к отцу, который по обыкновению находился в Гималаях, с просьбой разрешить ему вновь поехать в Англию и продолжать занятия юриспруденцией. Тот ответил согласием, и 20 апреля 1881 года юноша второй раз отплыл в Англию в сопровождении племянника.
Второе путешествие в Англию оказалось неудачным. Племянник, Шоттопрошад, сопровождавший его в путешествии, незадолго перед тем женился и, как только корабль отплыл из Калькутты, плохо себя почувствовал — на него в равной степени неблагоприятно действовали морская качка и разлука с супругой. К тому времени, как пароход приплыл к Мадрасу, он решил вернуться домой. Но ему не хватало храбрости, чтобы в одиночку предстать перед грозным Махарши. Тогда он уговорил своего молодого дядюшку возвратиться вместе с ним. Похоже, что дядя охотно согласился, может быть, потому, что он тоже оставил свое сердце дома. Во всяком случае, он представлял себе серьезные последствия такого решения и потому проделал весь путь до Моссури в восточных Гималаях, где пребывал отец, чтобы лично объясниться с ним. "Я явился к нему, — писал он, — дрожа от страха. Но отец не выказал никакого раздражения, наоборот, казалось, что он доволен. Должно быть, он увидел в моем возвращении благость провидения".
Из Моссури он отправился во французское владение Чондонногор, недалеко от Калькутты, где на вилле на берегу Ганги жил тогда его брат Джотириндронат с женою. Там он провел один из самых счастливых периодов своей жизни — "те несказанные дни и ночи, томные от радости, печальные от желания". Усадьба, в которой они жили, называлась "Вилла Морана". Это был большой, беспорядочно построенный дом с террасами и лестницей, спускающейся к берегу реки. Часто они все трое, два брата и дама, царившая в обоих сердцах, проводили время, катаясь на лодке. Рабиндра пел или самозабвенно сочинял музыку. Джотириндронат аккомпанировал ему на скрипке. Тогда-то ощутил Рабиндранат очарование речной жизни в Бенгалии, которое звучит в его поэзии как убаюкивающая мелодия. В этот период были написаны милые, очаровательные заметки — случайные записи и фантазии. Он писал и литературно-критические статьи, а также работал над своим первым зрелым романом "Боутхакуранир хат" ("Берег Бибхи").
В поэзии и литературной критике Рабиндранат уже обрел индивидуальность и создал форму, соответствующую его таланту. Но в повествовательной прозе ему еще только предстояло найти себя. Первый роман его — историческая мелодрама, подражание Бонкимчондро Чоттопаддхаю, славившемуся тогда как "бенгальский Вальтер Скотт". Неудивительно, что после выхода романа Рабиндранат получил письмо от знаменитого писателя, поздравлявшего его с крупным достижением, предвестником будущих литературных побед. Суть сюжета заключается в следующем. Храбрый, но жестокий махараджа преследует своего сына, единственная вина которого состоит в том, что он болеет за свой страдающий народ. В конце концов юношу отправляют в ссылку. По пути в священный город Бенарес он должен доставить свою сестру во владения ее мужа. Однако, явившись туда, они узнают, что раджа тем временем взял другую жену. Опечаленная сестра решает сопровождать брата в его странствии. Место, где останавливалось их судно, до сих пор известно как "Берег Бибхи".
Роман этот не принадлежит к числу шедевров, но историческое значение его несомненно. Он словно маленькая теплица, где восходят семена, чтобы потом быть рассаженными по грядкам. Многие ситуации и герои, которые появятся в поздних произведениях, впервые встречаются здесь. Это и раджа, безразличный к благу народа; и принц, стремящийся искупить зло, приносимое его отцом; и простой, добросердечный старик, наивный, но обладающий неосознанной мудростью и человечностью, воплощающий авторскую философию жизни; и юные девушки, любящие и ненавидящие, но всегда более живые и подвижные, чем мужчины.
Когда завершилась эта идиллия на берегах Ганги, оба брата и Кадамбори Деби вернулись в Калькутту и поселились около Чауринги, расцветавшего тогда аристократического квартала, на Шодор-стрит, недалеко от того места, где сейчас находится музей.
В этом скромном доме в самом центре быстро разрастающегося города юный поэт впервые пережил особое духовное откровение. Однажды утром он стоял на веранде, наблюдая, как восходящее солнце поднимается над кронами деревьев в конце лужайки. "Внезапно, — рассказывает он, — словно пелена спала с моих глаз, и я ощутил, что мир купается в удивительном сиянии, и волны красоты и радости накатываются со всех сторон… Невидимая ширма банальности, стоявшая меж мною и всеми вещами и людьми, вдруг исчезла, и их первозданное величие наполнило мое сознание".
Само по себе такое переживание не является чем-то из ряда вон выходящим. Большинство людей в той или иной форме, в то или иное время переживали нечто подобное, особенно после долгого периода недуга или печали, когда мы внезапно заново открываем жизнь во всей ее красоте. Но в случае с Рабиндранатом уникальными остаются потрясающая интенсивность переживания и его длительность, так что впечатление о нем ясно сформировалось в его сознании. Пока оно длилось, поэт, казалось, видел и слышал не только глазами и ушами, но и всем своим существом. Это было словно бесконечное чудо. Четыре дня он прожил в обостренном восприятии окружающего. Все вокруг казалось более ярким, более реальным, более прекрасным и более счастливым. Чета, проходящая по улице бок о бок, мать, играющая с ребенком, корова, бочком подходящая к другой и облизывающая ее языком, — все эти обыденные вещи обрели вдруг неизвестное раньше значение. Все вокруг, каким бы ни было пустяковым, казалось, требовало внимания и звало вырваться из клетки своей души.
К концу четвертого дня состояние невиданной легкости исчезло, и в этот момент Рабиндра завершил, как он писал, "пограничный возраст", куда не проникают прямые лучи правды и где тени преследуют друг друга:
5. На пороге
В тот день Рабиндранат написал свое замечательное стихотворение "Пробуждение потока", про которое можно сказать, что оно символизирует начало зрелого этапа его поэтического пути. Стихи, пишет он, "хлынули и помчались как настоящий водопад". Словно ледяная пещера в Гималаях, сердце его было замкнуто во тьме, но вот лучи солнца пронзили тьму, растопили снег. Обретшая свободу вода рванулась в путь, в неудержимом порыве перепрыгивая через камни. Строки стихотворения словно пляшут в самозабвенном экстазе. В таком же состоянии одержимости от вновь открытой красоты окружающего мира и радости бытия он написал еще ряд стихотворений, объединенных затем под общим названием "Утренние песни".
В них заметен шаг вперед по сравнению с его прежними творениями. Дело не только в здоровом отношении поэта к миру, но и в степени овладения языком и размером. В одном из стихотворений, которое впоследствии стало открывать всю книгу, он упрекает себя за то, что слишком надолго замкнулся в мире больной фантазии, будто червь, грызущий изнутри цветок. В другом стихотворении он оглядывается на свою жизнь: маленьким ребенком он страстно любил природу, был знаком с каждой кокосовой пальмой в семейном саду и часто наблюдал в окно за старым деревом баньяна над купальным прудом. Но потом поэт потерял путь в дебрях своего сердца, природа перестала быть для него источником восхищения. И вот теперь он снова обрел утраченное наследство, расширив горизонты своего мира. Так в одном стихотворении за другим он славит свою новую веру с рвением новообращенного. Что уже само по себе вызывает на размышления: не порождена ли эта радость тем же юношеским эгоцентризмом, как и меланхолия, которую он восславил в "Вечерних песнях". Если один пациент все время жалуется на печень, а другой все время утверждает, что с печенью у него все в порядке, похоже, что их обоих беспокоит печень, и оба нездоровы. Рабиндранату еще предстояло обрести ту уравновешенность духа, которая давала его печалям достоинство трагедии, а его радостям силу озарения.
Тем не менее эти стихи — первые гонцы, предвещающие величественную процессию его творений, проложивших новый путь в бенгальской поэзии. Нельзя сказать, что каждое из стихотворений — это всего лишь новое излияние обретенной радости бытия. Некоторые из них уже поражают читателя глубиной мысли, предугадывая будущие шедевры, неразрывно сливающие чувство, воображение, мысль и музыку.
И юный поэт подумал: уж если заурядные виды и звуки грязной улочки в Калькутте смогли принести ему столько радости, то что же будет, если он отправится в Гималаи? Итак, он решил сопровождать своего брата и его жену в Дарджилинг, откуда открывается замечательный вид на величественную Канченджунгу, вторую по высоте гору после Эвереста.
"Но победа, — писал он об этом путешествии, — осталась за маленьким домиком на Шодор-стрит. Поднявшись в горы и оглядевшись, я сразу заметил, что утратил мое новое зрение. Веда в том, что я решил, будто дар мой зависит от внешних впечатлений… Я бродил среди еловых лесов, сидел возле водопадов и купался в их водах, я подолгу созерцал величие Канченджунги на фоне безоблачного неба, но ни в одном из самых прекрасных мест не мог обрести открывшейся мне раньше истины. Я уже познал ее, но не мог больше ее видеть. Пока я созерцал драгоценность, крышка внезапно захлопнулась, и мне осталось лишь впустую глазеть на закрытую шкатулку". Так где же обреталась красота, которая еще так недавно восхищала его сердце? В чем была ее тайна? Является ли она абсолютным качеством, существующим в каждом предмете, или она заново создается каждый раз, возникая как ощущение в сознании наблюдателя? Поэт решил, что то, что видится им как красота или слышится как музыка, есть всего лишь эхо ритма, бьющегося в сердце вселенной. Эту идею он ярко выразил в стихотворении, которое написал в Дарджилинге и назвал "Эхо". Стихотворение это, как и ряд других, написанных позднее, дразнит своей непонятностью, и критики до сих пор спорят, что же изобразил в нем поэт.
Об этой страсти ученых — искать всему исчерпывающее объяснение — Тагор писал:
"Но разве стихи слагают для того, чтобы что-нибудь объяснить? Чувство, зародившееся в сердце, стремится вырваться наружу, обретая форму стихотворения. Поэтому, когда, прослушав стихотворение, кто-нибудь говорит, что он не понял, — я оказываюсь в замешательстве. Если кто-нибудь нюхает цветок и говорит, что он не понимает, — что ему ответить? Что это всего лишь аромат, что здесь нечего понимать… Трудность просто в том, что у слов есть значение. Поэтому поэту приходится загонять их в ритм и размер, чтобы значение их было как бы подавлено, сдержано, и чувство получило возможность свободно выразиться. Это излияние чувства не есть выражение истины, или научного факта, или полезного поучения… Если, пересекая реку на пароме, вы поймаете рыбу — что же, вам повезло. Но это не значит, что паром — рыбацкая лодка, и вам не следует бранить паромщика за то, что он не занимается рыболовством. А все дело в том, что в сердце моем зародилось стремление, и, не в силах придумать ему другого имени, я назвал то, что стало для меня желанным, — "Эхо".
Два других стихотворения, включенных в эту книгу, также посвящены любимой его мысли, что бытие есть становление, что жизнь вечно движется и обновляется и что смерть — это то, что помогает обновлению. Стихотворения эти названы "Бесконечная жизнь" и "Бесконечная смерть". Жизнь восполняется смертью, и в смерти заключено бессмертие. "Каждый год, прожитый мною, я умирал". В другом стихотворении, возможно самом метафизическом и в некоторых отношениях самом великолепном во всем цикле, он использует образы индийской мифологии, чтобы пояснить созданную современными научными исследованиями картину космического порождения и рассеяния Вселенной. Посреди Великой Пустоты, бесконечной, безвременной и бессветной, сидит Создатель Брахма, закрыв глаза, погруженный в каменное самосозерцательное молчание. Внезапно глаза раскрываются, и он издает предвечный гимн созидания. Пустота наполняется пылающими туманностями и вращающимися огненными шарами. Тогда Сохранитель Кришна трубит в раковину, и порядок создается из хаоса, Земля охлаждается, на ней возникает жизнь и зарождается красота, чтобы наполнить сердца восторгом. Но вселенные устают от вращения по бесконечному кругу Закона и тогда мир, устав от самого себя, взывает к Разрушителю Шиве, чтобы вкусить покой небытия. Шива открывает свой ужасный третий глаз, и тогда солнца, луны и звезды разлетаются на куски и все сущее сгорает на космическом погребальном костре. Снова Великая Пустота воцаряется всюду, и глаза Брахмы закрыты в самосозерцании.
Вернувшись в Калькутту, Рабиндранат взялся помогать брату в деле создания Литературной академии Индии. Джотириндронат стоял у колыбели многих новых начинаний, культурных или промышленных. Главной задачей академии было расширить возможности бенгальского языка, снабдить его средствами выражения современной, в особенности научной мысли. В бенгали, как и в других индийских языках, отсутствовала научная терминология, и братья решили собрать всех выдающихся ученых и языковедов, чтобы установить единую систему технических терминов. Итак, они взялись за работу и основали Сарасват Самадж, в который вошли многие выдающиеся ученые и писатели, в том числе романист Бонкимчондро Чоттопаддхай. Но когда Рабиндранат обратился к знаменитому ученому, просветителю и социальному реформатору пандиту[29] Биддешогору с предложением вступить в академию, тот ответил: "Мой совет — не связываться с нами. Вы ничего не добьетесь со знаменитостями — они никогда не найдут общего языка между собой". Это разумное предостережение, важное как в ту пору, так и по сей день, в скором времени подтвердилось: академия, столь блистательно начавшая свою деятельность, пришла в упадок и прекратила свое существование.
Летом 1883 года обитатели дома на Шодор-стрит перебрались в Карвар на юго-западном побережье Индии, ныне в штате Карнатак, в благоуханный край, славящийся кардамоном и сандаловым деревом. Старший брат Шотендронат получил в Карваре пост окружного судьи. Здесь Рабиндранат проводил счастливые и беззаботные дни. Маленькая гавань, окруженная горами, пляж в форме полумесяца, отгороженный казуаринами, — все очаровывало Рабиндраната. Здесь он написал свою первую значительную драму в стихах "Возмездие природы". Она отражает вечный конфликт между духом и жизнью, между правдой и красотой, между рассудком и любовью.
Герой драмы, отшельник, затворился в пещере, чтобы овладеть своим внутренним "я" и преодолеть все привязанности к миру. Драма начинается замечательным монологом, в котором отшельник, стоя возле своей пещеры, объявляет о своем конечном освобождении, страстно обвиняя жизнь и ее соблазны. "Я ощутил блаженство, подобное тому, какое испытывает Шива, когда он стирает нечистое пятно бытия с вечной пустоты и наслаждается своей непобедимостью". Вспышки молний удовольствий больше не заманят его во мрак печали, он сжег все чувства на погребальном костре самопознания. Теперь он может гордо ходить по земле, презирая людей за их неразумие.
Отшельник приходит в ближний городок и видит маленькую девочку из касты неприкасаемых, которая потеряла родителей. Все избегают ее и прогоняют прочь. Девочка в беспомощном отчаянии цепляется за отшельника — и жалость и любовь, которые он так долго презирал, заново рождаются в его душе. Он страшится снова обрести все человеческие качества и бежит от девочки. Когда же он возвращается, не в силах оставаться без нее, то находит ее мертвой. Смерть подтверждает его слова, что "великое следует искать в малом, бесконечное в границах формы и вечную свободу души — в любви".
В пьесе много действующих лиц, но их вряд ли можно назвать драматическими персонажами. Это прохожие и странники, безымянные и неназванные, представляющие собой повседневную панораму жизни в деревне или на большой дороге. Драмы Тагора полны подобными безымянными действующими лицами, представляющими различные слои общества. Они дают ему широкую возможность вводить собственный комментарий к сюжету или просто напомнить зрителям, что, какие бы страсти ни разыгрывались на сцене, остальной мир существует сам по себе. Эти действующие лица говорят на местном диалекте и, подобно некоторым простонародным персонажам шекспировских пьес, привносят грубоватый юмор, создавая контраст напыщенным речам главных героев. Пьесы Тагора не предназначались для профессиональной сцены. Многие высокоученые критики сурово обвиняли Тагора в том, что он "загромождает" свои драмы всяческими второстепенными персонажами, которым не хватает "плоти". Но Тагор не стал бы Тагором, если бы был Артуром Миллером, или Теренсом Раттиганом,[30] или, скажем, Ибсеном, или Шоу. Каждый талантливый творец является тем, что он есть, и мы должны либо стремиться понять его, либо оставить его в покое, а не настаивать, чтобы он стал таким, как нам хочется.
Эта отвлеченно-философская пьеса в значительной мере была историей духовного опыта автора. Простая девочка из презренной касты неприкасаемых, оборванная и неграмотная, привела этого гордого индийского Парацельса к вратам истинной мудрости.
В "Возмездии природы" представлены два мира: с одной стороны, странники и крестьяне, занятые своими обыденными домашними делами, а с другой — отшельник, полностью погруженный в самодвижущуюся бесконечность своего воображения. Любовь наводит мост через пропасть между этими двумя мирами, отшельник и труженик встречаются, и видимая незначительность сиюминутного и видимая пустота бесконечного одновременно исчезают… "Возмездие природы" может считаться предисловием ко всему моему последующему творчеству. Или, точнее, в пьесе затронута тема, которой посвящены все мои последующие произведения — радость обретения бесконечного в конечном", — писал Тагор.
Проведя лето и сезон дождей в Карваре, компания возвратилась осенью в Калькутту и заняла виллу на Нижней окружной дороге, возле Чауринги. Перед виллой, в которой поселились братья, стояли самодельные хижины бедняков, это был трущобный район из тех, что в Индии называют
Рабиндранату хотелось "увидеть разумом то, что видят глаза, и увидеть глазом то, что воображает разум". "Если бы я был художником, — писал он, — вооруженным кистью, я бы, без сомнения, попытался вести постоянную запись своих видений в тот период, когда мой разум был так чувствителен. Но у меня были лишь слова и ритмы, да и ими я еще не научился выводить четкие контуры, так что краски расплывались за границы изображения". Тем не менее стихи, которые он написал в то время, напечатанные впоследствии под названием "Картины и песни", остались замечательным свидетельством его настроения в этот период. Он наблюдал, впитывал впечатления и улучшал свое мастерство как неутомимый ремесленник, осваивая новые приемы и совершенствуя технику исполнения.
Оставаясь самым суровым критиком своей поэзии, он позже назовет эти стихотворения "юношескими по чувствам, незрелыми по языку". "Если бы это были листья деревьев, — писал он, — они бы облетели в свой срок, их бы никто не вспомнил. Но, к сожалению, листья книг держатся гораздо дольше".
Одно из лучших стихотворений всей книги, мощное, напряженное, величественное, называется "Любовь Раху". Раху — это персонаж индийской мифологии, небесный дух, влюбленный в Луну. Он постоянно преследует ее и иногда заглатывает, чем и объясняются лунные затмения. Но он не может удержать свою добычу и вынужден каждый раз выпускать ее. Раху — это олицетворение чувственной, страстной, жадной и всепоглощающей стороны любви, которую к тому времени уже познал молодой поэт. Хотя его любовь была чиста и возвышенна, он не мог избежать ее лихорадки и мучений. И это стихотворение — лучшее тому свидетельство. Вот пересказ одного отрывка — ритм и размер его непередаваемы в переводе. Любовь чувственная обращается к любви платонической:
Он продолжал писать и прозу, резкие критические статьи по социальным и политическим вопросам и вдумчивые исследования проблем литературы и философии, опубликованные под общим названием "Споры". Это были счастливые дни, беззаботные и не обремененные никакой ответственностью. Рабиндранат проводил их среди самых любимых людей, ежедневно чувствуя, как возрастают его силы. Казалось, что он бездельничает, но он уже пожинал богатый урожай. Ранняя меланхолия, безымянный голод, глодавший его сердце, исчезли, освободив дорогу ясному и здоровому мировоззрению. Он наслаждался миром и жизнью со всей страстью, на которую была способна его натура. Красивый, всегда прекрасно одетый, подвижный, он выступал как молодой бог, и мир расстилался перед ним. Но судьба уже готовила ему западню, и дни безмятежного счастья были сочтены.
Его брат Джотириндронат все глубже втягивался в непродуманные деловые операции. Далекий и отчужденный, Махавши решил, что пришло время впрячь младшего сына в семейную колесницу. Этот недисциплинированный и рассеянный юноша должен наконец стать мужчиной и научиться глядеть в лицо жизненной необходимости. Если сам Махарши с равным рвением служил и богу и миру, то почему же и сын его не может одновременно служить и поэзии и благу своей семьи. Но, прежде чем допустить Рабиндраната к делам, его следовало сначала женить.
В семье сохранился забавный анекдот о первой экспедиции на поиски суженой. Стало известно, что у главы княжества в соседней провинции Орисса есть дочь на выданье, для которой подыскивали в женихи какого-нибудь красивого поэта аристократического происхождения. Два брата, Джотириндронат и Рабиндранат, решили повидать ее. Они получили приглашение во дворец правителя, где их встретили две юные дамы, одна из которых была удивительной красавицей, а другая редкостной дурнушкой. Братья, естественно, вообразили, что красавица и есть невеста, но вскоре их ждало разочарование. Они быстро выяснили, что красавица — жена правителя, мачеха невесты-дурнушки.
После такого комического начинания поиск невесты взяли на себя женщины семьи Тагора. Впрочем, выбор оказался невелик. Махарши, весьма прогрессивный в делах религии, отличался крайним консерватизмом в следовании обычаям. Невеста обязательно должна была принадлежать к касте брахманов, причем брахманов-пирали. Правоверные брахманы, гордые чистотой своей касты, не рискнули связаться с ними брачными узами. Поэтому выбор оказался ограничен несколькими семьями, принадлежавшими к тому же роду "пирали", проживавшими в маленьком провинциальном городке Джессоре. Итак, вторая экспедиция, на этот раз женского состава, включавшая в себя жен Шотендроната и Джотириндроната, в сопровождении служанок отправилась в Джессор, чтобы выбрать подходящую невесту для их любимого деверя. Их выбор пал на десятилетнюю дочь некоего Бенимадхава Райчоудхури, который, как оказалось, работал в одном из поместьев Тагоров.
Семья была бедной и ничем не примечательной, особенно в сравнении с Тагорами. Девочка не отличалась ни красотой, ни образованностью: она прочла всего лишь бенгальский букварь. Тот факт, что две интеллигентные, утонченные дамы из Калькутты выбрали эту деревенскую девчушку в жены любимцу всей семьи, показывает, как кастовое высокомерие и семейная гордость могут мстить за себя.
И вот столь неромантическая женитьба была уготована одному из самых романтических людей своего поколения. Впрочем, принимая во внимание нравы того времени, в этом не было ничего удивительного. Не стоит удивляться и тому, что сам Рабиндранат покорно подчинился сделанному за него выбору. Отважный романтик, пролагатель новых путей в литературе, в жизни был послушным, благовоспитанным сыном. Любое слово отца являлось для него законом — он неколебимо верил, что Махарши всегда прав.
Впрочем, и на этот раз правота Махарши подтвердилась жизнью. Ничем не примечательная невеста стала превосходной женой, как раз такой, какая была нужна Рабиндранату. Ему не требовалась вдохновительница для поэзии — его любовь к жизни была для него неиссякаемым источником вдохновения. Так что жене такого неисправимого романтика предстояло не воодушевлять его, а скорее сдерживать. Если бы он женился на какой-нибудь красавице, она могла ему надоесть, но ему никогда не надоедала защитная сень заботы, которую его жена ненавязчиво возводила вокруг него, самозабвенная преданность, которую она прилагала, чтобы талант его щедро плодоносил. Но мы забегаем вперед. Что сам он думал в этот период, радовался ли он предстоящей женитьбе или горевал, нам неизвестно, так как поэт не оставил ни следа своих чувств ни в стихах, ни в других письменных источниках. Примечательно, что вся семья как бы не принимала эту свадьбу всерьез. Обычно женитьба младшего сына аристократической семьи — и какого сына! — послужила бы поводом для грандиозных празднеств, но в этом случае даже отец не присутствовал на брачной церемонии, состоявшейся в семейном доме в Джорашанко 9 декабря 1883 года.
Девичье имя невесты было Бхаватарини, имя настолько старомодное, что оно и тогда и сейчас вызывает улыбку. После свадьбы ее стали звать Мринолини — звучным именем, придуманным, по всей вероятности, самим мужем. Возможно, в этом и выразилось все его участие в этом событии. Он всегда хранил в своем сердце имя Нолини, а Мринолини как бы включает его. Прошло несколько месяцев, и в семье разразилась трагедия. 19 апреля 1884 года любимая невестка Рабиндраната Кадамбори Деби, бывшая для него больше чем матерью, внезапно покончила жизнь самоубийством. Ей было всего двадцать пять лет. Причины никто не знает. Если эта тайна и была известна кому-нибудь из членов семьи, она умерла вместе с ними. Поскольку подлинные свидетельства отсутствуют, всякие предположения и догадки не только беспочвенны, но и непочтительны для памяти этой замечательной женщины.
Трагедия оставила глубокий след в душе Рабиндраната. Это была первая великая горесть в его жизни, первое столкновение с ужасной реальностью смерти. Он уже пережил кончину матери, но либо был тогда еще слишком юным, чтобы ощутить подлинную печаль, либо нежность, которую изливала на него невестка, быстро загладила его горе. Но эту новую потерю ничто не могло восполнить. Целых шестнадцать лет, самые определяющие годы его жизни, Кадамбори Деби была его другом, поверенной всех его тайн, утешительницей его печалей. В последующие годы ему приходилось снова и снова переживать смерть близких людей и страдать от многих утрат, но никакая другая потеря не оказала такого воздействия на его сознание и творчество. Горе не сломило его, горе его создало. Вот как он сам писал об этом:
"Одно из величайших благ жизни — это способность забывать то, что невозвратимо. Эта способность свежа и сильна в детстве, когда всякая рана быстро залечивается и никаких шрамов не остается в напоминание о ней… Но мое столкновение со смертью в возрасте двадцати четырех лет[31] оставило следы на всю жизнь, и память о нем возникала вновь с каждой новой утратой во все расширяющемся цветнике печали… До этого я не подозревал, что в ткани жизни, с ее радостями и горестями, могут быть дыры. Когда пришла смерть, то, что было частью жизни, вдруг стало зияющей пустотой, я почувствовал себя потерянным. Все остальное оставалось по-прежнему: деревья, земля, солнце, луна и звезды. И лишь она, которая была такой же реальной, да нет, даже более реальной, чем они, потому что я чувствовал ее прикосновение на всякой грани бытия, — только она больше не существовала, исчезла как сон. Эта ужасная загадка ставила меня в тупик. Как мог я примирить то, что осталось, с тем, что было раньше?
Бездонная пропасть мрака, возникшая тогда в моей жизни, казалось, завораживала меня, притягивала к своему краю днем и ночью. Я замирал на краю и вглядывался во мрак, стараясь угадать, что же остается на месте исчезнувшего. Человеческий разум не в силах понять абсолютной пустоты и представляет себе, что то, чего нет, не существует и несуществующего — нет. Отсюда наше непреодолимое стремление найти что-то там, где нет ничего. Как растение, посаженное в темном помещении, тянется вверх, чтобы достичь света, так и человеческий разум, даже тогда, когда смерть опустила свой черный полог и говорит: этого больше нет, — все еще отчаянно бьется, чтобы пробиться сквозь завесу тьмы к свету бытия. Но когда понимаешь, что путь из темноты сам погружен во тьму, — какая мука может сравниться с этой!
И все же среди удушающей тьмы на сердце мое иногда веяло дуновение ветра радости, внезапно принося облегчение. Печальное понимание того, что жизнь не бесконечна, само становилось источником удовлетворения. Значит, мы не навеки заключены в непроницаемые стены жесткой жизненной действительности — мысль эта была радостным известием, которое ласкало сердце. Мне предстояло отпустить то, за что я так крепко держался, — пока я рассматривал этот факт с точки зрения моей собственной потери, я был несчастен. Но когда я научился глядеть на него с точки зрения жизни, высвобождаемой через смерть, глубокий покой снизошел на мою душу. Пока это чувство отречения зрело во мне, красота природы приобрела более глубокое значение в моих глазах, промытых слезами. Ее смерть дала мне необходимую дистанцию отстранения, чтобы увидеть жизнь и весь мир в их целостности, в их подлинной перспективе, и, когда я взглянул на эту картину жизни, нарисованную на огромном полотне смерти, она показалась мне подлинно прекрасной".
Несмотря на то, что иногда Рабиндранат впадал в сентиментальность — что можно счесть общенациональным, а не индивидуальным недостатком, — он обладал крепким и мужественным характером, и ни печаль, ни радость, ни разочарование, ни соблазн не могли заставить поэта остановиться, свернуть с пути поисков своего предназначения в жизни. Он продолжал писать стихи, рассказы, статьи. Если исключить немногочисленные стихотворения в прозе, посвященные ушедшей, — "забытые миром, они никогда не будут забыты мной" — в его творениях того периода не найти следов погруженности в печаль. К семейному литературному журналу "Бхароти" к тому времени добавился другой ежемесячник, под названием "Балок", журнал для детей, основанный женой старшего брата Шотендроната. Чтобы заполнить страницы журнала, она обязала деверя ежемесячно снабжать ее детскими стихами, поэмами, рассказами, драмами и романами. Впоследствии ему много приходилось писать для детей, и его перу принадлежат некоторые из самых лучших произведений, адресованных малолетним читателям.
Махарши, как всегда бдительный и всевидящий, сделал его секретарем основанного им реформистского религиозного общества Ади Брахма Самадж, чтобы надежнее впрячь этого непокорного коня в семейную колесницу. В результате Рабиндранат, который никогда раньше не интересовался религией,[32] не говоря уже об отправлении религиозных ритуалов, теперь начал всерьез выполнять свой новый долг. Он сочинял гимны для собраний общества, написал работу о радже Раммохоне Рае и несколько статей, популяризирующих религиозные воззрения своего отца. Он даже скрестил шпаги в полемике с доблестным Бонкимчондро Чоттопаддхаем, который в то время стал восславлять ценности традиционного индуизма. Но поскольку оба "противника" в равной мере обладали внутренним благородством, ссора оказалась краткой. "В конце периода нашего антагонизма, — писал Тагор, — Бонким-бабу написал мне письмо, которое я, к сожалению, утратил. Если бы оно сохранилось, читатель бы сам мог увидеть, какую широту души проявил Бонким-бабу, чтобы уладить это прискорбное недоразумение". Да и сам Рабиндранат проявил не меньшую широту души, описав этот эпизод в "Воспоминаниях".
У каждого поколения есть свои иллюзии, связанные с прогрессом, и интеллигенция, как правило, делится на прогрессистов и консерваторов. В Индии восьмидесятых годов прошлого столетия это различие сказывалось наиболее остро. Принимавшие новое были настолько опьянены им, что во всем старом видели лишь недостатки. А "староверы", наоборот, столь же страстно боролись за незыблемость стародавних порядков. У каждой стороны были свои доводы, и Рабиндранат показал позиции обеих сторон с исчерпывающей ясностью, убедительностью и искренностью в произведении, созданном в форме ряда писем, которыми обмениваются консервативный дед и его воспитанный на западный манер внук. "Как бы ни были прекрасны горы, в которых берет свое начало Ганга, — пишет юноша своему деду, — она не может обернуть вспять свое течение и возвратиться обратно. Она должна следовать своим путем через пыльные равнины в море, где скрыто ее предназначение". Дед улыбается, похваливает ум юноши и напоминает ему: "Человечество — не мусор, который несет поток, следуя путем наименьшего сопротивления. Человечество — как скала посреди бурлящих вод, на которой великое наследие незыблемо утверждено над потоком". И так продолжается воображаемый спор, в котором доводы и метафоры перебрасываются от одного к другому, как мяч в теннисе. Всю жизнь Тагор старался не вступать в эту битву, которую каждое поколение начинает заново. Его вдохновенная симпатия к человеку и понимание человеческой натуры помогали ему оценить частичную правоту каждой из сторон в этом страстном споре, и сам он бросался в бой только тогда, когда видел, что на карту поставлены человечность и справедливость. Он ненавидел фанатизм всякого рода. И когда он увидел, что крайняя реакция поднимает голову под знаменем индийского патриотизма, осуждая все западное и превознося все "арийское", он написал несколько острых сатир, которые отнюдь не способствовали расширению его популярности, но показали, что этот молодой еще человек был мастером едкой иронии и обладал пером не менее острым, чем у Свифта.
А следующая книга стихов Тагора "Диезы и бемоли" доказала, что нет такого другого поэта — во всяком случае, в Индии, — который бы любил свою землю и своих соотечественников более страстно и неизменно. Первое же стихотворение новой книги подтверждает эту веру.
Сам он писал об этих стихах, что они "серенада, доносящаяся с улицы перед жилищем, мольба о дозволении войти и занять место в доме тайн… Человек погружен в глубокое уныние, он в дреме и лени проводит часы своего роскошного уединения, ибо на этом пути он лишен полного общения с жизнью. Такова зависимость, от которой я всегда яростно стремился освободиться. Мой разум отказывался поддаться дешевому опьянению политических движений той поры, поскольку в них отсутствовала сила национального сознания и их инициаторы совершенно не знали своей страны. В этих людях мне виделось полное безразличие к подлинному служению своему отечеству. Меня мучило яростное нетерпение, непереносимое недовольство собой, всем, что меня окружало. "Лучше родиться бы мне скитальцем степным — бедуином", — говорила моя душа".
В этой книге представлено множество тем и настроений. Здесь и детские стихи, и религиозные песни, патриотические гимны, а также любовная лирика, пронизанная чувственным восторгом, и переводы из европейских поэтов. Тагор набирал власть над словом и метром и открывал в бенгальской поэзии невиданные ранее сокровища. Несмотря на разнообразие тем, главное настроение сборника — это упоение жизнью, стремление отведать ее соблазны, восторг перед ее чудом…
Но даже это пиршество чувств не может заставить Тагора надолго забыть образ той, что оставила его, отбыв к иным берегам. Часто поэт сидит в одиночестве, глядя в небеса, и вдруг его охватывает чувство ее незримого присутствия.
"В утреннем свете я нежусь в осеннем тепле и не могу понять, чего хочет мое сердце? Кто-то исчез, и мир утратил свои краски. Дух мой скитается, стеная: ее больше нет, ее больше нет. Кому теперь я буду петь свои песни, кому поднесу гирлянды цветов? К чьим ногам положу я свою жизнь, свою душу?" Иногда он ощущает ее незримое присутствие: "Взгляд ее я встречаю — но где же глаза? Я чувствую поцелуй — но где же губы?"
Он понимает, что желание — это корень всякой печали, огромная западня, в которую попадают люди. "Когда я мечтаю о ком-то, я попадаю в сеть. Желанная не становится моей, это я становлюсь ее пленником. Стараясь привязать других, я связываю себя. Я граблю сокровища земли, чтобы построить тюрьму для самого себя, и лодка моей жизни, перегруженная желаниями, того и гляди пойдет ко дну". Снова и снова, одолеваемый тяжелыми Мыслями о бесплодности поэтического призвания, Тагор спрашивает себя: что за заслуга зваться поэтом? Достаточно ли петь, как поет птица в клетке? Вечная эта жажда, вечная погоня за призраками — разве такая судьба достойна человека? Ему кажется, что он прожил впустую, если его жизнь не смогла вдохнуть жизнь в других, если его сила не сделала сильнее других. Он жаждет служения людям. Весьма показательно в этом отношении стихотворение, заключающее сборник и названное "Последнее слово". Поэт чувствует, что есть нечто, что он еще должен сказать, только тогда он выскажет все, что ему предназначено. Но что это за последнее, несказанное слово, ему самому пока неведомо.
В это же время он написал легкую музыкальную пьесу под названием "Игра иллюзии". Вряд ли ее можно назвать пьесой, скорее это цикл песен, или, как сам автор описал ее, "гирлянда песен, нанизанная на тонкую нить драматического сюжета". Некоторые из песен прекрасны, они популярны и по сей день. Тема, построение и самый дух этой пьесы определяются чувством, а не действием и не мыслью, а потому при пересказе она тает "в воздух, в тонкий воздух". Во всяком случае, если попытаться определить главную ее идею, она может быть выражена так: природа прядет паутину иллюзий, в которую попадаем мы, бедные смертные. Мы ищем счастья в любви и теряем как любовь, так и счастье.
А если так, то неужели же и жизнь наша не больше чем "материя, из которой сотканы сны"? Можно ли постичь жизнь, лишь наблюдая из окна да совершая редкие вылазки наружу? Не переступив порога, не выйдя вовне, юный поэт не в силах был понять подлинный смысл жизни, ее красоту и ее трагедию.
6. Зрелость
В 1886 году у двадцатипятилетнего Рабиндраната родился первый ребенок. Девочке дали имя Мадхурилота, но все называли ее Бела, она была такой же светлой и красивой, как белый индийский жасмин. Через два года родился сын Ротхи. В начале 1889 года Рабиндранат перевез свою семью в Шолапур (город на юго-западе Индии, в нынешнем штате Махараштра), где служил судьей его брат. Там была написана стихотворная драма "Раджа и рани", которую можно счесть ближайшим его приближением к шекспировскому образцу — в ней такое же обилие сценического действия, контрасты характеров и обязательный заговор против властей. Раджа Бикромдеб, властитель царства Пенджаб, женат на прекрасной принцессе из Кашмира и так страстно в нее влюблен, что все свое время проводит подле супруги, совершенно забыв о государственных делах. Воспользовавшись любовным ослеплением короля, кашмирские родственники рани (жены раджи) Шумитры постепенно захватывают все руководящие должности в государстве и жиреют на недугах народа. Рани ничего об этом не знает, и когда она спрашивает, не стали ли ее родственники чересчур беспечны в выполнении своих обязанностей, ей отвечают, что, наоборот, они все время начеку, "как вор, вломившийся в чужой дом". Жалобы достигают ушей раджи, но он их не слушает — у него нет времени на "грубые заботы", когда жизнь так коротка, а любовь так прекрасна. Голодные толпы шумят у стен дворца, моля о хлебе. "Что случилось?" — спрашивает Шумитра, Советник раджи Дебдотто отвечает ей:
У рани пробуждается совесть, и она молит своего мужа помочь беднякам, но он не слушает, он хочет лишь одного — обнять ее. Шумитра не в силах больше выносить это любовное безумие, эту эгоистическую похоть, которая ослепила ее мужа и убила в нем всякое чувство долга и сострадания. Она покидает супруга и отправляется к своему брату, принцу Кумаршену, правителю Кашмира, и просит его помочь избавить страну от паразитов, сосущих народную кровь. Тем временем ее родственники, узнав через шпионов о намерениях рани, сплотили свои ряды и устроили заговор, чтобы завладеть дворцом. Когда раджа Бикромдеб узнает о том, что жена его покинула, он вне себя от гнева. Любовь его превращается в страсть к отмщенью, а уязвленное мужское самолюбие обращается в яростную жажду насилия и завоевания. Он подавляет мятеж и ведет войска в Кашмир, чтобы проучить принца Кумаршена. Ничто не может устоять перед натиском его войска, победа остается за ним. Принц Кумаршен слишком горд, чтобы сдаться в плен. Но он понимает необходимость утолить гнев тирана и спасти свое государство и народ от ига захватчиков. Поэтому он жертвует своей жизнью и устраивает так, что его отрубленную голову посылают радже как знак мира. Приношение доставлено во дворец гордой и печальной Шумитрой, которая, положив его к подножию трона, падает мертвой. Любовь — это всепожирающая страсть, и если она не очищена чувством долга перед людьми, она не может принести ничего, кроме трагедии.
Пьеса построена на столкновении любви и долга, на конфликте между тщеславным, одержимым страстями мужчиной и гордой, исполненной человеколюбия женщиной. Женщина обретает победу в своем страдании. В созданной вскоре пьесе "Жертвоприношение" ("Бишорджон"), также написанной белым стихом, конфликт между мужем и женой (они также раджа и рани) задуман совершенно иначе. Здесь жена связывается с темными силами против своего мужа. Сюжет этой пьесы поистине драматичен. Конфликт развивается между мужем и женой, между правительством и священнослужителями, между стоном непротивления и призывом к насилию, между любовью и долгом, между долгом и совестью, между неписаным законом человечности и освященными религиозными предписаниями. Эта пьеса также кончается трагично: гибнет невинная жизнь, но голос любви побеждает, и божество, сброшенное с трона, находит свое подлинное место в сердцах людей. Английский перевод этой драмы, опубликованный в 1917 году, был посвящен автором "героям, которые храбро встали за мир, когда богиня войны требовала жертвоприношений".
Тагор писал новые пьесы и ставил их, участвовал время от времени в политических схватках или борьбе за социальные реформы (в 1887 году поэт прочел блестящий доклад об идеалах индийского брака, в котором выступил против ранних браков и отстаивал права женщин), но все это время оставался беспокоен и несчастлив. И на этот раз, как и позднее, когда им овладевало такое настроение, он решил отправиться в путешествие. Он переезжает из Джорашанко на Парк-стрит, потом едет в Дарджилинг. Но беспокойство его не оставляет.
Вернувшись из Дарджилинга, он едет в Шолапур и Пуну на другом краю Индии, возвращается в Калькутту и снова уезжает на запад в город Газипур, славящийся своими розами. Западная Индия с ее богатой историей всегда его привлекала, и в Газипуре, на берегу Ганги, с его огромными садами роз, он решил, что наконец нашел место, достойное поэта. Он перевез туда свою семью, надеясь, что пребывание там будет долгим, но вскоре разочаровался и открыл, что "розовые сады, поставленные на коммерческую ногу, не могут вдохновить ни бюль-бюля,[34] ни поэта".
Через несколько месяцев Тагор вернулся в Калькутту, провел некоторое время в Шилайде, затем в Шантиникетоне, и в конце концов он снова оказался в Шолапуре, на другом краю Индии, собираясь пожить некоторое время у своего брата Шотендроната. Там он узнал, что брат со своим молодым другом Локен Палитом собираются посетить Англию, и тотчас же решился присоединиться к ним.
Во всех этих переездах Тагора сопровождала маленькая тетрадка, постепенно заполнявшаяся стихами. Созерцал ли он покрытые снежной короной Гималаи в Дарджилинге, изнемогал ли от зноя и пыли в Шантиникетоне, стихотворения изливались одно за другим. Наибольшее число их было написано в Газипуре, благодаря розам или вопреки, сказать трудно. Традиционный бюль-бюль, может быть, и отсутствовал, но соловей в душе Рабиидраната пел во весь голос неслыханные доселе мелодии. Весь урожай, собранный более чем за трехлетний период, был впоследствии напечатан в сборнике "Маноши" ("Образ любимой") и сразу же закрепил его репутацию. Поэт вступил в зрелый возраст. Это были уже не шалости вундеркинда, не напускная бравада чувств юного романтика, а подлинная речь подлинного зрелого поэта, достигшего глубинного пласта своего таланта.
На этот раз он не посылал писем в "Бхароти", а вел Дневник, опубликованный вскоре после его возвращения под названием "Дневник путешествия по Европе". Первая запись сделана 22 августа 1890 года, в день, когда пароход отплыл из Бомбея. Задумчиво глядя с палубы корабля на удаляющиеся берега его родины, поэт, который к тому времени еще и не слыхивал о диалектическом материализме, раздумывает о том, как характер поэзии зависит от материальных средств сообщения, доступных в ту или иную эпоху. В дни Калидасы любовник, разлученный с возлюбленной несколькими сотнями миль, должен был прибегнуть к помощи облака-вестника,[35] чтобы доставить известия о себе, и для этого ему требовалось несколько десятков страниц стихов. В век пара достаточно сонета или краткого лирического стихотворения; в будущем и одного четверостишия будет, возможно, слишком много. Но эти раздумья вскоре были прерваны — судно закачалось на вспененных муссоном волнах Аравийского моря. Как и в предыдущее путешествие, Рабиндранат укрылся в своей каюте и не показывался наружу — на этот раз в течение четырех дней.
Позднее Рабиндранат научился преодолевать морскую болезнь и много путешествовал по морю, но никогда не мог полюбить океан так, как любил реки своей родной Бенгалии. Океанский лайнер казался ему "замком праздности", где пассажиры не знали, как им провести время.
По прибытии в Лондон он воспользовался первой возможностью, чтобы навестить семью Скоттов, в которой провел такие счастливые дни юности, но был разочарован, узнав, что семья переехала и никто не знает куда.
В своем дневнике Тагор снова хвалит европейское общество, где женщины получили подобающую свободу и помогают сделать нацию сильнее в противовес индийскому обществу, где единственное назначение женщины — ухаживать за мужчиной, баловать его и разнеживать, чтобы он утратил мужество. Казалось бы, Рабиндранат доволен пребыванием в Лондоне, но муза его покинула. Такое случалось с ним не раз. Человек всемирных симпатий, он был так глубоко укоренен в родной почве, что за пределами Индии источник его поэзии и песен пересыхал или сочился по каплям. Тагор мог писать философские эссе и произносить блистательные речи, но музыка, питавшая его душу, замолкала на чужбине. Внезапно 5 октября Тагор записывает в дневнике: "Я устал от здешней жизни, устал даже от прекрасных лиц. Поэтому я решил вернуться".
Накануне отъезда из Лондона он написал своей племяннице Индире (которая, по-видимому, заменила его покойную невестку как главная поверенная его сердечных дум) весьма знаменательное письмо; что побудило его к этой вспышке откровенности, остается неизвестым.
"Разве человек — это железная машина, — писал Тагор, — чтобы действовать в строгом соответствии с правилами? Разум человека так велик и изменчив, так разнообразны его нужды и так многочисленны его требования, что он должен изредка шататься, спотыкаться и метаться из стороны в сторону. Именно это и делает человека человечным, доказывает, что он живет, что он не просто комок материи. Человек, который не знал этой слабости, никогда не колебался на краю, человек, ум которого узок и прямолинеен, вряд ли может быть назван живым. То, что мы называем инстинктом, к чему мы в отчаянии прибегаем в повседневной нашей жизни, выводит нас из джунглей добродетелей и пороков, наших бед и радостей к осознанию неограниченных возможностей нашей судьбы. Тот, кто не знал коловращения жизни, в чьей душе не распускались лепестки таинственного цветка, — подобный человек может показаться счастливым, может показаться святым, его узколобый разум может подчинить себе ум других своей целенаправленной энергией, но такой человек плохо подготовлен для главного события в жизни — для встречи с бесконечностью".
Вскоре после возвращения Тагора в Индию, 3 ноября 1890 года, вышла книга стихов "Маноши". Широкий размах мысли, лирическая красота и сила убедили самых недоброжелательных критиков, что перед ними — подлинный поэт. Как пишет его английский биограф Эдвард Томпсон (единственный из английских критиков, который мог прочесть творения Рабиндраната на родном бенгальском языке), "главный мотив книги — это спокойная уверенность. Она знаменует достижение зрелости". С другой стороны, интересно вспомнить, что один из самых вдумчивых критиков,[36] один из самых острых умов той эпохи увидел в этих стихах "настроение отчаяния и смирения" и написал об этом автору. "Иногда я нахожу, — отвечал ему Тагор, — что моя душа — это поле боя, где две противоположные силы сражаются постоянно; одна зовет меня к миру и прекращению всех страданий, другая понуждает меня к борьбе. Как будто энергия и воля Запада непрерывно штурмуют крепость моей индийской безмятежности.
Отсюда это качание маятника между лирическим самозабвением и философствованием, между любовью к моей стране и нападками на национализм, между стремлением встать в ряды борцов и желанием оставаться углубленным в раздумье, эта горячка борьбы, за которой следует настроение подавленности и отрешенности". "Маноши", пожалуй, первое подлинно зрелое произведение поэта.
Стихи касаются пяти обширных тем, которые останутся главными в творчестве Тагора, хотя в дальнейшем диапазон его поэзии расширится. Это любовная лирика, стихи о природе, стихи, посвященные общественной и национальной тематике, религиозные и мистические стихотворения и стихи, в которых явления природы и мифологические или исторические события воплощают авторскую философию. Не нужно упоминать, что эти категории не всегда четко определены и перетекают одна в другую.
Одно-единственное качество определяет все многообразные черты его личности и таланта — это прежде всего и более всего влюбленность.[37]
Он любил — одну ли женщину или многих, или лишь образ, который так и не нашел в реальности; бога или человека, природу или человечество? Как глупо представлять поэта философом, не принимая во внимание причудливость его ума, и упускать музыку слов в тщетной попытке проследить за тенью мысли. К сожалению, именно эти свойства исчезают в процессе перевода на другой язык.
Поделиться книгой: