Помоги проекту - поделись книгой:
ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ
Выпуск 4 (637)
Кришна Крипалани
РАБИНДРАНАТ ТОГОР
«Молодая гвардия»
МОСКВА 1989
Rabindranath Tagore
A Biography
Krishna Kripalani
Visva — Bharati
Calcutta
Перевод с английского Л. Н. Асанова
Научный редактор и автор послесловия старший научный сотрудник Института востоковедения АН СССР, доктор филологических наук, лауреат Международной премии имени Джавахарлала Неру И.Д. Серебряков
Рецензенты: А.А. Агапьев
и доктор филологических наук Д.М. Урнов
Издательство «Молодая гвардия», 1983 г., 1989 г.
К советским читателям
Введение
Десятилетия, миновавшие с рождения Рабиндраната Тагора, принесли Индии такие громадные изменения, каких не мог бы предвидеть ни один оптимист, живший в 1861 году. Облик страны разительно изменился, но еще более значительны перемены, происшедшие в сознании и духе современной Индии. Усталая, робкая кляча, едва тащившаяся под угрозой кнута, превратилась в горячего боевого скакуна, которого необходимо сдерживать, чтобы он не мчался слишком быстро.
В 1861 году, когда родился Тагор, Индия лежала простертая у ног британцев. Страной правили чужеземцы, и британская королева была провозглашена императрицей Индии. Казалось, что этот сверкающий бриллиант будет украшать имперскую корону до скончания времен. Естественно, что так думали правители. Удивительно то, что многие индийцы разделяли эту веру и приветствовали ее. Восемнадцатый век в Индии был мрачным веком беспорядков и междоусобиц, страна превратилась в джунгли, где дикие звери бродили на воле, разоряя все вокруг. Когда наконец установились законность и порядок, люди прежде всего осознали не то, что Индия потеряла свободу, а простой и конкретный факт, что они наконец могут вздохнуть спокойно. После ужасов джунглей покой пустыни казался благодатью.
Великое восстание 1857 года[1] было безжалостно подавлено, и исконные правящие классы либо уничтожены, либо втоптаны в пыль. Поднимался новый класс, класс буржуазии, с новыми интересами и новой культурой, и английская администрация всячески поддерживала его. Неверно было бы называть этот поднимающийся класс предателем, ибо не он, а прежние правители предали интересы страны. Этот новый класс, по сути, стал авангардом новой судьбы Индии. Но это осознание его миссии пришло позднее.
Главной чертой интеллектуального и духовного климата в период, предшествовавший рождению Тагора, был тот факт, что индийцы, казалось, наслаждались этим покоем пустыни. Индия словно утратила свой творческий дух. В политическом смысле она едва ли сознавала утрату национальной свободы, а в области культуры она либо примеривала парадный мундир нового рабства, либо цеплялась за оковы старины. Не считая нескольких исключительных личностей, это было время лакеев и реакционеров, тех, кто слепо следовал западному образцу, и тех, кто искал утешения в древних традициях и догмах.
Через восемьдесят лет, когда Тагор умер, облик Индии изменился. В области политики она оказалась накануне событий, неслыханных в ее истории, в области культуры она восстановила былое самоуважение, а в духовной жизни открывала скрытые источники созидания. Не случайно Неру назвал книгу, посвященную культурному наследию своей страны, «Открытие Индии». Нам всем пришлось открывать Индию, чтобы обрести ее. И мы продолжаем открывать ее до сих пор. Это само по себе было революцией, возможно, главной нашей революцией — открытием себя.
Множество факторов обусловило эти преобразования, и не последними в их числе были события мирового масштаба, повлиявшие на Индию. Однако силы как в природе, так и в мире людей сами по себе слепы, и если их не сдерживать и не направлять, они могут оказаться скорее разрушительными, нежели созидательными. Среди тех людей, кто сумел приложить эти силы к созиданию новой судьбы Индии, два человека превосходят прочих: это Ганди[2] и Тагор. Вклад Ганди общеизвестен: он сделал больше, чем кто-нибудь другой в истории Индии. Вклад Тагора менее заметен, но более глубок, ибо он высвобождал и питал скрытые источники творчества в тех областях, где политик не властен.
Хотя Тагор был прежде всего поэтом, он более чем просто поэт в европейском понимании этого слова, так же как и Ганди более чем просто политик и патриот. Тагор был тем, что в Индии называют
Тагор выделяется среди современных писателей не только потому, что его стихами и прозой, о которых ученые профессора пишут тома исследований, наслаждаются изощреннейшие интеллектуалы, но и потому, что простой неграмотный народ на многолюдных улицах Калькутты или в отдаленных деревнях Бенгалии с любовью поет его песни. И неудивительно, ибо каждое время года, каждая черта богатой природы его родины, каждое движение человеческого сердца, в горе и в радости, переложены им на язык песни. Их поют на религиозных празднествах и в концертных залах. Патриоты всходили на эшафот с его песней на устах, молодые влюбленные, не в силах выразить глубину своих чувств, поют его песни и чувствуют, что тяжесть их немоты облегчается.
Однако все это в основном относится к читателям, на чьем языке он писал. Те, кто читал его в переводах, могут получить лишь малое представление об объеме и силе его гения.[3] К сожалению, его родной бенгальский язык лишь один из многих в Индии, так что даже в его собственной стране большинству людей творчество поэта доступно только в переводах. Для них, помимо знакомства с этими переложениями, главное значение Тагора состоит в том импульсе, который он дал всему течению культурного и духовного развития Индии, в том, что он показал им пример страстной преданности искусству и не менее страстного служения своему народу и всему человечеству. Он дал индийцам веру в свой язык и в свое культурное и интеллектуальное наследие. Нынешнее возрождение индийских языков в значительной степени обусловлено его вдохновением и примером. Это возрождение охватывает не только языки и литературы. Многогранный гений Тагора, его почти подвижническое стремление к развитию индийского искусства, танца и музыки, живописи и ремесел, его уважение к местным народным художественным школам, поощрение как классических, так и народных традиций в его школе в Шантиникетоне стали побудительным стимулом, который позволил этим традициям выживать и процветать в наши дни.
Но еще более важным является тот факт, что поэт, учивший свой народ бережно хранить и гордиться своим наследием, обладал смелостью разорвать узы традиций. Слепо придерживаться традиционных условностей, предупреждал он, есть признак незрелости. Лишь у младенцев нет индивидуальности, их лепет повсюду одинаков. Взрослый человек должен развивать и утверждать свою неповторимую личность.
«Когда во имя индийского искусства мы неразумно культивируем слепую приверженность к обычаям прошлых поколений, мы душим собственную внутреннюю суть предрассудками, унаследованными от прошлых веков. Они как маски с застывшей гротескной гримасой, которые не могут реагировать на постоянно меняющуюся игру жизни. Искусство не пышная гробница. Оно должно отражать движение жизни, оно постоянно совершенствуется и обновляется на своем пути паломничества в будущее, которое так же отлично от прошлого, как дерево от семени», — писал Тагор.
Наиболее яркой чертой жизненной философии Тагора был упор на развитие человеческой личности и его глубокое убеждение в том, что нет врожденных противоречий между так называемыми противоположностями — телом и душой, наслаждением естественной красотой и поисками истины, общественными обязанностями и правилами каждого человека, уважением традиций и свободой исканий, любовью к своему народу и верой в единство человечества. Эти кажущиеся противоположности могут и должны быть примирены, но не отдельными компромиссами и робкими колебаниями, а созданием истинной гармонии из видимого несогласия. Эта вера тысячекратным эхом пронизывает всю его поэзию.
Духовные, эстетические и интеллектуальные стороны личности самого Тагора были настолько сильно развиты и так сочетались друг с другом, что ни о ком другом нельзя сказать с большим правом, что он наблюдал жизнь постоянно и видел ее в целостности.
В нашем индийском характере есть тенденция к некоторой однобокости. У нас есть склонность переоценивать одни стороны жизни в ущерб прочим. В религиозном рвении мы поддаемся соблазну полного отречения от уз, связывающих нас с землей. Чтобы обрести душевный покой, мы отказываемся от самой радости жизни. В преувеличенной заботе о чистоте расы и социальной стабильности наши предки разделили общество непроницаемыми перегородками, так что кастовая иерархия с ее отвержением огромных масс людей как неприкасаемых стала величайшим проклятием нашего общества.
«О моя несчастная страна, — писал Тагор в одном из своих стихотворений, — те, кого ты унизила, стащат тебя вниз в свою бездну, пока твой позор не сравнится с их позором; те, кого ты лишила их человеческих прав, кто стоит перед тобой с мольбою, низвергнут тебя до своей низости, пока ты не падешь до уровня их унижения».
Именно так и случилось в истории Индии. Можно привести множество примеров односторонности в нашем характере, которая делает нас одновременно примитивными и утонченными, невежественными и мудрыми, подавленными и безмятежными, сострадательными и безразличными к жестокости. Что нам необходимо более всего — это научиться ценить красоту здравого и гармоничного мироощущения, образа жизни мужественного, но не грубого, чувствительного, но не сентиментального, рационального, но не меркантильного, религиозного, но не фанатичного, патриотического, но не шовинистского. Именно этому учил, именно это нес в себе Тагор.
Если бы Тагор был только поэтом и писателем, богатый вклад его в язык и литературу своего народа заставил бы почитать его как одного из поистине великих людей. Но он являл собою нечто большее. Он был художником и в жизни. Его личная жизнь столь же чиста и благородна, как и его стихи. Он жил, как писал, не для удовольствия или выгоды, но движимый чувством радости, сознавая, что его гений был даром свыше и должен быть использован на благо человека. Он ни в коей мере не был религиозным аскетом или подвижником в обычном понимании этого слова. Он слишком любил эту землю, чтобы отвернуться от нее. Он был человек, и ничто человеческое не было ему чуждо, он так же остро реагировал на радость жизни, как и на крик страдания. Тагор любил свои народ, но любовь его распространялась на все человечество. Всю свою жизнь он боролся за социальную справедливость, за право униженных на собственное достоинство, бедных на материальное благополучие, граждан на самоуправление, невежественных на знания, ребенка на свободное развитие, женщины на равное положение с мужчиной. Религия, которую он исповедовал, была религия не бога, но человека; отречение, которое он провозглашал, было отречением не от этого мира, а от низменных страстей алчности и ненависти; свобода, за которую он боролся, была не свободой одного народа эксплуатировать другой, но свободой человеческой личности от всего, что ее душит, будь то тирания внешних организаций или еще худшая тирания собственной слепой рабской привязанности к господину.
Тагор был пионером в области образования. Последние сорок лет жизни он получил наибольшее удовлетворение от труда школьного учителя в бедном провинциальном окружении, хотя он достиг славы, которой в Индии прежде не знал никто. Тагор был первым в своей стране, кто разработал и внедрил принципы образования, ставшие теперь общепризнанными.
Махатма Ганди ввел систему обучения с помощью искусств и ремесел через много лет после того, как Тагор разработал ее в Шантиникетоне. Надо помнить, что Махатма вывез первых учителей для своей Начальной Школы из Шантиникетона. Первые эксперименты в сфере того, что ныне называется «общественным развитием», были проведены Тагором сначала среди крестьян в его собственных поместьях, затем на курсах, которые он основал с этой целью и назвал Шриникетон. Его труды по проблемам аграрного образования и развития сельскохозяйственных кооперативов до сих пор являются наиболее ценным руководством для всех работающих в этой области. Если бы Тагор не сделал ничего, кроме создания Шантиникетона и Шриникетона, этого было бы достаточно для того, чтобы назвать его одним из величайших создателей индийской нации.
Он испытывал презрение к шумному политиканству, сравнивая его с паровозом, который все время свистит и выбрасывает огромные клубы дыма, но не двигается. Для тех, кто стоял у кормила государственного корабля Индии, его советом было: «Бойтесь не волн на море, а щелей на вашем корабле». Если мы потеряли независимость, то это произошло не потому, что англичане нас перехитрили, а потому, что мы сами оказались слишком слабыми. Мы перестали верить в себя. Вместо того чтобы пробудить источники нашей собственной силы, мы довольствовались собиранием отрепьев из чужих мусорных корзин.
Хотя за пределами Индии Тагор выступал как пропагандист и популяризатор индийского духовного наследия, в своей родной стране он был строжайшим критиком ее общественных институтов и религиозных обычаев, которые закрепляли предрассудки и неравенство и призывали терпеть несправедливость. Он сравнивал общественную систему своей страны с двухэтажным домом без лестницы, которая бы соединяла обширный лабиринт затхлых, кишащих микробами трущоб на первом этаже с убогими, обставленными с дешевой претензией на моду квартирками на верхнем этаже. Тагор вновь и вновь предупреждал, что никакие политические чудеса не могут быть построены на зыбучем песке социального рабства.
Тагор не питал никаких иллюзий насчет того, что сегодня повседневно называется прогрессом — умножения комфорта и поклонения механизированной жизни. Под прогрессом он понимал рост средств, материальных и духовных, для всеобщего развития и свободного, ничем не сдерживаемого выражения человеческой личности. Он говорил: «Я верю в жизнь, только если она прогрессивна, и в прогресс, только если он находится в гармонии с жизнью. Я исповедую свободу человека от рабства у идола бесчеловечного величия».
По его мнению, настоящий кризис цивилизации был обусловлен не конфликтом между классами, между группами стран, между различными идеологиями или между Востоком и Западом, но между человеком и машиной, между личностью и организацией. Для собственного благополучия человеку нужна и машина и организация, но человек должен управлять ими и очеловечивать их, вместо того чтобы они его механизировали и обесчеловечивали.
Когда Тагор говорил о мире, «не перегороженном тесными стенами», его игнорировали как одинокого мечтателя не от мира сего и смеялись над вселенским размахом его симпатий. Он разъезжал из страны в страну, путешествовал по Азии, Европе и Америке с безнадежной миссией проповедовать ценности, которые могли бы сделать реальностью этот Единый Мир, в то время когда в его родной стране, воспламененной лихорадкой национализма, слова эти падали как семена в пустыне. С весьма ограниченными средствами он создал в Шантиникетоне центр интернационального обучения, который тогда возбудил в его современниках-националистах лишь удивление и презрение. Но поэт никогда не терял веру и не судил других поспешно. «Они называют тебя безумным, — говорится в одной из его ранних песен, — жди завтрашнего дня и молчи. Они кидают пыль тебе в лицо. Жди завтрашнего дня. Они принесут тебе цветы».
Тагор не был политиком. Но он видел четко и ясно предназначение человека и безошибочным инстинктом осознавал те ложные принципы, которые, будь они усвоены отдельными людьми или народами, приведут их к гибели. Махатма Ганди назвал его Великим Стражем, совестью своего народа, голос которого всегда поднимался, протестуя против любой несправедливости. Как поэт он всегда будет услаждать наши чувства, как учитель он всегда будет нести свет. У мира есть причины быть благодарным тому, чей гений был столь постоянно обращен к лучшему в человечестве.
Для западного мира основное значение Тагора заключается в том, что он многое сделал для лучшего понимания Западом Востока. Запад знал Восток уже в течение нескольких веков, но знал его в первую очередь как источник доходов, где вложение капитала приносило быстрые неслыханные прибыли, как сферу влияний соперничавших имперских интересов, как практически неисчерпаемый рынок сбыта для промышленных товаров и христианской религии и как счастливые угодья для экзотических приключений, а иногда для упражнений в благотворительности. Случалось, западный мыслитель или ученый обращал внимание на какого-нибудь литературного классика или религиозного деятеля, и тогда щедро воздавалась дань древней мудрости Востока. Однако общим отношением было чувство превосходства и главным побудительным мотивом — эксплуатация.
Совершенно очевидно, что на такой основе никакого истинного взаимопонимания не могло возникнуть. Между нациями, как и между отдельными людьми, корысть автоматически закрывает двери взаимопониманию, и тем не менее никогда духовное единство между восточным и западным полушарием не было столь важным для мира и процветания народов, как в XX веке. Необходимость понять и принять ценности, отличные от тех, которые свойственны собственному образу жизни, — вот величайшая духовная проблема, с которой мир столкнулся ныне лицом к лицу. Здесь ничего не сделать компромиссами и стыдливым затушевыванием различий; тем большее значение приобретает окончательный вывод, что истина имеет множество голосов, красота — множество форм и человеческая цивилизация — множество форм проявления.
Тагор вызвал на Западе интерес к настоящей Индии — не загадочной Индии, где когда-то засверкал Свет Азии,[4] не Индии любителей древности, не романтической Индии из книжек о полосатых тиграх и магараджах, об обнаженных отшельниках и заклинателях змей, о благожелательных белых сахибах[5] и их смуглых верных слугах, — но живой Индии, которая вскоре выковала оружие победы и вырвалась из своих цепей. Это был истинный голос цивилизации, которая видела много взлетов и падений, пережила множество превратностей процветания и нищеты, славы и унижения, но никогда не переставала быть собой, которая и в худшие периоды поражений никогда не гасила творческого огня и никогда не прекращала поисков Вечного в периоды самого высшего благоденствия. Этот голос был так же чист, верен и независим, как изречения «Упанишад»,[6] написанные три тысячи лет назад. Его красота была проста, и его мудрость не замутнена пылью веков. Ценности цивилизации, которая видела, как поднимались и гибли империи, возникали и рассыпались в прах многие религии, как люди обожествлялись и божества развенчивались, должны быть отличными от ценностей, которые Запад считает своей интеллектуальной собственностью и, поскольку они имели хождение в течение нескольких веков, называет вечными истинами. Но эти две системы ценностей друг другу не противоречат. Они лишь стимулируют, дополняют друг друга. Каждому есть чему поучиться у другого, и тот, кто дает больше, сам становится мудрее.
1. Семья
Казалось бы, в обществе, где люди всецело привязаны к своей касте на протяжении неисчислимых веков, где случайность рождения определяла положение человека, его обязанности и возможности более строго, чем в рамках любой другой цивилизации, семьи — по крайней мере те, которые обязаны всеми привилегиями своему происхождению, — будут весьма аккуратно сохранять достоверную летопись своей генеалогии. Однако, как это ни странно, очень немногие индийцы, даже из самых культурных семей, могут представить документальные свидетельства своей родословной за несколько поколений. Если мы проследим генеалогию даже такой замечательной фамилии, как Тагоры, мы вскоре потеряемся во мгле легенд и семейных преданий, настолько туманных, что их невозможно отличить от мифов и сказок.
Тем не менее семейные предания нельзя полностью отметать. Изустные рассказы привлекают нас не только тем, что они более красочны, чем история. Они могут скрывать ядро правды, которое история порой игнорирует. Поэтому и бытующие в Бенгалии предания о происхождении Тагоров не лишены интереса.
В VIII–IX веках нашей эры, после длительного периода политической смуты и религиозных распрей, Бенгалия объединилась в могущественное царство, где восторжествовал индуизм.[7] Для того чтобы восстановить чистоту индуистского общества, разрушенного буддийской анархией, и возобновить древние основы кастовой иерархии, с Запада из царства Канаудж были привезены пять брахманов.[8] Потомки этих пяти брахманов, имена которых помнят и по сей день, образовали новую аристократию Бенгалии, существующую и поныне. Потомство их было многочисленным, ибо сейчас число брахманам — легион и все они прослеживают свое происхождение от того или другого из тех пяти пришельцев. Одного из них звали Кшитис, и его сын Бхаттанарайяна считается предком Тагоров.
История полна иронии. Индуисты, гордые своей кастовой иерархией, с упоением разрушали демократическое наследие величайшего представителя своей расы — Будды, но вскоре сами претерпели унижение от чуждого народа и чуждой религии. В конце XII или в начале XIII века Бенгалия подверглась нападению тюрко-афганцев с запада и с течением времени оказалась одной из провинций, управляемой мусульманскими султанами из Дели. Многие индусы были обращены в ислам, одни силой, другие соблазненные перспективой разделить власть с новыми хозяевами. Некий брахман, с авантюристическим складом характера, влюбленный в мусульманскую девушку, был достаточно умен, чтобы, как говорится, убить двух птичек одним камнем. Приняв по собственной воле новую религию, он получил свою возлюбленную и стал влиятельным сановником, правой рукой правителя Джессора, района юго-восточной Бенгалии (ныне в Бангладеш). Его звали Пир Али Хан. Два его доверенных чиновника была братья брахманы Камадев и Джайадев, происходившие по прямой линии от легендарного предка, явившегося из царства Канаудж.
Однажды, как гласит предание, во время праздника Рамазан, когда всякий истинный мусульманин должен поститься в течение дня, Камадев застал Пир Али Хана нюхающим лимон и шутливо заметил: «По нашим религиозным законам нюхать — это почти есть. Так что ты нарушил свой пост».
Пир Али Хан ничего не ответил, но спустя несколько дней пригласил братьев брахманов на концерт во дворце правителя. В комнате по соседству с залом, где гости слушали музыку, был накрыт стол с мусульманскими блюдами, в том числе и из говядины. Когда запахи достигли концертного зала, Пир Али Хан с улыбкой заметил: «Если нюхать — это почти есть, как утверждают ваши религиозные законы, значит, вы отведали запретную пищу и утратили чистоту вашей касты».
В панике индусы поспешно удалились, зажимая носы. Но позорное пятно осталось. С тех пор семья Тагоров, как считается, упала в кастовой иерархии, и поныне брахманы смотрят на нее сверху вниз и называют презрительно «пирали-брахманы».
Положение брахмана в индийском обществе почти полностью зависит от чистоты и святости его касты. Потеряв эту «чистоту», семья брахмана оказывалась в положении изгоев, породниться с ней решался далеко не каждый. Для правоверных индусов того времени — а до известной степени и теперь — не существовало большего позора, чем иметь в доме незамужнюю дочь. Поэтому семья «пирали-брахманов», изгнанная из родных мест, вынуждена была скитаться еще и в поисках мужей для своих дочерей. Нужно было обладать немалой смелостью, чтобы взять в жены дочь из этой семьи. Таким смельчаком оказался некий Джаганнат Кушари — некоторые, впрочем, утверждают, что это не он, а его сын Пурушоттам женился на племяннице злосчастных братьев Камадева и Джайадева, неуместная шутка которых стала причиной несчастий для всего их рода. Случилось это где-то в последней четверти XV века.
Породнившись с заклейменным позором семейством, род Кушари также принял на себя прозванье «пирали». Пурушоттам был известен своей ученостью и благочестием, но даже он оказался вынужден покинуть родные места и поселиться в маленькой деревушке в Джессоре. Его потомок в пятом колене и в двадцать восьмом колене, считая от основателя рода Бхаттанарайаны, был первым среди тех, кого мы ныне называем семейством Тагоров. Звали его Панчанан Кушари.
Несчастья и гонения сделали выходцев из этого рода склонными к неповиновению и риску. Утратив чистоту касты, они утратили и страх, ибо, помимо этого, им мало что было терять. Воздух был напоен духом риска. В стране происходили неслыханные события. Белые люди из-за океана открыли фабрику и торговую факторию на берегах священной реки Ранги. Их называли «нечистыми варварами», но эти «нечистые» обладали такой властью, что даже мусульманские правители считали благоразумным поддерживать с ними хорошие отношения. Панчанан и его дядя Сукхдев по примеру своих предков покинули родной дом в последнем десятилетии XVII века и поселились в деревне под названием Говиндпур на берегу Ганга, невдалеке от английского поселения. Говиндпур (ныне часть разросшегося города Калькутты) был в то время маленькой рыбацкой деревушкой, все обитатели которой принадлежали к низшей касте. И то, что семья брахманов поселилась в их среде, казалось им почти невероятным. Панчанана они стали называть Панчанан Тхакур — Тхакур означает «святой владыка», оказывая тем ему высший знак внимания. Панчанан нашел себе доходное занятие — поставлять провизию на иностранные суда, плывшие по реке. Англичане и прочие иностранцы, которым приходилось вести дела с Панчананом, естественно, решили, как сделало бы большинство иностранцев даже теперь, что Тхакур — прозвище Панчанана или его фамилия. Поэтому они обращались к нему «мистер Тхакур», а поскольку не могли правильно выговаривать незнакомое имя, произносили его как Тагор или Тагур.
Под этим именем Тагоры и обрели известность.
Так гласит легенда, невольно приобретающая для нас символическое значение: мусульмане «испортили» святую чистоту касты этой семьи, христиане — ее не менее святое имя. И в этом есть свой глубокий смысл, ибо Тагоры вскоре явили в своей новой судьбе удивительный конгломерат влияний трех культур — индуистской, мусульманской и христианской, которые создали современную Индию. С ростом влияния англичан и расширением торговли то, что первоначально было скоплением рыбацких деревень, стало богатым и процветающим городом Калькуттой, торговой столицей новой Индии; с ростом Калькутты увеличивалось и благосостояние семьи Тагоров. Потомки Панчанана Тхакура стали крупными купцами и аристократами-землевладельцами. Но вместе с богатством пришли зависть и раздоры, семья раскололась на две ветви. Обе ветви продолжали процветать, обладая обширными усадьбами в провинции и огромными домами в Калькутте. Благополучие семьи Тагоров достигло апогея при жизни Дароканата Тагора, деда героя настоящей биографии. Дароканат родился в 1794 году. Отец его умер, когда ему было только тринадцать лет. Юноша обладал привлекательной наружностью, легко сходился с людьми. Умный и предприимчивый, он был романтической фигурой и в прежние времена, возможно, добыл бы для себя царство и стал бы принцем. Кстати, его и называли принцем. В век торговли под эгидой «нации лавочников» он стал богатейшим купцом. «Принц Дароканат Тагор получил широкую известность благодаря великолепию образа жизни и щедрой благотворительности. Его обширные дела охватывали многие области: добычу селитры, производство индиго, сахара, чая, угольные шахты и т. п. Он владел огромными сельскохозяйственными угодьями в Бенгалии и Ориссе, флотом паровых судов, которые курсировали к берегам Англии, основал первый современный банк с индийским капиталом, известный под названием Юнион Бэнк. Все эти разнообразные предприятия он контролировал через свою фирму „Карр, Тагор и К
Дароканат жил широко и гостей принимал по-царски. Аристократы тех дней вели двойную жизнь. В кругу семьи сохранялся традиционный образ жизни, домашние божества почитались днем и ночью, женщины ходили по комнатам босиком и сами готовили еду на кухне, несмотря на многочисленную челядь; вне стен дома они могли появляться только в закрытом паланкине, под надежной охраной, и многие из них именно так и отправлялись ежедневно для омовения в священной Ганге. Однако, кроме внутренних семейных покоев, где жили женщины и дети, в домах богатеев были просторные, увешанные люстрами приемные и банкетные залы, где глава семьи развлекал гостей и посетителей, где богато украшенный кальян был всегда заполнен ароматным табаком, где свободно лилось виски, где знаменитейшие музыканты соперничали друг с другом, демонстрируя свою виртуозность, а профессиональные танцовщицы — свои чары.
В самом центре Калькутты, в районе Джорашанко, стоит семейный особняк Тагоров. Ныне здесь расположены музей и университет, названные в честь блистательного внука Дароканата, поэта Рабиндраната Тагора. К сожалению, не сохранилось красивое здание, построенное Дароканатом по соседству, где он развлекал своих друзей из Индии и из Европы и где впоследствии жили и работали два его правнука, Гогонендронат и Обониндронат, замечательные художники, возглавившие новое течение в бенгальской живописи. На его месте стоит ничем не примечательное сооружение, в котором помещается культурное общество, также названное в честь Рабиндраната Тагора. Знаменитая загородная вилла Бельгачия, где собирался весь цвет общества Калькутты во главе с генерал-губернатором, где были собраны замечательные сокровища искусства, картины и скульптуры, купленные в Италии, Франции и Англии, ныне превратились в развалины, скорбное напоминание о минувших временах. Но предок поэта прославился не только роскошью и пирами. Посетитель, поднимающийся ныне по ступеням Национальной библиотеки в Калькутте, видит у входа бюст „Принца“ Дароканата. Старейшая и лучшая в Индии библиотека многим обязана его щедрости. Он оказывал помощь в создании первого колледжа в Индии, основанного в 1816 году, активно участвовал в основании в 1836 году первого медицинского колледжа и больницы в Калькутте, которые ныне разрослись в обширную сеть больниц и крупнейший центр медицинского образования в стране. Он предоставлял бесплатные стипендии для студентов, изучающих медицину. Едва ли не каждая общественная организация в Бенгалии того времени была обязана своим существованием или успешной работой активной поддержке этого замечательного человека, который так же легко наживал богатства, как и раздавал их. Это был первый промышленный магнат современной Индии, создавший сеть предприятий по европейскому образцу. Дароканат смело защищал каждое прогрессивное движение своего времени, каждую реформу, религиозную, общественную или политическую. Он был преданным другом и верным соратником раджи Раммохона Рая,[9] замечательного общественного и религиозного реформатора и провидца, которого индийские историки единодушно провозгласили отцом современной Индии. В смелом и открытом осуждении суеверных предрассудков своих соотечественников, в публичных спорах с христианскими миссионерами в защиту основных ценностей индуистской философии и религии, в героическом походе против обычая
„Принц“ обладал проницательным политическим чутьем и хотя признавал в установлении британского правления в Индии историческую необходимость, он был первым, кто организовал общественное мнение и направил усилия новых влиятельных классов на создание эффективной системы управления страной. Примерно полстолетия потребовалось, прежде чем эта идея была всерьез принята его соотечественниками. К тому времени под эффективным управлением уже стали понимать самоуправление.
Поездка за море в те времена была для индийца опасным предприятием, ибо существовало строгое табу против морских путешествий, „пересекать черные воды“ (как тогда говорили) запрещалось, и на виновных налагались суровые наказания. Раджа Раммохон Рай, который ранее „пересек черные воды“, так и не вернулся после этого на родину. Дароканат остался невредим после своего первого путешествия в 1842 году. Правоверные брахманы накинулись на него с упреками, но „Принц“ отказался склонить голову перед предрассудками, так и не порадовал святош исполнением очистительных обрядов, которые те пытались ему навязать.
Дароканат скончался в возрасте пятидесяти двух лет во время второй поездки в Европу. Это произошло в Лондоне 1 августа 1846 года. Смерть, по словам его внука, была внезапной и произошла „при загадочных обстоятельствах“.
Рабиндранат редко вспоминал о своем деде и не стремился к тому, чтобы узнать о нем побольше. Однако автор этой книги считает, что многие черты характера поэта были унаследованы им скорее от радушного и общительного деда, чем от сурового и благочестивого отца — пусть сам поэт и не подозревал об этом. „Принц“ обладал широкими интересами, обширными симпатиями, имел множество друзей за рубежом и обожал женское общество (впрочем, обожание это выливалось в более грубые и прямолинейные формы, чем у его внука).
Дароканат оставил трех сыновей, старший из которых — Дебендронат — отец поэта Рабиндраната. Если Дароканата называли „Принцем“ за роскошный образ жизни и щедрую благотворительность, то сын прославился как Махарши, что значит святой мудрец. Именно Дебендронат стал духовным наследником раджи Раммахона Рая, дело которого продолжил. Его личность оказала глубокое влияние на интеллектуальное развитие Рабиндраната, поэтому необходимо рассказать о нем подробнее.
Дебендронат родился в 1871 году и вырос в роскоши и великолепии. Изнеженное дитя богатого отца и любящей его до безумия матери, внук еще более любящей бабушки, он рос своенравным юношей и до известного времени предавался всем соблазнам роскошной жизни. Но осознание несоответствия между жизнью, которую он вел дома на женской половине и за пределами ее в сказочной стране, где отец развлекал своих гостей, видимо, рано развилось в нем. Чувствительный и смышленый мальчик был глубоко привязан к своей бабушке. Она вела жизнь, исполненную крайней простоты и религиозного благочестия, не ела ничего, кроме вареного риса и овощей, приготовленных своими руками. Не менее благочестивой и строгой была его мать, Дигамбари Деби, которая запретила своему мужу прикасаться к ней, потому что он утратил чистоту касты, ужиная с „нечистыми варварами“.
Разрываясь в своих симпатиях к этим двум мирам, одному — благочестивому, полному самоотречения и смутных страхов, и другому — искушающему земным успехом и исполнением всех желаний, молодой Дебендронат, видимо, много размышлял об истинном смысле религии. Был ли индуизм не чем иным, как поклонением идолам, набором бессмысленных табу? Имеет ли благочестивость какое-либо значение, если отделить ее от нравственных запросов в жизни и не руководствоваться здравым смыслом? Не в силах разрешить это несоответствие, он сдался и окунулся в жизнь, полную удовольствий. Затем внезапно наступил кризис.
Его бабушка, к которой он был очень привязан, почувствовав приближение смерти, просила перенести ее в укромное место на берегу Ганги, ибо каждый благочестивый индуист мечтает умереть около этой священной реки. Три ночи внук провел у ее смертного одра. В ночь перед ее кончиной, когда Дебендронат в одиночестве сидел у реки, его вдруг охватило необычайное чувство духовного прозрения, и он потерял сознание.
„Я очнулся другим человеком, — вспоминал он. — Во мне поднялось сильнейшее отвращение к богатству. Грубая плетеная циновка из бамбука, па которой я сидел, казалась мне самым удобным сиденьем, ковры и дорогие покрывала представлялись ненавистными, и в моем сознании проснулась радость, какой я прежде не испытывал. Мне было тогда восемнадцать лет от роду“.
По возвращении домой он роздал большую часть своих богатств, но простой отказ от материальной собственности не принес ему облегчения. Он мечтал о возвращении того экстатического видения, которое пришло к нему на берегу реки…
Индуистская религия, господствовавшая в обществе, отвращала его своим идолопоклонством и бессмысленными ритуалами. И вот он рассказывает, как однажды в таком состоянии духа увидел страницу, выпавшую из какой-то санскритской книги. Из любопытства поднял ее, но с удивлением обнаружил, что не в состоянии понять ничего из написанного. Он послал за известным знатоком санскрита, одним из преданных членов группы индуистских реформаторов, последователей раджи Раммохона Рая. Ученый муж узнал текст — это был первый стих „Ишопанишады“, и он так объяснил его смысл:
„Все, что движется в этом движущемся мире, осенено божеством. Поэтому найти радость в самоотречении: не домогайся того, что принадлежит другим“.
Эти слова стали откровением для молодого подвижника, бродившего доселе во тьме. „Когда я начал серьезно читать „Упанишады“, я почувствовал огромное желание распространять истинную религию“.[10] В тот самый день 1839 года, когда индуисты Бенгалии пышно празднуют ежегодный праздник поклонения богине Дурге, Дебендронат пригласил друзей и последователей и официально провозгласил создание религиозного общества, которое он назвал „Татваранджани (вскоре переименованное в „Татвабодхини“) Сабха“, посвященное культу Единого Бесформенного Божества и распространению основных догматов индуистской веры такими, как они были представлены в „Упанишадах“ до того, как их извратили идолопоклонничество и другие суеверия.
Раджа Раммохон Рай еще в 1825 году основал общество „Брахма Сабха“ (или „Брахмо Самадж“), место встречи всех людей „без всяких различий“. Однако этому движению не удалось добиться массовой поддержки, и вся затея находилась в упадке до тех пор, пока Дебендронат, обладавший безошибочным инстинктом религиозного реформатора, не объединил в 1843 году только что созданный им кружок с существовавшей уже организацией. Если до этого „Сабха“ была не больше чем клубом интеллектуалов, то теперь она стала деятельным центром веры. Это религиозное течение со временем превратилось в движение за осуществление реформ в социальной и моральной сфере и стало активным ферментом в индуистском обществе того времени.
Для того чтобы понять человека, которому посвящена эта биография, нужно знать те условия, в которых вырос Тагор, отдавать себе отчет в том влиянии, которое оказали на его мировоззрение личность и вера его отца. Когда родился Тагор, для народа, который взялся за дело собственной переоценки, религиозные и моральные идеалы были самой насущной реальностью. В их пропаганде чувствуется пыл возвышенного морального сознания, который можно встретить в современных им работах таких американских идеалистов, как Торо, Эмерсон и Уолт Уитмен.[11] Многое из того, о чем Тагор думал и писал, что он чувствовал, обусловлено обстановкой, в которой протекало его раннее детство. Влияние личности Махарши настолько важно для интеллектуального и духовного развития сына, что необходимо подробнее рассказать о его жизни.
Внешне отношения Дароканата с сыном не были слишком отчужденными — сын продолжал работать в отцовском банке, однако уделял все больше времени, средств и энергии тому, что, как он чувствовал, было делом его жизни. „Принц“ был слишком яркой, земной личностью, чтобы восхищаться отрешенностью своего наследника от мира. Но, с другой стороны, он так глубоко почитал раджу Раммохона Рая, что был вынужден примириться и с сыном — последователем Рая, правда прибегнув при этом к предосторожности. Некоторые свои поместья он сдал в аренду с отчислениями в пользу сыновей для того, чтобы обеспечить им гарантированный доход, не зависящий ни от каких превратностей деловой жизни.
И он оказался прав. Вскоре после того, как Дароканат скончался, обнаружилось, что задолженность фирмы намного превышает ее активы. Акционеры срочно стали изымать свои вклады, и знаменитый дом „Карр, Тагор и K°“ прекратил существование. В момент кризиса проявился твердый характер сына. Он собрал вместе всех кредиторов и объявил им, что, хотя по закону кредиторы не имеют прав на сданную в аренду собственность (а она была весьма значительной), он и его братья решили отказаться от этих доходов, пока задолженность не будет выплачена до последнего гроша. Понадобились многие годы расчетливого хозяйствования и экономной жизни, чтобы покрыть долги отца.
Дебендронат не только выплатил все суммы с процентами, но выполнил также все моральные обязательства отца и внес все пожертвования и взносы, которые „Принц“ с опрометчивой щедростью пообещал перед отъездом в Англию.
Дебендронату было только двадцать восемь лет, когда умер отец, но он уже пользовался высочайшим уважением, его называли Махарши, то есть человеком, известным мудростью и праведной жизнью, духовным наследником великих мудрецов, создавших „Упанишады“ 2500 лет назад. Он был религиозным реформатором и мистиком, но при этом крепко стоял на земле. Эта сторона жизни Махарши произвела глубокое впечатление на его сына, который позднее сказал о себе: „Для меня путь спасения не в самоотречении. Я ощущал объятия свободы в тысяче уз наслаждения“.
Махарши много ездил по Индии, и это в те времена, когда путешествия были сопряжены с немалыми опасностями. Почти каждый год весной или осенью он оставлял свой дом и отправлялся через западные равнины к Гималаям. Как в прошлом мудрецы —
Перед тем как Махарши уехал в Гималаи в конце 1856 года, в течение некоторого времени его неотступно преследовало отчаянное чувство, что „мир слишком давит на нас“, и он намеревался навсегда остаться в своих любимых Гималаях. Он подумывал не возвращаться к своей семье и провести оставшиеся годы жизни в мирном созерцании. Стоит рассказать, почему Дебендронат не последовал этому своему решению. Однажды в сентябре 1858 года он по обыкновению прогуливался по горам и остановился, чтобы полюбоваться видом водопада. Он задумался о судьбе реки: здесь такая прозрачная, холодная и прекрасная вода при выходе на равнину становится мутной, темной, грязной. Но грязная и лишенная величия, она напоит землю и принесет пользу роду человеческому. Внезапно он услышал внутренний голос: „Оставь свою гордыню и спустись к людям, как эта река. Иди, поведай миру истину, которую ты постиг, передай преданность и веру, которым ты научился здесь!..“
Бегство от жизни оказалось чуждым как его природе, так и его философии. Он подчинился призыву, который был не чем иным, как требованием самого его существа, и возвратился в Калькутту к своим мирским обязанностям. И хотя впоследствии он снова возвращался в Гималаи, Махарши никогда больше не думал о самоустранении от дел. Он дожил до преклонного возраста (Махарши умер в 1905 году восьмидесятивосьмилетним старцем) и увидел закат старого века и зарю нового. Он дожил до того времени, когда общественное движение, которое он начал, достигло такой мощи, что оставило его самого далеко позади — одинокий пик на границе между прошлым и будущим.
2. Детство
К счастью, Махарши спустился на землю с гималайских высот, где он некогда собирался провести остаток жизни в священном созерцании. Его отрешенность от мира не вылилась в отвращение к миру, и он не отказывался выполнять свои обязанности хозяина дома, а также не пренебрегал естественными потребностями плоти: 7 мая 1861 года, через три года после гималайского периода, родился Рабиндранат Тагор. Его мать Шарода Деби к этому времени уже родила Махарши тринадцать детей, а через два года должна была принести ему еще одного сына, который, однако, умер во младенчестве. Какому-нибудь социологу из ООН, напуганному призраком всемирного голода из-за роста населения земли, пришлось бы не по нраву, что Махарши превзошел среднестатистическую норму. Однако потомки благодарны ему за то, что он не остановился на третьем или четвертом ребенке, как это рекомендуют социологи. Какими бы ни были важными многочисленные благодеяния Махарши, величайшим его даром своему народу оказался его четырнадцатый ребенок.
Огромный дом в Джорашанко в Калькутте буквально кишел детьми и внуками, так что рождению еще одного, четырнадцатого ребенка не придавалось особого значения. Его назвали Рабиндранат, или коротко Роби.
Когда ребенок подрос, он, как и его братья и сестры того же возраста, был перепоручен слугам. Вся семья походила на небольшую общину, подчиняющуюся единому главе и ведущую общее хозяйство. Каждой супружеской чете выделялась часть дома, в которой мужчины занимали наружные комнаты, а женщины внутренние. Старый глава семьи, сам Махарши, жил отчужденно и был почти недоступен. Если он не отсутствовал в Гималаях, то обычно бывал погружен в размышления или занят очередными реформаторскими кампаниями, не забывая, однако, при этом пристально следить за ходом дел в своих поместьях.
На матери, Шароде Деби, лежали обязанности хозяйки этого огромного дома, присмотр за всеми дочерьми и невестками, сыновьями, зятьями и их детьми. Ко многим сложностям, обычным для всякой индийской семьи, Тагоры добавили для себя дополнительные трудности, так как в их доме вопреки обычаю все зятья считались полноправными членами семьи. Шароде Деби нужны были сильный характер, большой такт и терпение для того, чтобы такой большой дом жил дружно и согласно. Ее многочисленные дети, красивые, талантливые, были переполнены жизненной энергии и, разумеется, приносили ей немало забот.
Старший сын ее, Диджендронат, был человеком огромного интеллекта, поэтом, музыкантом, философом и математиком. И если он не достиг славы своего младшего брата, то в основном из-за полного отсутствия честолюбия и упорства. Его способности были слишком разнообразны для того, чтобы направить их в одно русло, а его настрой — слишком философическим (в традиционном индийском смысле — не связанным единой целью) для того, чтобы он мог заниматься всерьез каким-нибудь одним предметом. Однако во всем, что бы он ни делал, проявлялись его оригинальный склад ума и неуемная творческая фантазия. Его стихотворные опыты оказали глубокое влияние на развитие поэтического таланта младшего брата. Его большая поэма "Свапнапраян" ("Путешествие во сне"), вошедшая в классику бенгальской литературы, — шедевр аллегорического жанра, сравнимый со спенсеровской "Королевой фей" или с "Путешествием пилигрима" Бэньяна. Он был также выдающимся мыслителем и мастером философской прозы. Он изобрел стенографию на бенгальском языке и написал по ней стихотворный учебник, о котором один проницательный критик отозвался как о "памятнике" остроумия и чуде стихосложения". Наделенный особой духовной прозорливостью, он провозгласил Ганди вождем нации задолго до того, как его соотечественники, и Рабиндранат в их числе, признали его Махатмой.
Второй сын, Шотендронат, остался в истории как первый индиец, которому удалось пробиться в цитадель высшей британской администрации в Индии. Однако есть у него и другие, более почтенные заслуги. Он великолепно знал санскрит, прекрасно писал по-бенгальски и по-английски. На бенгальском языке он опубликовал свои стихотворные переводы санскритской классики, "Гиты" и "Мегхадуты" Калидасы,[12] книгу о буддизме, а также мемуары, представляющие несомненный интерес. Он был первым писателем, познакомившим бенгальских читателей с религиозной поэзией маратхов,[13] перевел на английский язык "Автобиографию" Махарши, которая вышла в лондонском издательстве "Макмиллан". Он оказал на Рабиндраната глубокое воздействие если не как поэт, то как человек. Шотендронат был первым, кто отстоял для себя свободу жить по своему усмотрению, в соответствии с новыми воззрениями, с которыми он познакомился во время учебы в Англии.
Рассказывают, что, когда Шотендронат впервые вывез свою молодую жену, отличавшуюся удивительной красотой, без покрывала в открытой коляске на улицы Калькутты, весь город был шокирован, и об этом инциденте долго помнили как о громком скандале. Но Шотендронат оставался непоколебим и даже брал ее с собой в поездки в Англию. Он отделился от отцовского дома в Джорашанко и жил со своей семьей в отдельной вилле, где его очаровательная и умная жена создала изысканный салон. Она изменила традиционный женский костюм и приспособила старомодный способ носить сари к современному стилю, который стал принят по всей Бенгалии. Это она придумала блузку, которую теперь носят вместе с сари.
Их сын Шурендронат и дочь Индира, красивые и разносторонне развитые, в детстве дружили с Рабиндранатом, а затем всю жизнь оставались его горячими поклонниками. Индира Деби впоследствии приобрела значительный авторитет в бенгальской литературе и считалась признанным знатоком музыки своего знаменитого дяди: она была прекрасной, грациозной женщиной и груз лет несла с такой же легкостью, как груз своих многочисленных дел. Умерла она в августе 1960 года в возрасте восьмидесяти семи лет.
Третий сын Шароды Деби, Хемендронат, умер сравнительно молодым — в возрасте сорока лет. Рабиндранат с признательностью писал о нем в воспоминаниях о своих молодых годах. Хемендронат, которому поручили следить за учебой маленького Роби и его сверстников, настоял на том, чтобы дети обучались на родном языке, а не на английском. Комментируя этот акт милосердия, поэт писал много лет спустя: "Процесс обучения должен максимально быть похожим на процесс принятия пищи. Если вкус чувствуется с первого прикосновения к еде, желудок начинает работать еще до того, как в него что-нибудь попадет, заранее выделяя пищеварительные соки. Ничего подобного, однако, не происходит, если бенгальского мальчика учат на английском языке… Пока он пыхтит и потеет над правописанием и грамматикой, внутренности не работают, а когда наконец приходит вкус, аппетит уже пропал… В то время когда все кругом шумно выступали в пользу обучения на английском языке, мой третий брат оказался достаточно смелым, чтобы оставить нас в бенгальской школе. За это я ему глубоко признателен".
Четвертый сын оказался слабоумным, но его сын Балендронат стал блестящим писателем, который, несмотря на раннюю смерть — ему не исполнилось и тридцати лет, — вписал свое имя в историю бенгальской литературы.
Пятый сын, Джотириндронат, считался одним из самых образованных людей своего времени. Красивый, элегантный, смелый, он был "Прекрасным принцем" индийского возрождения и пионером почти во всех областях искусства. Музыкант, композитор, поэт, драматург и актер, он со своей неукротимой энергией и страстной любовью к национальной культуре принимал участие в многочисленных предприятиях, которые далеко выходили за рамки искусства и литературы. Он выступал против британской монополии на судоходство и промышленное производство и чуть было не разорился в связанном с этим судебном процессе. Он был на тринадцать лет старше Рабиндраната, и его влияние на интеллектуальное и поэтическое развитие знаменитого брата сыграло большую роль, которую Рабиндранат всегда с благодарностью признавал. Не будет преувеличением сказать, что свидетельство гениальности Джотириндроната, лишь частично проявилось в его собственных делах, а по большей части скрыто в замечательном расцвете способностей его братьев.
Среди других детей Шароды Деби, кроме младшего сына, наиболее выдающимися были две ее дочери: старшая, Саудамини, которая присматривала за великим поэтом в младенчестве, а затем стала преданным помощником старого Махарши, и пятая дочь Шорнокумари, о которой помнят как о первой женщине-писательнице в Бенгалии. Две дочери Шорнокумари также добились большой известности: Хиранмайи Деби — общественный деятель, Шарола Деби — писательница, музыкант и активная участница политической борьбы за национальное освобождение.
Немалых трудов стоило, чтобы все это блестящее, Умное и своенравное потомство жило в мире и согласии. Поэтому неудивительно, что у Шароды Деби оставалось немного времени и сил для воспитания младшего сына. Ее материнская забота сводилась к минимуму — по-видимому, она просто не могла дать больше. Тоска по материнской любви, никогда не остывавшая в детстве, превратилась в зрелые годы в непреходящее желание женской привязанности и ласки. Неумолкающее эхо этого чувства слышится в прекрасных стихах о детстве, написанных им в зрелом возрасте. В некоторых из рассказов и повестей Тагора материнская любовь описывается с такой нежностью, что невольно задаешься вопросом: не является ли это выражением неудовлетворенных желаний автора?
В главах воспоминаний Рабиндраната, где он возвращается к своему детству, нет и следа жалости к себе. Он скорее благодарит судьбу за то, что ему удалось избежать опасности быть избалованным родительским вниманием. "Когда воспитание, — писал он, — становится случайным удовольствием для воспитателя, детям это всегда приносит явный вред". Мальчика никогда ничем не баловали. Несмотря на то, что семья славилась аристократизмом уклада и роскошью, дети воспитывались в строгости.
Поделиться книгой: