Помоги проекту - поделись книгой:
— Девушка, а чего вы тут всё вынюхиваете?
— Я, — говорю, — помидоры ищу, которые чтоб пахли.
И тут базарная баба видоизменилась. Только что была такая вся заговорщицкая, и вдруг: руки в боки, выпрямилась, хайло на полнеба, и как заорёт:
— Ха! Вы тока погляньте на неё!! Помидоры чтоб пахли!!! ХАХАХА! — и ко мне: — Дура сумасшедшая, что ли?! ЭТО Ж ТЕБЕ НЕ ЯБЛОКИ!
И весь базар принялся ржать: "ПОМИДОРЫ ЧТОБ ПАХЛИ! ХАХАХА!!!"
Я потом тут пожила и вполне себе уяснила, что помидоры действительно не пахнут. И клубника не вкусная, и яблоки — говно. Жимолость, правда, хорошая. А в тот раз с базара в панике убежала, думала, может, правда чокнулась.
Нет, так дело не пойдёт. Если обращать внимание на погоду, то руки, которые у меня постепенно обрастают перьями и делаются всё более похожими на крылья, совсем атрофируются. Летать надо каждый день, иначе мне никогда не улететь отсюда.
Я взлетаю, и влажный горячий бриз, подхватывая меня, несёт вдоль береговой полосы, а подо мной мелькают разбросанные люди в трусах и лифчиках. Я делаю крутой разворот и лечу за город, но не очень далеко, на станцию «Седанка».
В пароходиком отделе кадров сказали, что практически все будущие журналисты отработали уборщицами в пионерском лагере «Моряк», расположенном в живописном Наберегуморя. На самом деле это полная лажа: лагерь стоит прямо возле федеральной трассы «город В. — город Х.», а до Наберегу надо топать минут 20: мимо дома престарелых, гаражей, воинской части и частного сектора, упереться лбом в две девятиэтажки (однажды я видела, как из окна одной из них выпрыгнул человек, но, пролетев немного, упал на землю), повернуть налево, перейти железную дорогу напрямки или, если есть такая охота, через виадук, и только потом начинать расстёгивать шорты или задирать платье.
И никто ведь не знает, почему идущие на пляж люди раздеваются под прибрежными грибками, а люди, идущие с пляжа, одеваются лишь на автобусной остановке.
Важнейшими из искусств, безусловно, являются суши и мураками.
Слушай, сука, песню ветра.
В ветреную погоду гораздо легче летать, чем ходить. Только нужно как следует научиться рассчитывать точку приземления. Это самое трудное.
Несмотря на трассу, это был самый классный август в городе В. Вакантных уборщицких мест в лагере не оказалось, но была свободной должность Заведующей Залом Столовой. В мои обязанности входило распределять детям десерт. С тех пор я тысячи раз считала, делила, умножала и складывала разные цифры, но и теперь вряд ли смогла бы ответить на вопрос, каким образом можно поделить 500 персиков на 300 детей. Дети получали каждый по персику, а двести оставшихся съедали Иванова, Журавлева, Павлова и я. Еще иногда мы ели сосиски, а к концу смены я обнаружила себя в списках зачисленных на заочный журфак и даже вспомнила, что между раздачей плодов, бадминтоном и валянием на пляже с Ивановой, Журавлевой и Павловой сдавала какие-то экзамены.
«Джоник», чистилище, случился уже на втором курсе, но из этого периода я помню только то, как на меня падали тараканы и как нашла на причале, прямо рядом с трапом, 20 копеек.
Проснулась в одиннадцать от двух помех здоровому сну: в правый глаз влезло солнце, а в правое ухо — фраза «Вниманию экипажа! Через десять минут на борт судна прибудут власти!»
Надо же, сколько лет прошло, а срабатывает. Хорошо хоть, не кидаюсь спросонок искать ключи от буфета.
И сны снятся пароходские эпизодически до сих пор. И самый страшный — вовсе не про смещение груза или пусть там учебную тревогу. Снится, как будто я накрыла завтрак в кают-компании, а время еще осталось, всего 25 минут 8-го, а завтрак ровно в половину. И я прихожу в свою каюту поправить перья — причесаться и все такое. А, вернувшись в кают-компанию в 29 минут, обнаруживаю, что на столах ни херашеньки нету. Не только сахарниц-стаканов-тарелок-вилок, а и даже скатертей с салфетками, а в буфетной не включен титан, и чай не заварен. То есть понимаю, что накрытые столы мне приснились, а я проспала. И я начинаю метаться по кают-компании, искать скатерти, швырять на столы тарелки, а в мозгах стратегический план на ближайшие полминуты: «кипяток с заваркой у дневальной возьму». И вот, когда всё накрыто — я успеваю до половины! — и входит первый коньсоставововец, я обнаруживаю, что забыла одеться — рассекаю по кают-компании в какой-то драной футболке и без штанов.
Обычно я просыпаюсь после этого сна с пульсом под 200. И никак не пойму, что же в нём такого страшного — ну подумаешь, получила бы от старпома звездюлей. Так я по 10 раз на дню под раздачу попадала, работа такая у чифа: строить буфетчиц-дневальных-поваров-уборщиц. Да и завтрак я ни разу не проспала. Ужин — было дело, а завтрак — никогда. Так что не понятна мне природа моего дежурного кошмара.
А контейнеровоз, на котором ожидались власти, уже втянул якорь. Это он сегодня ночью цепью гремел.
В Мск, конечно, этого не было слышно.
Снова сильный ветер, и меня сносит вглубь микрорайона «Моргородок». Для тех, кто никогда не был в городе В., поясняю: это между Второй и Первой Речками, и если я не успею вовремя выпустить шасси, меня здорово долбанёт клювом об антенну на крыше девятиэтажного кирпичного дома по улице Ульяновской. Здесь, внезапно для себя уволившись из пароходства, я снимала комнату в трёхкомнатной квартире. Еще одну комнату, поменьше, занимала студентка меда Ирка. В третьей, похожей на развороченное браконьерами медвежье логово, жила сама квартирная хозяйка Любовь Аркадьевна.
Иркин день рождения
Аркадьевне было лет 55 плюс-минус 15. Иногда она работала санитаркой в роддоме номер шесть: её оттуда не выгоняли, потому что в начале каждого пике она честно уходила на больничный. По квартире Любовь Аркадьевна рассекала в белой ночнухе со штампом «МИНЗДРАВ СССР» на спине.
Муж Аркадьевны, моторист из пароходства, к тому моменту уже года три как переехал на Морском кладбище, и добропорядочные соседи рассказывали, как Аркадьевна, в жопу косая, проспала вынос гроба, а потом не верила, что её Борисыча уже закопали. Традиционным задвигом нетрезвой Аркадьевны было часа в два ночи засобираться навестить мужа, и мы с Иркой каждый раз ловили вдову на пороге квартиры, насильно лишали её верхней одежды и укладывали в берлогу, где она еще минут двадцать горестно материлась, а потом засыпала тихо-тихо.
Однажды она явилась домой с разбитой башкой. Дверь открыла я. Когда из темноты лестничной площадки выступил умирающий сын Ивана Грозного, я упала в обморок. Ирка выбежала на шум и оказала нам медицинскую помощь. Впрочем, я очухалась сама, но еще немного посидела под вешалкой. А потом встала и пошла на звуки. Они доносились из хозяйкиной комнаты. Аркадьевна сидела на трюмо и плакала так, как будто недоразумение с переездом Борисыча случилось только что. Ирка поливала ее желтой жидкостью из литровой банки.
— Ни хрена страшного, — сказала она.
— Это моча? — уважительно спросила я.
— Дура, фуроцелин!
— Может, скорую вызвать?
— Да у ней только кожа рассечена, — Ирка ковырялась в хозяйской башке и что-то там с интересом рассматривала.
— Чего она тогда ревет? — я старалась не смотреть.
— А это ей обидно, что своей же бутылкой по чану схлопотала.
— Галька ссссука! — подтвердила хозяйка.
— Видишь, — кивнула Ирка.
А утром нас разбудил жуткий крик. Мы прискакали в ванную и увидели, как Аркадьевна, стоя в длинных трусах и лифчике перед зеркалом, смотрит на себя сквозь прижатые к лицу ладони.
— Ты чего ей столько намотала-то?
— А что, бинта жалко, что ли? — хихикнула Ирка, — прикинь, она, оказывается, не помнит ни фига. То есть, как с Галькой поссорилась, помнит, а что дальше было — вообще. Ну, я ей и сказала, что у нее сотрясение, и что кровища хлестала до потолка, и что вообще она могла помереть, если б не я.
— Теперь она с тебя денег брать не будет за квартиру.
— Фиг там! Только что напомнила.
А потом у Ирки произошел день рождения. Были мы с ней и два мальчика, по штуке каждой. В момент, когда атмосфера в комнате стала романтической до предела, дверь отлетела к стене. В проеме качалась полуголая Аркадьевна. Она молча протянула руку и нашарила на стене выключатель. Я зажмурилась.
— Танцуйте, суки, — великодушно разрешила она и павой вплыла на середину.
Аркадьевна, похоже, дожидалась своего звездного часа много лет.
Она замерла на долгих две секунды и вдруг, сорвавшись с места, кинулась отплясывать под самую тягучую из баллад "Скорпионз" какой-то сумасшедший гопак. Ее босые ноги хлопали по полу настолько далеко одна от другой, что даже не выглядели парой. Периодически она, повинуясь звучавшему в ее дурной голове ритму, вскидывала то одно, то другое колено к подбородку, а потом так сильно забрасывала перебинтованную башку на спину, что я каждый раз инстинктивно уворачивалась — на случай, если она оторвется. Ночная рубаха со штампом "Минздрав СССР" кокетливо сползла к локтю Аркадьевны. Сама она крутилась юлой, так что печать то и дело мелькала у нас перед глазами.
Устала она быстро. "Ох, уморили", — проговорила Аркадьевна и удалилась, перевернув-таки напоследок стол. В коридоре она опять обо что-то запнулась. Мы выскочили следом, но хозяйка уже храпела под вешалкой.
Первым заржал предназначенный Ирке мальчик Костя, с которым Ирка запланировала утратить задолбавшую девственность. Костя согнулся пополам и скулил, прикрыв ладонями лицо. Потом, как ни странно, раскололась Ирка. Мне почему-то было не очень смешно.
Когда я пришла домой вечером следующего дня, в моей комнате все было прибрано. Мрачная Ирка пила на кухне чай. Она даже попыталась со мной не разговаривать.
— Ну и как? — тактично спросила я.
Ирка хмыкнула, надолго замолчала, а потом сказала:
— Да никак. Представляешь, только это самое... ну, это самое, короче… так он ржать начинает.
Мне хотелось есть и спать. Я открыла холодильник. В нем лежал одинокий кочан капусты. Я сняла с него три или четыре шкуры, посолила, съела и пошла к себе в комнату.
Где-то через месяц Ирка улетела на каникулы к родителям в Магадан, Аркадьевна завела себе мужчину с коричневым лицом и отказала мне в жилье, опасаясь конкуренции. Еще пару месяцев я жила в подвале этого же дома. Подвал мне временно предоставили знакомые колдуны, работавшие экстрасенсами.
Пока эти рукоблудники не накопили на мебель и прочий антураж, подвал был в моём полном распоряжении. А потом на меня свалилось наследство в виде квартиры в Казахстане, я слетала туда на обмен и вернулась в город В., над которым и делаю сейчас эти прощально-беспорядочные круги — перед тем, как улететь отсюда уже навсегда.
У меня явно отрастает хвост. Если раньше я упоминала его, выражаясь исключительно метафорически, то теперь он заметен уже и невооруженному глазу. Если бы кто-нибудь в этом городе видел меня в полёте, то и хвост бы не остался незамеченным.
Когда я не могу летать, то рисую или болею. Сегодня я не летаю и не болею. И только что вместо стакана с зеленым чаем нечаянно отхлебнула из стакана, в котором мыла кисточки — вода там была зеленоватая, потому что мною только что был рисован печальный кот, лицом похожий на меня.
Катяблять
— Сукаблянахуй убью, — сказали за стеной.
— Я сам тебя убью. Убью и играть к тебе не приду, — послышалось в ответ.
Я решила подумать обо всём этом завтра и где-то через год посмотрела "Унесенных ветром". К тому времени у меня уже появится телевизор.
А на этот момент не было ничего, не считая квартиры на первом этаже посёлка городского типа — час езды электричкой до города В. Я только что прилетела домой и пересчитала своё имущество: таз с засохшей традесканцией и кипа газет в углу прихожей. Помнится, долго не могла открыть входную дверь: какая-то остроумная малолетняя тварь натолкала в замочную скважину спичек. На руках у меня сидели две трёхмесячные кошки, на плечах невыносимо болела голова с напрочь заложенными ушами, а за плечами болтались увольнение из пароходства, межреспубликанский обмен наследственной квартиры и рюкзак с колечком колбасы — мама положила перед самым самолётом.
— Сукаблянахуй убью, — сказали за стеной и я поняла, что посадочный бардак с ушами кончился.
— Я сам тебя убью. Убью и играть к тебе не приду, — послышалось в ответ и я поняла, что никогда не смогу сложить этот пазл самостоятельно.
Я расстелила на полу газеты, достала из рюкзака колбасу и разломила её на три части. Мы с кошками поели и легли спать под мою куртку. Кошки грели с боков, снизу было тепло от перестроечных "Известий". Через четыре месяца квартирный обмен с Казахстаном станет невозможен в принципе, но я уже успею обзавестись парой пружинных матрасов и шерстяным одеялом, вырученным за утюг — утюгов у меня случится два.
Утром я выбросила традесканцию. Таз был нужен под кошачий туалет.
— Здрассьте, — на лестничной клетке стоял немного слишком яркий для утреннего видеоряда мужчина лет пятидесяти. Его внешность можно было бы определить как семитскую, если бы не глаза, в которых было всё, кроме тысячелетней печали. Руки он держал за спиной.
— Здрассьте, — сказала я.
— Я твой новый сосед, — сказал он, — дядя Боря звать. В похоронном оркестре на трубе лабаю. Тум-тум-ту-тум.
— А почему новый? — спросила я, радуясь неожиданной победе над паззлом, — вас раньше тут не было?
— Так тебя же ж не было, — удивился дядя Боря, — раньше тут.
Я открыла дверь шире и посторонилась. Дядя Боря вошел. В руках за спиной у него была мороженая кета килограмма на 4. Он держал её за хвост вниз башкой, как букет гладиолусов.
— Угощайся, — протянул он мне рыбу.
Рыба примерзала к пальцам, и я положила ее на пол.
— Так. У тебя нет стола, на чем резать? А на чем жарить — сковородка? А масло, масло ведь надо? Растительное?
— Еще муку, — сказала я, — и соль.
— Бери рыбу, пошли ко мне, — сказал дядя Боря, — у дяди Бори навалом всякого говна.
Через час я вернулась домой с блюдечком, на котором лежали рыбные обрезки для кошек. В желудке моём переваривался кусочек жареной кеты.
Дядя Боря полюбил меня отеческой любовью. Второй раз мы встретились возле мусорного контейнера:
— Я так понял, ты на газетах спишь? — спросил он и принёс мне вечером три жирных стопки "Труда".
Это дядя Боря научил меня гнать самогон. Кладешь в раковину с проточной водой змеевик от холодильника, ставишь на плиту кастрюлю с брагой и гонишь. У меня получался лучший самогон в подъезде. Реализацию взял на себя дядя Боря: у него был большой круг знакомых.
Ингредиенты для браги доставались мне почти бесплатно — сахар и дрожжи хранились в дядибориной квартире мешками. На вырученные за самогон деньги я покупала сигареты, кофе и билеты на электричку до Владивостока. На еду почти никогда не хватало, и дядя Боря подкармливал меня блинами, конфетами и кутьёй. Пока я ела, он рассказывал мне пост-жизненные подробности про своих клиентов. Я искренне думала, что кошмары в рабочие дядьборины дни снятся мне только потому, что я ложусь спать на сытый желудок.
Кроме дяди Бори, других источников пропитания у меня на тот период не наблюдалось. Работы же не было даже в перспективе.
— Там целый камаз лука выкинули возле гастрика, — сообщил как-то раз дядя Боря, — говорят, в основном совсем не гнилой.
— А вы пойдете? — метнулась я за мешком.
— Дядя Боря еще только по помойкам не лазал, — сказал дядя Боря и впервые за время нашего знакомства я увидела в его глазах отсвет той самой, тысячелетней, грусти.
В луковой куче сурово и молча копалось человек пятьдесят моих однопосельчан городского типа. Лука, действительно, было много — выбирай хоть завыбирайся. Я принесла домой три мешка в шесть ходок. Вторая, пустовавшая до сих пор комната моей квартиры превратилась в овощехранилище.
— Смердит, — констатировал дядя Боря, забирая у меня партию самогонки, — сгниёт.
— Может, возьмёте немного?
Поделиться книгой: