Тайны Далечья

И начался бой кровавый, каких уже год на землях Далечья не видывали. Много было кочевников, более трех сотен из степи пришло. Куда там нескольким десяткам бойцов натиск внезапный сдержать, но все-таки сдюжили ратники, не дрогнули, отбили первую атаку и пожар потушили. Далеко заметно было в ночную темень красное зарево, не могли его на смотровой вышке по дороге к Динску не приметить. Радовало солдат, что оповещены их товарищи в городе, что на выручку к ним поспешат, да только была в той радости и доля печали. До Динска три дня пешего ходу, а если на конях резвых, то лишь к следующему вечеру подоспела бы подмога. Не выдержать дозорным так долго. В живых не более половины воинов осталось, еще один натиск, еще один штурм – и полегли бы все до единого.

Кривая сабля кочевника лишь вскользь плечо Митрофана задела, а он врагу голову мечом снес. Хороша сталь булатная, легко и плоть, и сталь кольчуг разрубала, но только мало осталось на заставе рук защитников, а самые старые и опытные бойцы, как назло, при первом штурме погибли. Пало четыре десятника, еле дышал командир – копье вражеское живот пронзило, пришлось десятнику молодому командование на себя брать. Едва успел он стрелков с мечниками заново расставить, как пошли враги на второй штурм, не удалось ему даже речь, на подвиги вдохновляющую, произнести.

На этот раз быстро преодолели кочевники ров, мертвыми телами заваленный да землею засыпанный, и как только на стену полезли, вновь началась лютая сеча. На каждого из ратников по три, а то и по четыре врага приходилось, на глазах редел строй защитников, многие уже в окружении бились. Понял Митрофан, что зазря добрые воины гибнут, что заставы им уже не удержать и что есть мочи прокричал приказ отступать. Голос у молодца могучий, но в шуме сражения его не расслышали даже те, кто с ним плечом к плечу бился. Бой такой жестокий разгорелся, что было невозможно командовать.

Оттеснили кочевники остатки дружины со стены к домам и добивать начали. Храбро сражались защитники заставы, но почти все уже полегли, лишь рядом с Митрофаном четверо бойцов израненных и остервеневших осталось. Приготовился десятник смерть в бою принять, как вдруг настоящее чудо случилось.

Ринулся на десятника кочевник, острую саблю для удара занес, но неожиданно личина ярости гримасой жуткой боли сменилась. Опустилась рука обессиленная, рухнул кочевник на землю, а из спины у него две стрелы торчат. В тот же миг тяжелый двуручный меч другого степняка надвое рассек. Это рыцарь, с ног до головы в латы тяжелые закованный, неизвестно откуда в самый разгар боя явился и врага наповал разил. Отвлеклись степняки от дружинников израненных да на Витора гурьбою накинулись, но только не смогли его ни саблей достать, ни наземь повалить. Славно бился варк Борг, птицей небесной летал по воздуху его меч, врагов многочисленных разя. Да и к тому же не один пришел на подмогу рыцарь, а обоих наемников и всех учеников-холопов привел, которых в ту пору уже более трех дюжин было.

Какое-то время было непонятно, кто в сече жестокой верх возьмет. Брали степняки числом и яростью, но им противостояли холодный рассудок командира и опыт наемников. В конце концов враг дрогнул, отступать стал, а затем и бежал. Остались на дворе заставы, в поле брани превращенном, лишь четверо дружинников с Митрофаном да две с половиной дюжины наемников с Витором во главе.

– Что ж вы, ратнички, так службу скверно несли?! Приближение врага не приметили! Что ль, не учил вас сотник, что дрыхнуть на посту не след?! – с укором произнес Витор варк Борг, снимая стальной шлем с головы.

Хотел возразить ему Митрофан, но только плечами пожал. Не понравились ему слова надменные, но с другой стороны, благодарен он рыцарю был. Не ожидал он подмоги от наемников, думал, что как только они отблески пламени в небе ночном увидят, так лагерь покинут и лесами к Динску пробираться будут. Ведь за это сражение им не заплачено, и явно никто и не заплатит.

– Часовых уже в живых нет, так что, где их глаза были и почему врага не увидели, мы не узнаем, – сдержанно ответил десятник, а затем в низком поклоне согнулся. – Благодарю, рыцарь благородный, за помощь! Если б не ты…

– Довольно, – отмахнулся варк Борг, лишь слегка улыбнулся. – Не время говорить – время действовать. Чую, не простой это набег. Степняков много на Далечье идет, а это лишь первый отряд был. Пора с заставы уходить да лесами к Динску пробираться. Не сунутся кочевники в лес, я их повадки хорошо знаю! Возьмите провизии, сколько сможете, да нас догоняйте!

Сказал рыцарь слово весомое, повернулся да прочь пошел. Следом люди его в путь тронулись, лишь слегка задержались, чтобы сумки походные с едой наполнить. Подивился Митрофан, почти все наемники были свои, далеченских кровей, а Витору беспрекословно повиновались, даже в голову никому не пришло послушать, что им десятник дружины княжеской скажет.

Хоть и досадно было ратникам заставу врагу оставлять, но делать нечего. Прав был рыцарь, ох как прав! Их в живых всего пятеро осталось, а в степи костров горело превеликое множество. Нужно было к своим лесами пробираться. Какой толк в мертвых героях, когда лишь живые победу у врага вырвать могут?

* * *

Что конный за сутки проскачет, пеший за трое пройдет, а если не по дороге брести, а чащей лесной, то и семеро получится. Труден путь по буреломам да болотам. Два дня и две ночи шел отряд, а расстояние малое одолел. Ближе бы к опушке держаться, по краю леса идти: там и деревья реже росли, и трава не так высока, да только опасно. Прав оказался рыцарь, много кочевников было в поле, не набег то был, какие уже прежде не раз бывали, а вторжение. Три раза отсылал варк Борг разведчиков, и трижды поспешно они возвращались. Не любили степняки чащ дремучих, но на опушке леса много их пеших патрулей было.

Опечалился Митрофан, загрустили его дружинники, и наемники приуныли. Шли они молча, редко когда переговаривались и все больше по делу. Одна радость – твари дикие, хоть и завывали где-то поблизости, к людям подкрадываться боялись, не по клыкам добыча.

Мучил воителей разумный вопрос, а где же дружина из Динска? Ни разу не долетел до них с поля шум сражения. «Неужто за городской стеной отсиживаются? – размышлял Митрофан, бредя по чаще лесной и ветки мечом срубая. – Но после войны прошлой осталось от крепости одно название. Заново отстроить не успели, наспех частокол поставили и на том успокоились. Не удержать дружине города, запалят его кочевники, и воинство глупо погибнет, тьма народу сгорит да от дыма сгинет больше горожан, нежели от сабель со стрелами…»

Напрасны были опасения десятника. К вечеру третьего дня вернулись разведчики и донесли, что дружина Динска лагерем в деревушке стоит, что на холме. Радостное известие, но следующая новость воинов опечалила. Вокруг той возвышенности расположились кочевники станом, и костров в нем было превеликое множество. Ждали враги лишь утра, чтоб в сече кровавой сойтись, и шансов на победу у дальчан практически не было, уж слишком многочисленные орды из степей пришли.

Ничего не сказал варк Борг, лишь губы побелевшие сжал и, нахмурившись, в чащу удалился. Ждали его наемники с трепетом: решал командир, как дальше быть, и от его слова судьба их зависела. В гнетущем молчании провели воины более четверти часа, затем вернулся рыцарь и молвил следующее:

– Дружина далеченская обречена! Это несомненно, так что не следует нам к ней присоединяться. Головы сложим зазря, вот и весь сказ, – произнес рыцарь, обводя взглядом тяжелым и людей своих, и дружинников. – Однако куда ж нам податься? Корабли из Динска наверняка уже паруса подняли и в Заморье ушли. Окажемся мы во владениях вражеских, и не будет у нас участи иной, как по лесам скитаться да в горных пещерах пристанище искать. Будем прятаться, голодать, в суровых морозах мерзнуть и один за другим погибать. Ждет нас иль смерть быстрая, славная; иль долгая и мучительная. Что выбираете, други мои, боевые соратники? – обратился рыцарь к наемникам, а затем повернулся к далеченским дружинникам: – Какова ваша воля? Хотите сгинуть вместе с боевыми товарищами или медленную смерть в скитаниях принять? Слишком серьезен выбор, чтобы я его за вас делал. Здесь каждый за себя решать должен.

Долго думали воины, затянулось молчание, но первым его нарушил варк Борг.

– Удел вольного воина иль за отчизну, иль на чужбине за звонкую монету гибнуть. Мне никто не платил, да и Далечье – не родина мне, так что я выбираю лесные скитания. Кто со мной, пусть к скале у северных болот приходит, до ночи следующей буду там вас ждать, а затем в путь тронусь.

Сказал рыцарь, меч двуручный на плечо закинул и, песенку заморскую под нос насвистывая, в глубь леса отправился. Пошли за ним следом лишь двое подручных, что изначально с ним были, да еще трое новичков – дальчан. Остальные наемники вместе с дружинниками в деревню отправились. Хоть и уважали они командира своего, хоть и готовы были за него жизнь отдать, но противна была им мысль, что кони кочевников земли родные топтать безнаказанно будут. Готовы были ратники головы в бою сложить, лишь бы погибель захватчиков хоть немного приблизить.

Вышел поредевший отряд из леса и к деревушке на холме направился. Встретили их часовые луками вскинутыми, но стрелять все же не стали, поскольку пришельцы не как кочевники одеты были. К тому же один из дозорных особо зорким оказался и Митрофана вместе с остальными дружинниками еще издали признал. Опустили ратники луки, пополнение тепло приняли и к костру отвели. Только взял десятник в руки ложку, только решил живот пустой, с голодухи урчащий, кашей горячей побаловать, как окликнули его и в избу к воеводе позвали. Отдал свой котелок десятник товарищам, с которыми от заставы пробирался, одежду грязную как мог отряхнул да с докладом отправился. Видимо, хотелось воеводе поскорее узнать, что они видели, пока по землям захваченным шли. А вдруг что ценное заметили, что в предстоящем бою использовать можно?

Открыл Митрофан дверь – да так и ахнул. Вместо воеводы за столом дубовым Нерода Щербатый сидел, а больше в горнице никого и не было. Рассмеялся помощник воеводы, видя, как лицо десятника от удивления вытянулось, но долго мучить неведением его не стал: на скамью рядом с собой кивнул да полную чарку вина доброго налил. Всем в дружине известно было, что десятник Митрофан у Щербатого в любимчиках ходил, но только все равно молодцу странным показалось, что воитель перед боем пьет, да еще в компании простого десятника.

Послушно сел, за угощение поблагодарил, а как только чарку к устам поднес, Нерода, о кочевниках не спрашивая, совершенно иной разговор завел, какого Митрофан и не ожидал вовсе. Поведал он, что в Динске произошло, как только дозорные огонь костров тревожных вдали увидели. Собрал воевода дружину ратную и к бою стал готовить. Хотели уж было навстречу врагу выступать, а тут из Кижа гонец примчался. Много кочевников в этот раз нахлынуло, не справиться было с ними дружинами малыми, поэтому решил князь врага единым, сильным войском бить. Приказал правитель Далечья воеводе две трети дружины в Киж вести, а оставшемуся войску степняков как можно дольше рубеж обороны удерживать. Главе же городскому было приказано людей, припасы и все добро ценное на корабли грузить и на северные острова вести, где должны были жители Динска войну переждать.

Невесел был рассказ Нероды, да и сам он мрачнее тучи сидел. Преграждало войско его путь к Динску, и должны были ратники, живота не жалея, кочевников хотя бы до полудня следующего дня удерживать, пока последний корабль из порта не отчалит. Выпала ратникам участь смертников, но, кроме того, совсем не уверен был полководец, что до полудня они в деревне продержатся. Понимающе закивал Митрофан, осознал, как дело плохо, но тут его Щербатый еще раз огорчил. Дошли до него слухи, что как только воевода дружину с севера в Киж привел, так тут же был схвачен и казнен. Обвинил его князь в измене и на глазах у толпы и у войска всего четвертовал. А причиной такому приговору лютому и несправедливому послужило письмо кляузное, что городской глава, Емел Одортов сын, как только беда на земли Далечья нагрянула, тут же князю направил. Говорилось в той бумажке, что воевода был задолго до нападения кочевниками подкуплен и что недаром он князя убедил рыцаря заморского для избавления от чудовищ нанять. Утверждал мерзкий доносчик, что на самом деле варк Борг не тварей хищных по лесам уничтожал, а степнякам сведения передавал, как застава пограничная обустроена, сколько ратников ее охраняет и как к ней лучше подобраться. Когда же дело до нападения дошло, ударили подручные рыцаря по ратникам далеченским с тыла и помогли врагу заставу порушить. Конечно, знал князь, какая вражда между воеводой и главой Динска была: в мирное время он на письма подобные и внимания-то не обращал, но сейчас осерчал и казнить воеводу решил трусам и изменникам в назидание, ведь лучше невинного на плаху отправить, чем повинного не наказать!

Дико было Митрофану подобное слышать, не ожидал он слепой жестокости от правителя, которому привык верой и правдой служить. Затряслись у парня руки, захотелось ему еще выпить. Нерода то приметил, усмехнулся в бороду и, вина десятнику подлив, новый разговор завел:

– Вот так вот, Митрофан, забавно выходит! Кто верой да правдой служит, тот в немилость попадает; а кто живет – кошелек набивает, тот и в смутное время сухим из воды выходит, – тяжко вздохнул Нерода и залпом чарку опорожнил. – Вишь, как свершилось! Воевода наш невинно казнен, я с дружиной всей на убой отправлен, чтоб мерзкий гнус Емел со своими прихвостнями на острова убраться мог и там беду переждать! Там, конечно, жизнь тяжела и лишений полна, да только вряд ли глава городской голодать будет. Такие, как он, даже у дитяти малого кусок изо рта вырвут!

– Такова, значит, судьба наша, – лишь смог ответить Митрофан.

– Судьба-то судьба, да только как ты посмотрел бы, чтоб ее изменить? – хитро прищурившись, заявил Нерода. – Не робей, парень, измену я не предлагаю!

– Тогда что ж? – подивился десятник, не понимая, к чему Щербатый ведет.

– Ты, парень, меня послушай и горячки не пори! – шутливо пригрозил пальцем Нерода. – И если глупость какую удумаешь, то учти, вокруг избы ратники мне верные дежурство несут, они тя в миг повяжут. Так вот, слушай, сколько нас здесь утром погибнет, без разницы, кочевников все равно даже до полудня не сдержать. А мне и ребяткам моим гибнуть понапрасну не хочется, поэтому ждет нас не в порту, а в бухте, что северо-западней Динска, быстрый корабль. Хозяин его мне жизнью обязан и ждать поэтому до последнего будет, а если паруса раньше срока задумает поднять, так верные мне людишки в его команде живо мерзавца за борт выкинут и суденышко туда приведут, куда я прикажу.

– А куда ж его вести-то, кроме северных островов? – искренне удивился Митрофан, ведь не было у дальчан на море других портов и владений.

– Нет, парень, – покачал головою захмелевший Нерода. – Смертники мы, и на острова нам путь заказан, там нас как изменников встретят… Да и охота те голодать? Я иное предлагаю, в Заморье податься и там наши мечи и руки сильные… одним словом, службу верную какому-нибудь королю предложить…

– В наемники податься? – догадался Митрофан, никак не ожидавший подобного от верного слуги князя.

– В наемники, в наемники, – закивал головою Щербатый. – А что плохого? Князь нам лишь верную смерть за службу пожаловал, изволь, завтра с утра ее получи! А я и людишки, мне преданные, за час до рассвета на коней сядем, и в путь к спасению отправимся.

Противно было Митрофану речь трусливую, крамольную слушать, ну а что было делать? Сказал бы слово поперек, его бы прямо здесь, в избе, соратники Нероды и упокоили бы.

– Зачем ты, Нерода, речь изменника при мне ведешь? Хочешь бежать, так кто ж тебе мешает? Зачем я-то тебе понадобился? – задал Митрофан вполне уместный вопрос и, не ожидая милости от хозяина, сам себе вина налил.

– Вот в этом-то как раз и закавыка, – рассмеялся Нерода и по-дружески десятника по плечу похлопал. – Не ошибся я в те парень, суть самую примечаешь, ну, так я от тя ничего утаивать-то и не собирался. Сейчас замысел мой и поведаю! Чтобы в Заморье местечко хорошенькое найти да на службу выгодную пристроиться, нужно имя иметь… чтоб молва о тебе добрая шла, чтоб серьезным воителем люди тебя считали… Я вот весь век свой князю верно служил, в скольких сражениях участвовал, уж и не упомню, на втором десятке счет потерял, а вот имени-то у меня как раз и нет. Наше Далечье, дале чье оно и есть. Никто о нем толком ничего не знает, и людишек, что здесь живут, в Заморье всерьез и не воспринимают. Что, скажешь, не ведал, что князь особняком от других правителей держится?

– Ведал, – кивнул Митрофан, – но только вот до сих пор непонятно, при чем же здесь я, у меня-то тем более имени нет!

– Верно парень подметил, – рассмеялся Нерода, – твое имя еще меньше моего стоит, но зато у Витора варк Борга имя известнейшее, слава о его подвигах ратных по всему Заморью идет. Одни им восхищаются, другие ему многим обязаны, но есть и те, кому он дорожку перешел…

– Хочешь его уговорить за нас слово доброе замолвить? Думаешь, я у него в чести лишь потому, что лесами дикими вместе три дня до вас добирались да в бою на заставе бок о бок бились?

– Дурак ты, парень, – покачал головою Щербатый, – но мыслишь шустро, за что я тя и люблю. Рыцарек ни за кого из нас слова не скажет, я о другом толкую. Коль не понял, щас доходчивей объясню! Насолил он в Заморье многим. Не только наш князь, но многие короли заморские его голову высоко оценили. Коль мы на чужбину приедем просто так, то голодно и неуютно нам будет, а вот если в мешке Виторову голову привезем, то еще корольки торги устроят за честь башку его к воротам своего замка прибить. И денег мы получим, что на всех с лихвой хватит, да и имя такое звучное приобретем, что охотников множество найдется услуги наших мечей оплатить.

– Ах вот оно что, – наконец-то догадался Митрофан. – Хочешь, чтобы я тебя и дружков твоих к его стоянке лесной отвел? А уверен ты, что известно мне, где варк Борг сейчас находится?

– Известно, известно, – дважды кивнул Нерода. – Уж я-то рыцаренка этого знаю. У него, видишь ли, принцип, коль кто с ним сразу пойти не согласился, он время на раздумье дает. А большинство из его учеников с тобою в деревню пришли, отсюда следует, что сидит Витор сейчас где-нибудь в леске и ждет, пока к нему воины не возвратятся. В общем, не ври мне, парень, иль ты нас к варк Боргу ведешь, иль из избы этой живым не выйдешь!

Умел Нерода Щербатый весомые слова найти, чтоб собеседника убедить. Осознал Митрофан безвыходность своего положения. Воины с пограничной заставы да наемники рыцаря за него горою встали бы, да только мало их было. Что они могли сделать против трети дружины Динска? Сила и власть на стороне Нероды подлого, а значит, супротив его воли идти, себе смертный приговор подписывать; и себе, и всем тем, кто за него вступился бы. «С волками жить – по-волчьи выть!» – в который раз убедился десятник в мудрости народной поговорки. Распорядилась судьба так, что вынужден он был иль погибнуть, иль мерзкий, недостойный чести воинской поступок совершить…

– По рукам, – кивнул Митрофан после раздумья недолгого. – Отведу я тебя к рыцарю на лесное становье, но только уж и ты слово свое сдержи!

– Не боись, парень, мне толковые подручные нужны, – усмехнулся Нерода. – Не каждого из своего отряда на чужбину возьму, далеко не каждого, но для тебя место на корабле уж точно найдется.

Щас ступай отдохни, но спать не ложись! Как смеркать станет, в путь тронемся! Пехом пойдем, в лесу кони без надобности, да и шума поднимать не след!

* * *

Едва светать стало, но звезды еще небо не покинули, как пришли за Митрофаном. Тронул его легонько за плечо посыльный Нероды и прошептал: «Пошли!» – тихонечко прошептал, чтобы спящие возле костра не услышали. Собрал десятник скудные пожитки, ломоть хлеба прихватил и к избе полководца-предателя отправился. Собрались там около двух дюжин солдат. Боялся Нерода меньшим числом на варк Борга идти. Оно и понятно, к чему рисковать, когда гурьбой навалиться и безопасней, и проще?

Без лишних слов повел Щербатый отряд свой к околице, а там, как назло, их часовые окликнули. Не успел Митрофан и глазом моргнуть, пали оба ратника наземь с горлом перерезанным. Обидно было вот так, от своего же командира смерть принять. Обидно и несправедливо, когда полководец своих же солдат предает. Глупой смертью погибли часовые, а каково будет остальным дружинникам, когда они утром проснутся и поймут, что их командир трусливо бежал, их на погибель оставив? Муторно стало на душе у десятника, хоть и понимал умом, что Нерода иначе поступить не мог. Подняли бы шум часовые, слух по дружине прежде времени пошел бы, а ведь им пару часов тишины надобно, чтобы в лес удалиться и рыцаря возле скалы найти.

Больше никто беглецов не заметил. Спокойно добрался отряд дезертиров до опушки и в чащу углубился. Привычны дружинники были к лесу, гораздо лучше Митрофана в нем себя чувствовали. Сразу понял десятник. Нерода не только верных себе воинов отобрал, но и тех, кто в деревне вырос, для кого чащи лесные почти родным домом были. Умело и быстро перебирались ратники через топи и буреломы, а когда хищники к ним приблизиться осмеливались, то встречало зверье неразумное смерть от стрелы еще до того, как морды оскаленные из кустов высовывало. Еще солнце не взошло, как отряд к скале на северных болотах подошел и на отдых недолгий встал. Подозвал Нерода к себе Митрофана и еще раз переспросил, сколько с рыцарем воинов и был ли условный знак, чтоб своих с чужаками, по лесу шатающимися, не перепутать. Честно признался десятник, сколько с Витором наемников, и про знак не соврал, что такого вовсе и не было. Похлопал Щербатый парня по плечу одобрительно, а сам в глаза ему пристально заглянул, будто спрашивая: «А не врешь?!»

Дал Шербатый подуставшим воинам краткий отдых, а затем приказал приготовить оружие и, Митрофану рядом идти повелев, отряд на стоянку Витора повел. Бесшумно и скрытно двигались ратники, уже почти вплотную к спящим подкрались, но тут их часовой приметил и тревогу поднял. Повскакали сонные наемники с мест, благо, что не снимая доспехов, спали, тут же за оружие схватились. Ринулись на врагов дружинники, боевой клич Нерода кинул, но клич тот вдруг в хрип предсмертный перешел. Застыли воители далеченские, замерли наемники; и те и другие обескуражено на абсурдную, немыслимую картину взирали. Лежал на зеленой траве Нерода с перерезанным горлом, кровь алая вокруг лужею растекалась, а над ним Митрофан, бледный лицом, с кинжалом окровавленным в руках стоял.

– Смерть предателю гнусному! Смерть мерзавцу, что своих же режет и на явную погибель оставляет! – произнес десятник, а более ничего не сказал, лишь тело мертвое с презрением носком сапога пнул.

Хоть немногословен был убийца, но поняли его все: и те, кто за Неродой пошел, и те, за чьими головами лиходеи охотились. Опустили ратники мечи, да и наемники по приказу Витора варк Борга их в ножны вложили.

– Прав ты, Митрофан! – промолвил один из дружинников. – Не дело мы замыслили, поддавшись посулам предателя. Веди нас обратно в деревню, с честью бой примем!

– Веди, веди! – закричали хором другие дружинники.

– Нет, – покачал головою десятник. – Никудышный из меня полководец! В бой пойти с вами, пойду, а вот командовать не по мне! Его просите, на него вся надежда! Я его в бою видел и голову на отсечение даю, что только ему кочевников остановить под силу, – произнес Митрофан и указал рукою на рыцаря.

Не бывало еще такого, чтоб далеченские дружины чужак в бой водил, но согнулись ратники перед варк Боргом в поклоне, безмолвно прося оборону деревни возглавить. Нахмурился рыцарь, зачесал рукой лоб, но все же кивнул.

– Путь наемника неисповедим: рано или поздно, да приходится бесплатно мечом потрудиться, – изрек рыцарь заморский, а затем на Митрофана украдкой взглянул.

«Не ведаешь ты, парень, но плохую услугу ты мне оказал! – говорил взор прищуренных, будто стеклянных глаз. – Не моя это война, но не могу людей на погибель оставить! Видно, мне на роду написано, смертью не наемника вольного, а защитника чужой земли пасть!» Вслух же Витор ничего не сказал, лишь рукой махнул, приказав солдатам в обратный путь отправляться.

Не сохранилось в летописях Далечья рассказа о сражении при деревушке Нехлюдка, да и о той войне в них мало сказано. Пронеслись орды кочевников ураганом по землям далеченским, разбили войско княжеское да стольный град Киж дотла сожгли. А вот до Динска, маленького городишки портового, степняки так и не добрались. Десять лет и три года оставался Динск единственным вольным городом в княжестве, пока не поднялось восстание и не пала власть степняков. И все это время управлял Динском некий Митрофан Безродный, личность истории мало известная, а воеводой при нем воитель заморских кровей служил. Впрочем, это всего лишь слухи, людская молва, из поколения в поколение передаваемая. Как же взаправду было, никто уже не узнает, ведь не упомянут ни городской глава, ни его воевода в хрониках, летописцами княжьими писанных.

ПРО АФОНЮ-СКАЗОЧНИКА И ЧЕРТА ЛЫСОГО

От чего местность наша Далечьем прозывается? Приезжали к нам, случалось, люди ученые, говорили, что пошло это название от расстояний огромных, уж шибко далеко ехать до нас из стран заморских. Да и в самом Далечье иной раз день едешь, два едешь, а вокруг – ни души, ни признака жилья человеческого. Да и там, где есть жилье, до деревни соседней порой за двое суток не доберешься. А все же есть у нас, жителей далеченских, сомнения, что название наше лишь то означает, что далеко от мест иных мы находимся. Кто хоть раз в час рассветный выходил на крутой берег речной, понимает, что даль прекрасная, взору предстающая, и дала название местам нашим. С горы высокой видно все как на ладони: и лесистые склоны, и петляющие ленты дорог, и выныривающие кое-где из зелени колоколенки, и величественную гладь реки далеко внизу с плывущими по ней судами, и луга заливные, дымкой утренней подернутые. Дымка та серовато-розовая тает на фоне бледно-голубого неба. Сразу понятно, что чары ночные вот-вот спадут и пробудится все вокруг. Когда же встает солнышко, ласково оглаживая окрестности первыми теплыми лучиками, даль наша преображается мгновенно, становится

яркой, жизнерадостной и в то же время царственно-величественной. И понятно нам, дальчанам, отчего в местах наших, сказочно прекрасных, чудеса разные порой случаются, о коих в народе истории слагают.

Жил в деревушке одной, с виду совсем не приметной, ничем от других не отличающейся, Афоня-сказочник. По прозвищу его можно подумать, что был он старым дедом, любившим детишкам на завалинке байки травить. Ан нет, был Афоня парнем молодым, холостым, к тому же сиротой. Из всей родни осталась у него лишь тетка Прасковья, старенькая уже. Так они вдвоем и жили. А сказочником Афоню потому прозвали, что уж больно горазд он был истории разные придумывать. Да и рассказывал их так, что заслушаешься. Сразу и не разберешь, где в его сказках – правда, а где вымысел. Много лиха парень в жизни хватил от этого своего умения. Вроде и голова у него на плечах, и руки на месте, а куда ни пытались его к делу приспособить, нигде Афоня долго не задерживался. Пойдет с мужиками поле пахать, скучно ему станет, начнет историю сочинять. Сам-то Афоня пашет, а мужики за ним ходят с открытыми ртами, так заслушаются, что про все на свете забудут, потом опомнятся, солнце уже к закату клонится, а полоска только у Афони вспахана. Поколотят сказочника, прогонят взашей, в затылках поскребут да с утра пораньше за работу возьмутся. И так везде.

Хуже всего в кузнице было, где Афоня кузнецу местному Михею помогал. В кузнице-то Афоня дольше всего продержался, шумно там, много не поболтаешь, да и Михей – не особый любитель байки слушать. А все ж и его лукавый попутал, заслушался как-то раз во время перекура Афоню, а привычка к работе свое берет, стал Михей инструмент перекладывать, да молот тяжелый в руках не удержал, выронил. Хорошо, хоть не на ногу себе, а то деревня бы надолго без кузнеца осталась, а уж Афоне точно конец бы пришел. Нагнулся Михей, чтобы молот поднять, а сам с открытым ртом сказочника слушает да лбом о наковальню и припечатался, аж искры из глаз полетели. Одна искра угодила Афоне на рубашку, рубашка загорелась, скинул ее Афоня да бросил в кадку с водой, но промахнулся, попала рубашка на сено сухое, оно и полыхнуло. Что тут началось! Крики, вопли, правду сказать, больше суматохи было, чем огня. Залил Афоня огонь водой, и ноги уносить, а за ним Михей, кузнечным молотом размахивая. Шишка на лбу у Михея здоровая и светится, как луна. Так и промчались через всю деревню, только в лесу Михей поотстал, трудно ему, увальню здоровому, через бурелом продираться, это Афоня верткий да юркий, где угодно проскочит. Так и убежал.

После того случая совсем Афоне в деревне житья не стало. Едва завидев его, мужики за кнуты да дубины хватались, хорошо хоть не за топоры да вилы. Была для такой всеобщей нелюбви к Афоне еще причина немаловажная – уж больно сказочник женскому полу в деревне нравился. Не одна девица мечтала тайком о таком женихе, и когда проходил Афоня по деревне, вдогонку ему из-за каждого забора неслись мечтательные женские вздохи. И собой-то сказочник был хорош, росту среднего, но ладный, глаза голубые смотрят ласково, волосы пшеничные густой волной на плечи широкие падают, на щеках румянец играет, в бороде русой усмешка прячется. А уж как рот откроет да сказки свои заведет, тают сердца не только у девиц неопытных, но и у матрон почтенных, жизнью умудренных. Ведь каждому известно, что женщины любят ушами, и нет такой, которая хоть на миг в сказку не поверила бы, чье сердце не дрогнуло бы от слов красивых да голоса ласкового.

Мужикам-то это все, само собой, не нравилось. Вот и стали они совет держать, что с Афоней-сказочником делать. К нехитрому труду сельскому его приспособить не удалось, хоть молодец вроде и не ленивый, да и жили они с теткой не бедствуя. А какой еще от Афони в деревне прок? Байки травить? Ребятню старушки древние сказками развлекают, не здорового же мужика к ним в няньки определять, да у детей крестьянских и нянек-то отродясь не бывало, кто по немощи али болезни в поле работать не может, тот дома хозяйничает, ну и за ребятней приглядывает заодно.

Михей-кузнец, сильнее прочих от Афони пострадавший, да Евсей-пасечник, через сказки Афонины собственными пчелами покусанный, предлагали его в лес насовсем прогнать: пусть, мол, леших сказками своими развлекает да волков с медведями. Хлебопашцы Никола да Ерема, чьи дочки пуще других на красавца-сказочника засматривались, поскорее женить его предлагали, мол, женится, детки пойдут, остепенится. Спор между мужиками разгорелся нешуточный. Одни взяли сторону Михея с Евсеем, другие посчитали, что не по-божески человека в лес к волкам прогонять. Да и Прасковью старую жалко, одна у нее в жизни опора – племянник непутевый. Кто так считал, Николу с Еремой поддержали. Расшумелись мужики, рожи красные, что солнце на закате, бороды торчком, того гляди до драки дойдет.

Выступил тут брюхом вперед староста деревенский, Прокопий, кафтан, соболями подшитый, одернул, бороду свою знатную огладил любовно да как рявкнет: «А ну, тихо все!» Ну, чисто пастуший пес Полкан, что коров глупых на пастбище сгоняет! И масть похожа: темно-рыжая с проседью. Надо сказать, что у Прокопия тоже была забота тайная – уж больно жена его молодая сказками Афониными увлекалась да еще постоянно Афоню уговаривала, что сказки, мол, его обязательно записывать нужно; жаль, коль такие истории замечательные бесследно исчезнут. Сам-то Прокопий грамоте обучен не был, деньги да товары дорогие в сундуках он и без этой блажи сосчитать умел, потому учености лишней в молодежи не привечал. А жену молодую хоть и любил безумно, глупым бабьим прихотям, которые одному Богу известно, куда завести могут, потакать не собирался. Оттого и был более других озабочен тем, чтобы от Афони-сказочника избавиться. Нахмурил Прокопий брови густые, еще раз бороду огладил и молвил веско:

– Хватит, мужики, собачиться да лаяться! Тут надо по-умному за дело браться. Прогнать Афоню из деревни мы не можем. Не по-людски это, да и Прасковью старую жаль. Она мастерица известная, кружева ее сам князь запольский покупает. А ну, как пожалуется на вас, непутевых, князю, что тогда?

Притихли мужики, с ноги на ногу переминаются, переглядываются.

– Да и человек Афоня неплохой, – продолжил староста, – не пьяница, не вор, не драчун. А что сказки любит да девкам нравится – то не преступление. Казнить тут не за что. А вот женить молодца – идея неплохая.

Закивали обрадовано Никола с Еремой, а Михей с Евсеем губы надули, ноздри раздули, ну, чисто быки!

– Да только, – медовым голосом продолжил Прокопий, – нам-то что его женитьба даст? На всех сразу он жениться не может. Пускай, женится он на твоей дочке, Никола, так Ерема в обиде останется, да и другие девки, поди, на сказочника заглядываться не перестанут, и сказки он все так же сочинять будет. И нам глаза мозолить не прекратит. Нет, тут другой подход надобен. Вот скоро князь запольский дружину пополнять будет, соображаете? С соседями-то мы совсем недавно воевали, хоть и наша взяла, но дружине княжеской всяко пополнение надобно. Уже ездят по деревням гонцы княжеские, набирают новых вояк. Им лучшие люди нужны, а чем, скажите, Афоня наш плох? И собой хорош, и силушкой Бог не обидел, и в зелье бесовском тоску молодецкую не топит. Вот мы от деревни нашей Афоню в дружину княжескую и направим. И ему честь, и нам хорошо. А там, глядишь, опять война, то да се…

– Ой, Прокопий, хорошо придумал, ох и голова, не зря ты в старостах у нас, над всеми нами, – покивали мужики да и разошлись.

Сказано – сделано. Не прошло и недели, как прибыли в деревню гонцы княжеские, и отправился Афоня-сказочник с ними, поцеловав на прощанье старую тетку Прасковью да получив от нее благословение в путь-дорогу.

* * *

Поначалу Афоне жизнь людей служивых понравилась. Все было ему в диковинку, все интересно: и тренировки с оружием, и служба караульная. А к уходу за лошадьми он и вовсе сызмальства приучен был, как и с рассветом подниматься да за дело приниматься. Так что служба Афоне давалась легко. Правда, все до поры до времени. Вскоре натура Афонина и тут себя проявила. Как-то раз ночью стоял он на часах и, чтобы не заснуть ненароком, начал сам себе сказку рассказывать. Ночь выдалась тихая, безветренная, теплая, в сон так и клонит, а спать-то часовому нельзя. Вот и начал Афоня, по обыкновению, историю придумывать, да так увлекся, что и не заметил, как один дружинник поближе подошел, за ним второй. В общем, когда сотник Пров пошел к утру посты проверить, почти вся его сотня сидела вокруг часового с открытыми ртами. Так заслушались, что даже на приближение грозного начальника никто внимания не обратил. На первый раз отделался Афоня криками грозными да зуботычинами, на второй раз его плетьми принародно попотчевали, а на третий раз посадил сотник нарушителя под замок да призадумался. Вроде бы и парень неплохой, старательный да услужливый, а вот на тебе, что ни день, то происшествие какое! Видать, к науке военной неспособен парнишка, может, его лазутчиком к врагам засылать? Пусть им бдительность притупляет историями своими, а мы тем временем и нападем неожиданно. Повеселел было сотник Пров, так эта мысль ему по душе пришлась, да тут вспомнил как раз, что одна война только что закончилась, а новой пока не предвидится, так что Афоня будет в своей дружине дисциплину подрывать, а дисциплина для ратника – первое дело. Куда же смотрели те, что пополнение набирали? Злился Пров, злился, но выхода не находил.

Любой другой на его месте поступил бы просто: приказал бы пороть глупую деревенщину, пока бы всю дурь не выбили. Тут уж одно из двух: либо поумнел бы парень, либо насмерть запороли бы. Но Пров так не мог, в сотники он вышел из простых ратников, да еще из пехоты. Вся жизнь его проходила в походах да сражениях, остальное лишь краткой передышкой было между ними, так что тяжелую ратную долю он всей своей шкурой, вдоль и поперек мечами да саблями вражескими исполосованной, ощутил, не как другие военачальники, которые о ней лишь понаслышке знают. Для иного воеводы на походной кровати ночевать – уже лишения неимоверные. А уж если случится, что икры свежей к блинам не подвезут, али наливка любимая закончится, а новую партию доставить не успеют, тут уж все, считай, война проиграна. Пров же и сейчас не гнушался с ратниками простыми из кухни походной питаться, а при случае мог и в лесу под кустом заночевать. Случалось ему и у костра сиживать, байки солдатские слушая. Поэтому хорошо знал Пров, как для ратника важно слово, вовремя произнесенное, как история, умело рассказанная, может дух боевой поднять да огонь лихой в сердцах воинских зажечь, что так для битвы необходим. Вот оно! Пров аж на лавке подпрыгнул да крякнул, так неожиданно пришло к нему решение. И как только он раньше не додумался? Надо так пристроить парня, чтобы и под рукой был, и среди ратников не особо толкался, занятиям воинским помех не чинил. Приказал Пров привести Афоню, закрылся с ним и толковал о чем-то часа два, не меньше. После кликнул писарчука да велел приказ подготовить, согласно которому Афоня в личное услужение к сотнику поступал.