Хакеры

Мрачные очертания 14-этажных жилых домов вдоль Лейпцигерштрассе напоминали их высотных собратьев из пригородов Москвы. Но близость к Западу придавала Восточному Берлину частичку того, чего не было у других столиц Восточного блока. Западная технология просачивалась в Восточный Берлин, и это было особенно заметно на Лейпцигерштрассе. Вот и около дома 60 была чисто капиталистическая выдумка: банковский автомат. Здание производило впечатление исключительно жилого, судя по списку фамилий рядом с кнопками звонков в парадном. На лифте размером с холодильник их подбросило на пятый этаж. У двери их приветствовал бородатый, плотный, хорошо одетый мужчина лет сорока. С Карлом они обменялись рукопожатием, как старые друзья. Затем Карл сделал жест в сторону своего коллеги: «Это мой хакер, Пенго», – произнес он с ноткой торжества. Сергей повернулся к Пенго – настоящее имя его было Ханс Хюбнер, но в Течение нескольких лет его знали как Пенго – и протянул ему руку. Вначале все шло без особого напряжения. Секретарша приготовила кофе.

Сергей, радушный и деловитый, расспрашивал Пенго на прекрасном немецком с русским акцентом.

Какое социальное происхождение молодого западноберлинца? Каковы его взгляды, в частности политические? Пенго гордо отвечал, что он из левацких западноберлинских кругов – движение шестидесятых. Что он симпатизирует целям Михаила Горбачева в Советском Союзе. Было похоже, что Сергея это слегка позабавило. Затем он вернулся к делам.

Повернувшись к Карлу, он спросил: – У вас есть что-нибудь для меня?

Карл извлек из портфеля магнитную пленку и дискеты, передал их Сергею, и разговор сразу стал серьезным. Пенго объяснил, что на дисках записана программа защиты компьютеров фирмы Digital Equipment Corporation, а на пленке Сергей может найти еще кое-какие интересные программы.

Сергей уточнил, что в первую очередь заинтересован в получении программ, связанных с самыми передовыми технологиями. Эти сложные и дорогие программные продукты были включены в списки эмбарго с целью воспрепятствовать утечке высоких технологий из Западной Европы и США в Восточную Европу. В частности, он поинтересовался, не сможет ли Пенго раздобыть программы для компьютерного проектирования микроэлектронных чипов. Задумавшись на мгновение, Пенго решил объяснить Сергею, чем, собственно, занимается хакер. Он рассказал, что с помощью компьютера может путешествовать по всему свету. В мгновение ока он способен перепрыгнуть из Западного Берлина в Пасадену, войти в иностранную компьютерную систему и выйти из нее. Но в то же время, пожаловался Пенго, средства передачи информации, которыми он располагает, ограничены. У него есть модем, но он передает и принимает жалкие 120 знаков в секунду. Электронная кража программного продукта, который нужен Сергею, при той скорости, которую может вытянуть Пенго, потребует многих дней, так что вся затея может оказаться слишком рискованной. Пенго перешел в наступление. – Конечно, я смог бы сделать это, имея подходящее оборудование. Например, высокоскоростной модем, из тех, что позволяют быстрее маневрировать. Желателен также более мощный компьютер, и чтобы память была побольше.

Кроме всего прочего, его мечтой было заняться хакингом на мощных компьютерных системах. Однако Сергею он в этом не сознался. Пенго умолк в ожидании. Сергей молчал. Тогда юноша продолжил:

– Не хотели бы русские создать мне условия для безопасного хакинга по телефонным линиям, которые не прослушиваются? Можно заниматься хакингом даже из Восточного Берлина. Это было бы к общей пользе.. Он не почувствовал симпатии и не заметил даже искры понимания со стороны Сергея. Единственной реакцией было предложение, чтобы Пенго попытался выполнить требуемое. После чего можно будет вернуться к этой теме. Если у Пенго возникнет необходимость, он может свободно заходить. После этого русский пригласил своих гостей перекусить с ним. Посещение получилось для двух западно-германцев если не вполне успешным, то по-своему поучительным. Пенго установил связь с агентом КГБ и понял, что таким путем можно оказаться вовлеченным в шпионаж в пользу Советов. Подавляющему большинству лкхдей в возрасте восемнадцати лет, независимо оттого, интересуются они компьютерами или нет, никогда не удалось бы принять участие в деловом разговоре с агентом КГБ. Если бы Пенго попросили описать, как он чувствует себя в связи с тем, что произошло, – с точки зрения политики или хотя бы этики, – скорее всего, он пожал бы своими костлявыми плечами, скрутил еще одну сигарету и ушел бы от ответа. Не потому, что он несуществен, а потому, что раздражает и к делу не относится. Политика и этика. мог-бы сказать он. здесь ни при чем.

Хакинг – это и средство, и цель. Информация и ее предназначение-дело второстепенное. Чтобы заняться хакингом, ему был нужен мощный компьютер.

Раздобыть его Пенго не мог. Русские могли бы, те самые русские, которые вроде бы были заинтересованы в том, чтобы дать ему возможность предаваться своей страсти. Он по праву мог бы сказать, что цель его чиста и граничила с героизмом: он поставил перед собой задачу стать лучшим хакером в мире. То, что он жил, будто бы попав на страницы шпионской повести, делало все еще более захватывающим. Пенго происходил из среднего класса. Его родители были берлинцами, судьбы которых в 1961 г. были разорваны стеной, разделившей их родной город. Западные войска вошли в Берлин в 1945 году, спустя пять лет, как родился его отец, Готфрид Хайнрих Хюбнер. Город управлялся совместно четырьмя союзными державами. Он был ужасно разрушен: осталась только половина жителей, повреждена пятая часть зданий. Не было ни электричества, ни газа, а питьевую воду вынуждены были привозить из деревень.

В конце 1950 года, когда поездка с Востока на Запад обходилась в стоимость билета на подземке, Готфрид поступил в Технический университет Западного Берлина. Его частенько навещала Рената, миниатюрная блондинка – школьная любовь. Ее поездки из Восточного Берлина происходили вопреки строгому запрету отца, убежденного коммуниста. Однажды он так разъярился, что сообщил восточногерманским властям о недостойном поведении девятнадцатилетней девушки. Он выгнал ее из дома, но. Рената продолжала поездки к Готфриду, рассудив, что при желании сможет вернуться, когда захочет, а противодействие отца теперь несущественно.

Однако ее будущим распорядился случай. Во время одного из таких посещений в конце лета 1961 г., за день до того, как она намечала вернуться, сердце города прорезала черта. У Бранденбургских ворот молодая пара наблюдала, как восточногерманские солдаты разматывали рулоны колючей проволоки для временного ограждения длиной около сорока пяти километров. Через несколько дней берлинская стена уже строилась.

Готфрид и Рената поселились в Шенеберге, старинном районе Западного Берлина, который стал известен всему миру благодаря своей ратуше, со ступеней которой Дж.Ф.

Кеннеди произнес знаменитую речь (»Ich bin ein Berliner" – «Я – берлинец»). Рената изучала графический дизайн, а Готфрид намеревался стать инженером-строителем. Оба были вовлечены в движение за свободу личности, против режимов личной власти, европейский аналог американского левацкого движения контркультуры, прокатившегося по Европе. Когда Рената забеременела, они поженились. Ей пришлось оставить свои занятия, чтобы все время отдавать материнским обязанностям.

Ханс Хайнрих родился в июле 1968 г., когда в стране вновь забурлили страсти. Тремя месяцами раньше блестящий студент-социолог и пацифист Руди Дучке, основавший в Западном Берлине оппозиционную партию, был ранен выстрелом и чуть не погиб на пороге своей квартиры на Курфюрстендам, главной улице Западного Берлина. Стрелял некий маляр, который терпеть не мог всего того, что олицетворяли «коммунистические свиньи» вроде Дучке. Этот случай вызвал массовые беспорядки в столице, а затем взбудоражил студентов по всей Западной Германии.

Более, чем другие дети, Ханс давал волю своей фантазии. Еще маленьким ребенком он воспринимал развалины возрождающегося города как детскую площадку, полную бесконечного очарования.

Массивные бетонные укрепления гитлеровцев, разбросанные по всему городу, были настолько несокрушимы, что архитекторы постоянно искали сйооб, как бы их обойти. Иногда даже поверх таких крепостей строили жилые дома. Подземелья заброшенных бункеров были освоены юными исследователями, а в Шенеберге находилось одно из лучших во всем Берлине. Оно протянулось на полквартала, имело несколько этажей в высоту и до четырех этажей под землей. Подземелье представляло собой лабиринт из бесконечных спусков, подъемов и переходов. Равнодушные к исторической ценности места своих шумных забав, местные ребятишки рыскали по нему в поисках касок, униформы и других находок. Здание было иром воображаемой жизни, тайной областью, идеально приспособленной для того, чтобы проявить себя в различных приключениях. Быть может, это было предвосхищение картины пересекающихся путей и каналов, похожей на то, к чему могут прийти в дальнейшем компьютерные сети. Отчасти от скуки Рената присоединилась к группе матерей, изучавшей возможности альтернативного образования для их детей. Ежедневно после детского садика пятилетний Ханс отправлялся в «Киндерладен», экспериментальный центр дошкольного обучения, чем-то похожий на школы Монтессори в США.

Родители детей из «Киндерладен» принадлежали к движению за свободу личности, модному тогда, и верили, что их дети должны сами решать, что им хотелось бы есть, когда им захочется учиться пользоваться ложкой и даже когда им нужно сменить пеленку Родители вроде Готфрида и Ренаты предпочитали, чтобы у их детей было свободное самовыражение, чтобы они разрешали все конфликты самостоятельно и отстаивали свое мнение такими способами, которые были запретны для их родителей Однако семья Хюбнеров неуклонно приближалась к разрыву Ханс еще ходил в школу, когда отец и мать разошлись. Ханс остался с Ренатой, а его младший брат Фердинанд перешел жить к отцу Рената устроилась на работу техником по изготовлению керамических зубных протезов, а Ханс оказался в числе детей, поневоле сидящих дома взаперти. Учеником он был неважным. К десяти годам стал неуклюжим, слегка пухловатым подростком в очках. Он не испытывал особого интереса ни к письму, ни к английскому языку, ни к рисованию. Спорт его вообще не интересовал. Распад семьи не внес ничего в это положение.

Учителя регулярно присылали домой записки, где подчеркивали способности Ханса и одновременно жаловались на его лень и непослушание. Единственно, где он блистал, – это математика и физика. Когда заполняли табели и Ханс звонил матери, чтобы сообщить новости, она просила, чтобы он прочитал ей письменные замечания, а оценки отставил в сторону.

Однако Ханс обладал неким очарованием, приглушавшим его недостатки. С ранних лет он обнаруживал чувство юмора: тонкого, непринужденного и суховатого. Попав в трудное положение, он мог ловко оправдаться, вызывая благоговейное чувство даже у гораздо более ревностных к учебе товарищей.

Учителя пришли к выводу, что наш юный герой нуждается в большей стимуляции интеллекта. С этой целью ему разрешили перейти из седьмого класса прямо в девятый. минуя восьмой. Это была роковая ошибка. Юноша не смог очнуться в школьную работу в окружении более зрелых учеников.

Наоборот, он удалился в свой мирок, далекий от одноклассников, к которым он особой близости не испытывал.

Когда ему исполнилось двенадцать лет, Ханс открыл скваттеров. В Берлине это явление началось в 70-х годах, когда художники, панки и подростки, убежавшие из дома, заявили свои претензии на заброшенные промышленные строения, жилые дома и магазины. К 1980 г. в Западном Берлине скваттерами было захвачено более сотни помещений, Ханс присоединился к группе, которая заняла заброшенный магазин в Шенеберге, Там они создали панк-рок-группу. Недостаток музыкальной одаренности юноша возместил своей эстетической восприимчивостью, соорудив на голове пятнадцатисангиметровые «пики» из окрашенных в черный цвет волос с добавлением изрядной порции мыла. Свой наряд он завершил черными армейскими ботинками и тяжелой цепью вокруг бедер.

Теперь он рос быстро, и плавные изгибы детства вытеснялись острыми углами. Одичалый оболтус огорчал родителей. Во-первых, были инциденты с кражами в магазинах: например, колы или деталей для усилителя. Когда Рената пришла в полицейский участок, чтобы выручить Ханса после эпизода с колой, офицер выразил ей сожаление, в котором сквозило отвращение, что она мать такого сына.

Она была так разъярена, что дала Хансу по физиономии, но лишь отбила себе руку. А потом был случай, когда Готфрида вызывали в больницу, чтобы он забрал свое едва соображающее чадо: Ханс ходил на рок-концерт, изрядно выпил и впервые выкурил приличную порцию марихуаны.

* * *

Персональные компьютеры появились в Германии в начале 80-х годов. Чаще всего их привозили из Англии. Первыми из них были игровые, которые попали прямиком в руки юных экспериментаторов, детей из среднего класса, населявшего чистенькие и аккуратные дома в стерильно чистых городках, разбросанных по всей Западной Германии. Родители охотно платили деньги за «Атари» и «Коммодор 64», считая, что они могут способствовать образованию их подрастающих детей, и во всяком случае, это лучше, чем экспериментировать с наркотиками или попасть в компанию панков, Хансу было суждено стать электронным фриком. В 1982 г. Свен, его приятель с первого класса, взял у кого-то на время к себе домой переносный компьютер размером с крупную книгу. Ханс начал писать программы для него почти сразу, как будто бы он программировал всю свою жизнь. При его довольно скромных познаниях в английском ему удалось написать свою первую программу на языке BASIC – замкнутый цикл, который производил на дисплее бесконечное число «hello»: 10 print «hello» 20 go to 10 Конечно, это была элементарная программа. ПозднееХансу предстояло самостоятельно выработать превосходный стиль программирования. Он обладал логическим мышлением, и оно заработало в полную силу, когда открылась возможность создавать нечто из ничего. Его будто бы пригвоздило. Конечно, жизнь скваттеров в заброшенных домах привлекала его, да и проводить время с девочками было довольно приятно Однако здесь было что-то, способное овладеть вниманием Ханса, как ничто другое прежде.

Как раз незадолго до этого были выпущены комплекты деталей для заказов по почте, из которых можно было собрать компьютер посложнее. В качестве первого своего большого проекта Ханс и Свен решили приобрести компьютер «Синклер» До появления «Синклера» персональные компьютеры,, даже собранные из наборов деталей. были недостижимы для тощих карманов самых юных любителей. Но теперь за 250 долларов Свен и Ханс могли купить компьютер фабричной сборки. Даже по меркам того времени «Синклер» выделялся своей примитивностью: компании Apple Computer, Commodore и IBM уже производили на продажу машины, почти такие же. что используются сейчас. Но все, что два молодых берлинца могли позволить себе. был набор, который после сборки напоминал небольшую коробу конфет, подключенную к телевизору. Программы поступали на «Синклер» с магнитофонных кассет, а не с гибких дисков, как это делается сейчас. У машины была память очень ограниченного объема, но достаточная для записи одной или двух программ. Хансу «Синклер» дал ощущение скрытой мощи машины и целых миров, которые предстояло исследовать. Пока компьютер лежал в его комнате в ожидании сборки, Ханс уже готовился начать его программирование. В то лето он взял с собой руководство по программированию на каникулы в Южную Италию, да его взял отец и его подруга. Памятники культуры раздражали его. и он хмурился, когда двое взрослых убеждали его сопровождать их во время экскурсий. Наконец они оставили его одного на арендованной вилле вместе с книгой, от которой его нельзя было оторвать.

Когда Ханс возвратился из Италии, оба компьютерных знатока день за днем стали проводить в маленькой темной комнате Ханса среди чертежей и схем, собирая «Синклер». Было довольно удивительно. что Ханс. который никогда не мастерил ничего своими руками и, похоже, не знал, как обращаться с молотком, обнаружил блестящую интуицию при сборке компьютера. Однако после сборки у него немедленно появилось желание иметь более совершенный компьютер. И как только представилась возможность, он заказал более мощную модель – «Спектрум». Устроен он был так же, как «Синклер», но внутренняя память у него была вдвое больше.

Обойти правила и запреты – вот чем с самого начала был одержим Ханс.

Основным содержанием его усилий в программировании было пиратство – он стремился обойти ограничения, связанные с защитой авторских прав на коммерческих кассетах с программным обеспечением, главным образом, для компьютерных игр. Ханс написал небольшие программы, которые позволили ему перенести игру в память компьютера, сохранить ее там и переписать на другую кассету. Для юного хакера это был вызов, а не этическая проблема.

Если производители кассет пытались встроить устройства против копирования, они как раз должны были предвидеть попытки хакеров разгадать и обойти их. Ханс и Свен стали фриками компьютерных игр.

Особенно нравились им игры с хорошей графикой, построенные в форме пассажа, где надо было выполнять какое-нибудь простое задание, например, стрельбу из лазера по последовательно набегающим волнам чужеземцев со страшными глазами. Подобные электронные игры почти что достигали ощущения реальности при отображении на красочном, большом экране витрины видеосалона. Ханс проводил много времени около витрины такого видеосалона за углом школы. Там хозяйничала некая изворотливая личность.

За право поиграть электронными безделушками подростки были готовы наняться к нему поработать.

За выполнение мелкого ремонта игр, за прокат видеофильмов (по большей части порнографических), а главным образов, за то, что он на все смотрел сквозь пальцы, Ханса стали считать там своим человеком. Кроме того, он создал нечто вроде пиратского центра по незаконному изготовлению копий программ «Синклера» и «Спектрума» для своих друзей.

Околачиваясь в этом пассаже, Ханс, кроме всего прочего, положил начало своему занятию хакингом.

Он обнаружил, что маленькая искровая зажигалка, применяемая в газовых плитах, производит тот же эффект, что и монета, опускаемая в щель игрового автомата, если с зажигалки снять колпачок.

Одна электрическая искра от зажигалки рядом с приемником монет игрового автомата – и двадцать бесплатных игр возникали из ничего!

Зажигалка дала Хансу возможность целыми часами изучать различные игры.

Его.любимой игрой была «Пенго». Игрок брал на себя роль Пенго, симпатичного пингвина, который швырял куски льда вверх, вниз, назад и вперед, целясь ими в злобных чудовищ, называемых сно-би. Весь фокус заключался в том, чтобы уничтожить на экране всех сно-би, прежде чем они уничтожат куски льда и оставят героического пингвинчика беззащитным.

Ханс сражался с враждебными сно-би часы напролет, забывая о времени.

Частенько он оставался у игровых автоматов на всю ночь и украдкой пробирался в постель к 6 часам утра, за полчаса до того. как мать вставала, чтобы идти на работу. В 7 часов она обычно тихонько стучала и напоминалы, что пора собираться в школу. Он вставал, одевался и прямиком возвращался к автоматам. Уловка помогала некоторое время, пока однажды к Ренате не пришел полицейский и не рассказал ей и про то, что Ханс злостный прогульщик, и про то, что он проводит все свое время в игровом салоне, причем часть этого времени посвящает порнографическим фильмам.

Вскоре Ханс столкнулся с еще более захватывающей областью. Он впервые приобщился к компьютерной связи, и произошло это благодаря человеку по имени Барнэм Дзвилло, знакомого по школе. У Барнэма был «Коммодор-64», снабженный модемом с акустической связью. Этот модем для Ханса представлял непреодолимый соблазн, несмотря на то, что он недолюбливал «Коммодор-64» за его бесспорно большие возможности, которые обладатели «Синклера» от всей души презирали. Впервые он видел такое устройство на уроке физики, когда учитель запросил центральный компьютер школы, чтобы найти расписание уроков. Но самому Хансу пользоваться им никогда не приходилось.

Однажды вечером Ханс пришел к Барнэму, и тот показал, как, пользуясь модемом, подключиться к электронной «доске объявлений» Западного Берлина. Прежде чем подключиться, следовало выбрать себе псевдоним.

Выбор был для Ханса однозначен: «Пенго». Так в этот вечер Ханс превратился в Пенго, а Пенго оказался на крючке своего пристрастия.

Кроме прочего, Барнэм дал Хансу возможность ощутить вкус электронной авантюры. Он показал, как незаметно прокрасться в главный компьютер одной фирмы, используя сеть Tymnet. Это была сеть коммерческих данных, принадлежащая McDonnell Douglas Corporation, причем точки доступа к ней находились более чем в семидесяти странах мира. Пользователь компьютера с модемом мог вызвать местный компьютер по его номеру, а затем, набрав точный адрес, подключиться к любому компьютеру в мире. И при этом сети, подобные Tymnet, имеют непоправимый изъян в системе безопасности: их телефонные номера широко публикуются, что дает посторонним пользователям возможность сначала оседлать сеть с помощью одного телефонного вызова, а затем пробраться в компьютеры, входящие в сеть. Все, что нужно, чтобы приступить к делу, – это ввести идентификатор пользователя и знать пароль. Очень скоро Ханс откопал фирму ЗМ, американского изготовителя клейкой ленты «Скотч». Чтобы облегчить своим клиентам доступ к ЗМ из Tymnet, компания установила упрощенную систему. Набрав «ЗМ» и «Welcome», Пенго подключился к компьютеру компании.

У Барнэма, преданного своему Коммодор-64", был примитивный модем, работавший издевательски медленно, извлекая в секунду только 300 бит информации – около 30 знаков. При такой скорости требовалась почти минута, чтобы прочитать страницу текста, переданного отдаленным компьютером.

Но для Пенго не была существенной его медлительность. Казалось, что весь мир открывается ему!

Пенго и Барнэм занялись вытягиванием информации. То, что они видели, было по большей части описанием других компьютеров компании ЗМ, которых они могли достичь, – в Западной Германии, Франции, Великобритании, Мексике и Чили, Они записывали информацию на гибких дисках и распечатывали ее. Проникновение в глобальную компьютерную сеть давало Пенго тот самый прилив адреналина, который он получал от компьютерных игр, но во много раз более сильный. Войдя однажды в компьютерную сеть, он уже не занимался играми: он был хозяином настоящих машин, выполняющих настоящие задания. В одно и то же время он мог быть везде и нигде.

Находясь перед экраном дисплея, он мог открывать двери и решать проблемы. Он мог дотянуться до вещей. Вещество экрана было всего лишь люминофором, бомбардируемым электронами, но как сладостно было воображать, что где-то там за ним что-то есть! Сети превратились в автономный мир, независимый от обычных географических границ и воспринимаемый компьютер-щиками, число которых все росло, как некое киберпространство. Было совершенно неизбежно, что такой юный нонконформист. как Пенго, захочет погрузиться в него. Мир, который родители не могли даже понять толком, чтобы попытаться его запретить, был безотказной отдушиной.

Пенго не мог больше обходиться без собственного модема. Он купил очередной набор деталей, но, к сожалению, его самодельный прибор был довольно примитивен и требовал при работе много внимания к себе. Как только он добирался до какого-нибудь удаленного компьютера и принимал особый сигнал – тон подключения, Пенго подсоединял свое устройство акустической связи к телефону и колонкам громкоговорителей, после чего настраивал устройство связи как радиоприемник, чтобы следить за наличием тона подключения. Модем мог прилично работать лишь пару часов, после чего печатная плата перегревалась, и Пенго приходилось отцеплять ее и выставлять за окно на несколько минут для охлаждения.

* * *

Словечко NUI, произносимое как «НУИ», означает «идентификация пользователя сети».

Именно NUI других людей предопределили успех многих хакеров в Западной Германии. NUI открыли дверь в Datex-P, сеть компьютерных данных, управляемую западногерманским правительством. Попав однаяеды в Datex-P, вы оказывались как бы на мосту, связывающем вас с сетью, эквивалентной Tymnet, а оттуда открывалась дорога внутрь тысяч компьютеров повсюду в Соединенных Штатах. В отличие от частных сетей, вроде Tymnet или Telenet в Соединенных Штатах, европейские сети данных обычно находятся под правительственным управлением. Западногерманское правительство регламентировало все компьютерные коммуникации особенно жестко. Сеть Datex-P принадлежала и находилась в ведении Bundes-post, германского управления почты и телефонной связи. Именно Bundespost определяла все NUI. Модемы и автоответчики подлежали регистрации Bundespost. Подключать принадлежащее вам оборудование без регистрации его Bundespost было равносильно тому, чтобы навлечь на себя крупный штраф. Ни одного из этих ограничений не было ни в США, ни даже в большинстве других европейских стран. Bundespost в ответ приводила довод, что жесткие правила необходимы для сохранения телефонной сети как единого целого. Однако в определенном смысле консервативная Bundespost сама напрашивалась на неприятности. И в самом деле, оказалось не очень удивительно, что юные и находчивые бунтари пожелали самоутвердиться, обойдя все запреты системы, и совершили нечто относительно безобидное: отвергли медленно работающие, устарелые модемы, разрешенные государственными органами, и предпочли более быстродействующие марки. А еще они осмелились проникать в компьютеры, чего делать не имели права. Так что ничего удивительного не было в том, что кража NUI превратилась для западногерманских хакеров в своего рода спорт.

В середине 80-х большинство краденых NUI добывалось на ярмарке в Ганновере, организуемой каждый год в апреле. Техника кражи была проста.

Она заключалась просто в подглядывании через плечо стендового работника, обычно перегруженного работой и замороченного. Нужно было только увидеть, как он набирает на клавиатуре свой NUI и пароль, передавая их на отдаленный компьютер. Краденые NUI быстро распространялись среди западногерманских хакеров. В середине 80-х, когда Пенго всерьез начал вламываться в раз– личные системы, во многие из них попасть было нетрудно. Digital Eguipment Corporation (DEC) обеспечивала каяедый компьютер VAX, произведенный ею, тремя встроенными пользовательскими счетами, причем каждый имел свой пароль. Это были счет «System» («система») с паролем «Manager» («управляющий»), счет «Field» («Поле») с паролем «Service» («служба») и счет «User» («пользователь»), пароль шторой был вполне удобным: «User». Клиенту предоставлялась возможность при желании убрать эти счета и пароли и установить свои собственные.

Однако частенько они этого не делали, оставляя черный ход открытым для любого. В один прекрасный момент какой-то из компьютеров становился легкой добычей. Если же он был связан с другими, то на Следующем этапе начинались «круизы» по всей сети. А если компьютер входил одновременно в несколько сетей, он мог быть использован в качестве трамплина для перепрыгивания в другие сети.

Эти прыжки давали Пенго некоторую защиту от преследователей. если бы они попытались выследить его в переплетении множества соединительных линий и путанице часовых поясов.

Проникать в компьютеры было одновременно и интересно и опасно: здесь сочетались трудности разрешения колоссальной загадай и риск попасться за нарушение закона. Обычно Пенго приходил домой под вечер, включал свой компьютер, находил через электронную «доску объявлений» тех. с кем можно было потрепаться, продать какую-нибудь информацию или поменяться: например, обменять NUI на способ проникновения в защищаемые файлы. Затем он обычно приступал к прощупыванию сетей, иногда имея в виду определенную цель, иногда нет. Его мысль летала по всему миру, тогда как тело оставалось в Берлине. Чем дальше располагался компьютер, тем лучше.

А если выяснялось, что с этим компьютером работает полсотни пользователей, в его душе возникало особое волнение от ощущения причастности к чему-то большому и важному. Пенго пришлось познакомиться с массой вещей, причем по преимуществу своими силами. Он придумал, как составлять сканирующие программы, автоматически повторяющие вызовы, – программы, которые работали всю ночь, перебирая номер за номером в поисках высокого тона от модема на другом конце линии связи. Он научился вести, всегда очень осторожно, зондирование систем, в которые он проникал впервые. Иногда он не мог удержаться от соблазна втянуть оператора системы в беседу. Так получилось в начале 1985 г. со SLAC Стэнфордским исследовательским центром физики высоких энергий до которого Пенго добрался через сеть Tymnet как-то к 4 часам утра Он поболтал с оператором системы, которому, по-видимому, было приятно обменяться шутками с немецким хакером. Однако вскоре после той дружеской болтовни Пенго натолкнулся на другого служащего системы SLAC, который приказал ему убираться вон. Пенго ответил, что намерения уходить у него нет, а если они попытаются выбросить его из системы, он ее разрушит.

Когда служащий ответил, что это бессмыслица, Пенго осуществил свою угрозу. Он набрал небольшую рекурсивную программу и отправил ее в компьютер, который вознамерился наказать. Программа работала, как бесконечное письмо. Она создавала две копии самой себя, каждая из которых по выполнении порояедала еще две копии, и так далее. Это был верный путь к быстрому истощению ресурсов компьютера. Не прошло и минуты, как компьютер, перегруженный лавиной работы, обязательной к исполнению, остановился. При весьма нечетких моральных принципах по отношению к себе и своему хакингу Пенго отдавал себе отчет, что здесь он зашел слишком далеко. С другой стороны, он считал обязательным держать данное слово. Тем более что о разрушении компьютера в таком важном месте, как SLAC, можно было похвастаться. Так было принято у Пенго и всех, с кем он общался на линии связи, – хакеров с кличками вроде Фримп, Таек, Триплекс и Зомби. С одной стороны, хакинг мог бы стать просто одним из видов спорта. Но одновременно нельзя было не возгордиться, когда в один прекрасный день гигантский компьютер Digital VAX в какой-нибудь исследовательской лаборатории или компании впервые подвергся дерзкому вторжению одного из западногерманцев. Рассказав другим об этом, можно было поднять свой авторитет среди хакеров, однако это также обязывало поделиться найденным паролем компьютера. И разделить тот известный риск, что десятки хакеров могут наброситься на этот компьютер. Вскоре все, кто работал с компьютерами, были вынуждены запираться от непрошеных интервентов, изменяя пароль. Но было крайне трудно удержаться от желания поделиться торжеством с другими, кто мог бы по достоинству оценить такое достижение, Пенго был одним из первых, кому удалось проникнуть в ЦЕРН, лабораторию физики высоких энергий, расположенную недалеко от Женевы. Объединяя исследователей из четырнадцати стран, ЦЕРН конкурировал с такими американскими лабораториями, как SLAC и Fermilab в Чикаго, пытаясь обнаружить кварки, фундаментальные объекты, из которых, как предполагается, построены элементарные частицы. С этой целью ЦЕРН планировал построить грандиозный подземный ускоритель, который в ввде гигантского кольца протянулся бы на семнадцать миль под деревнями и фермами вблизи гор Юра. Однако была проблема, которая постоящю вызывала затруднения в ЦЕРНе. Результаты работы сотен ученых должны были быть предельно доступны тысячам других исследователей, невзирая на то, что они сами постоянно наталкивались на языковые и культурные различия. В основу хартии ученого сообщества был положен принцип быстрого и свободного обмена информацией. Поэтому вопрос об отключении внешних контактов компьютерной сети для защиты от электронных нарушителей не мог быть даже поставлен. Вскоре после того, как первые из электронных самозванцев открыли для себя ЦЕРН. его компьютеры подверглись массовому нашествию. Лаборатория стала местом, через которое пересылали сообщения, часами продолжали письменный обмен информацией с друзьями. Кроме того. ЦЕРН оказался удобным трамплином к другим центрам, так как его компьютеры имели контакты по всему миру Разные администраторы систем на вторжение реагировали по-разному.

Некоторые даже добродушно. Так, один менеджер Европейской исследовательской лаборатории считал, что хакеры могли бы быть полезными в некотором смысле, и открыл свою систему западногерманскому юнцу, который пообещал указать на слабые места в системе безопасности. Другие были не прочь вступить в болтовню со случайными и незваными «посетителями» Вот какая беседа произошла в 1985 г. между хакером из Гамбурга и оператором ЦЕРНа.

VXOMEG: Системе – Хэлло! Есть у вас немного времени? VXCRMA:

Оператору – Да, мы как раз вернулись после ужина.

VXOMEG: Системе – Ужин? Вы тоже все время думаете о еде? VXCRMA:

Оператору – Мы здесь с 16 00 до 23 00, поэтому нужно поесть И!

VXOMEG: Системе – Конечно, я всегда голоден до VAX'OB!!! Ха-Ха-Ха VXCRMA: Оператору – Почему же за УАХ'ами в ЦЕРН, а не за баксами в банк?

Ха-Ха-Ха VXOMEG: Системе – Нет! Я – хакер, а не преступник или промышленный шпион!!!

VXCRMA: Оператору – Да. я понял. Но не веселей ли это будет с банком?

VXOMEG: Системе -Банк– это о-кей, но это должен быть банк данных!

Впрочем, гораздо чаще менеджеры систем приходили в раздражение: им было чем заниматься, кроме того, чтобы изгонять юных нарушителей из своих компьютеров. В середине 1985 г. Алан Силвермэн, менеджер системы ЦЕРНа, направил своим коллегам предупреждение относительно хакеров внутри системы. Он убеждал коллег не пользоваться распространенными словами в качестве паролей и не хранить списки паролей в легкодоступных файлах. Силвер-мэн подчеркнул, что ошибки и промахи в системе безопасности позволили множеству хакеров проникнуть в систему, и убеждал своих.людей устранить эти неполадки. Чтобы обследовать компьютеры ЦЕРНа, нужно было сначала разобраться в работе VMS, – операционной системы, управляющей большинством компьютеров ЦЕРНа, особенно соединенных с сетью. Те же достоинства VMS, которые пришлись по душе десяткам тысяч потребителей продукции компании Digital Eguipment Corporation, приглянулись также и хакерам. Digital решительно выдвинула VMS в качестве операционной системы, выбранной ею для VAX, наиболее мощного компьютера компании. Самый маленький из VAX мог бы обеспечить все расчеты, необходимые в малом бизнесе, тогда как «Синклеры» и «Коммодоры», доступные Пенго и его друзьям, были хороши только для игр.

Хотя операционная система VMS не могла быть использована, к примеру, в компьютерах IBM, она стала наиболее распространенной среди продукции Digital, и устанавливалась на всех компьютерах VAX, от самого маленького до самого большого. В этих системах предусматривалась особая забота о неопытных коммерческих пользователях Например, VMS имела вспомогательные возможности, позволяющие в значительной степени обходиться без руководства к пользованию компьютером. А для тех, кто пытался проникнуть в сети, эта щедрая помощь давала дополнительные возможности изучения системы.

К концу 1984 г. шестнадцатилетний Пенго уделял мало внимаиия не только школе, но и своим школьным товарищам. Он бросил работать в видеопассаже и все больше времени проводил один, с компьютером и модемом. Мать Пенго гадала, чем это он занимается до рассвета, и была совершенно озадачена тем, что их телефон был постоянно в работе. Однако в отличие от многих других родителей Рената решила не вмешиваться в увлечение своего ребенка. Она не просила у него объяснений а он ничего не объяснял. Не было похоже на то, чтобы он вел дальние телефонные переговоры, так что она могла не беспокоиться насчет оплаты. В Западном Берлине стоимость одного телефонного звонка неограниченной продолжительности в местную Datex-P не превышала пятнадцати центов. К Пенго часто приезжали приятели и работали с компьютером до глубокой ночи.

Хотя они и пытались вести себя тихо, из-за квартирной тесноты Ренате было трудно игнорировать странную жизнь, идущую в соседней комнате.

Все-таки ей нужно было спать. Но как и многие родители, она радовалась, что ее сын овладевает компьютерной грамотностью. Во всем мире родители верят работникам образования, которые твердят, что каждый ребенок должен научиться пользоваться компьютером как можно раньше. Рената и Готфрид не были исключением. Но для дерзких детей, не очень считающихся с правилами и запретами, компьютерная грамотность – путеводная нить к юношеским электронным преступлениям вроде вторжения в чужой компьютер. Чтобы Пенго мог продолжить свое увлечение, Рената поменялась с Готфридом сыновьями, и Ханс въехал в отдельную комнату в задней части большой квартиры отца, расположенной на другом конце города.

Единственным незыблемым правилом Готфрида было требование. чтобы телефон оставался свободным до 8 вечера. Поэтому Пенго начинал свои «экскурсии» по сетям после 8 и до той минуты, когда в полночь отец появлялся в дверях и говорил, что пора спать. Вскоре после того, как отец отправлялся спать, начинался другой период беспрерывной работы, продолжительностью в шесть часов, когда Ханс лишь изредка отвлекался, чтобы заглянуть в отцовский холодильник. Во время своих долгих ночных бдений Пенго предпочитал йогурт Не по причине его полезности для здоровья, а потому, что эта еда довольно сытная и чистая, без крошек, которые могли бы попасть в щели клавиатуры компьютера. Обычно Пенго надевал наушники и работал под звуки группы Kraftwerk. В течение недель он слушал одно и то же, пока ему это не надоедало. Во время одного из таких долгих ночных сеансов Пенго познакомился с беликсом. Обеликс был круглолицым девятнадцатилетним насмешливым юношей из Гамбурга.

Он открыл для себя компьютеры в возрасте пятнадцати лет.

Программировать он начал в физическом кабинете на «Коммодор VIC20» и вскоре превзошел своего учителя. Игры его не слишком интересовали. Идея освоения запретной области компьютерных сетей – вот что увлекало по-настоящему. Пенго и Обеликс познакомились электронным путем в конце 1985 г. Случилось так, что они оба, в одно и то же время вошли в контакт с компьютером где-то в Мюнхене. Обеликс представился как хакер Ѕ член гамбургского компьютерного клуба «Хаос». Члены «Хаоса» приобрели известность как «VAX-бастерз» («охотники за УАХ'ами»). Пенго уже слышал про «Хаос», и новые друзья вступили в электронный контакт, Обеликс пригласил семнадцатилетнего берлинца на предстоящую вторую ежегодную встречу «Хаоса» в Гамбурге. С великим трудом сдав выпускные школьные экзамены – к изумлению Готфри-да, который предсказывал полный провал, – Пенго направился в Гамбург.

* * *

Западные немцы открыли для себя хакинг позже, в начале восьмидесятых. Для европейской общественности тех лет хакеры – те, кто несанкционированным образом проникают в чужой компьютер. Они не имеют ничего общего с хакерами 60-х-70-х годов из Массачусетского технологического института, для которых хакинг означал программирование сверхвысокого уровня, расширявшее пределы технологий.

Компьютерный клуб «Хаос» был образован Хьюартом Холланд-Морицем в 1984 г.

Хьюарт, тридцатидвухлетний программист и пылкий радикал, прикольщик, любящий шумные шутки, сократил для простоты свое имя до «Bay». Название же для клуба, в свою очередь, он выбрал из-за того, что слово «хаос» звучало вызывающе. На самом деле клуб представлял собой разветвленную организацию со сложной иерархией старших и младших начальников, некоторые из которых, впрочем, пришли в клуб лишь потому, что им не хватало известности. К Bay вскоре присоединился Стефен Вернери, двадцатидвухлетний студент-недоучка, несколько нервный, полный бравады и при этом наделенный от природы организационными способностями.' Подобно опытному специалисту по «паблик ре-лейшнз», Стефен мог красиво и выразительно говорить, не говоря при этом ничего по существу. Когда же дело доходило до трудных вопросов он отсылал к Bay.

Подход Bay к компьютерам и хакингу был обусловлен, как он заявлял, его идеологией. Борец за права личности, он написал ряд статей в левую берлинскую газету (Зап.Берлин.) «Тагесцайтунг», критикуя перепись населения в 1983 г. в Западной Германии как заговор властей с целью сунуть нос в частную жизнь граждан. Он также нападал на попытки ввести компьютерную картотеку и систему компьютерного сбора данных о гражданах, разрабатываемую по поручению западногерманского правительства для того, чтобы расправиться с террористами, как на угрозу частной жизни.

Казалось, что защита Bay частной жизни от вторжений вступала в острое противоречие с его приверженностью моральному кодексу хакера и неформальному правилу поведения, которое жестко выполнялось предыдущими поколениями компьютерных хакеров: не только вся информация должна быть доступна, но и доступ к компьютерам и хранящейся в них информации должен быть неограничен.

Однако Bay не видел никакого расхождения теории и практики. Как многие компьютерщики, он отстаивал права личности подобно тому, как это делают либералы. То есть правительству и каким-либо другим крупным образованиям не следует вмешиваться в частную жизнь, в то же время частным лицам должен быть открыт доступ ко всему. Системы, в которые проникал Bay, принадлежали организациям, авторитарным по своей сути. Эти «темные силы» вряд ли посчитались бы с правом отдельного человека на неприкосновенную частную жизнь. Хакеры, подобные Bay, представляли себя кем-то вроде современных робин гудов. Хакинг был их оружием, тараном, которым они пробивали бреши в компьютерных системах защиты. В эти бреши они вели за собой народ, повышая его осведомленность о возможных лазейках. Забавно и удивительно, что клуб при этом одновременно апеллировал к немецкой любви к порядку, закону и призывал отстаивать гражданские свободы. Если я и проникаю в компьютеры, говорил Bay, то только для того, чтобы показать западногерманскому руководству, что оно непрао, полагая свои компьютеры защищенными от несанкционированного вторжения. И в 1984 году он взломал «Бильдширмтекст» (Btx) для того, чтобы подтвердить свою точку зрения. Btx была электронной информационной системой, предполагалось, что с ее появлением компьютерный терминал станет обычным бытовым прибором в немецких домах – вслед за телевизором и телефоном. Обычные телефонные линии должны были соединить терминалы с громадными банками данных, предоставляющими информацию и услуги на коммерческой основе. В 1984 г.

«Бундеспост» предрекала, что через год миллион немцев будут абонентами Btx, справляясь при помощи этой системы о железнодорожном расписании или заказывая билеты в оперу. Но для потребителей все это оказалось слишком дорого, а для незнакомых с компьютерами еще и непонятно. Для того, чтобы чувствовать себя уютно на электронном рынке Btx, человек должен освоиться с современной техникой, превратить ее в обыденность. Немцы же выстрадали свое непростое отношение к технике. Тут была и память об ужасающих последствиях совершенства германской военной техники во Второй мировой войне, и то двойственное отношение к технике, которые вырабатывается у всех, кто живет в постиндустриальном обществе.

Таким образом, всеобщая неготовность к приходу наступающей информационной эры постоянно проявлялась и в повседневных вопросах, и в тонких комплексах. Для некоторых компьютеризация означала призрак потери работы, для других – новую и неразрешимую угрозу, связанную с защитой данных. Граждане ФРГ едва ли приветствовали еще одну систему сбора и обработки сведений о них же самих. И для них вовсе не было удивительно, что в 1988 году во всей Западной Германии было всего 120 тысяч абонентов Btx. Правительству с сожалением пришлось признать, что вложения в Btx в размере 450 миллионов долларов – дорогостоящая ошибка. Bay и Стефен были убеждены, что защита Btx весьма ненадежна. Чтобы проверить это, они использовали одного из клиентов системы, крупнейший Гамбургский банк «Гамбургер Шпаркассе». Суть выходки была проста: послав в ответ на запрос системы Btx идентификационный код и пароль банка, они запрограммировали ее непрерывно запрашивать (от имени банка, разумеется) информацию о клубе «Хаос». Стоило это удовольствие шесть долларов за звонок. Система трудилась всю ночь, и к утру счет банка составил 81 тысячу долларов, но Bay и Стефен не охотились за деньгами. Вместо этого они собрали пресс-конференцию. Фокус с банком мгновенно принес юному клубу славу. Немцы уверились в том, что их банковские счета беззащитны перед разбойниками от электроники. Их отпрыски валом повалили в «Хаос».

* * *

Конференция «Хаоса», в которой Пенго принимал участие впервые, была для него весьма поучительной. Столько родственных душ сразу – это как освободиться из одиночного заключения. Конгресс проводился в пригороде Гамбурга Айдельштеде.

Особенно запомнилось, как ночью они занимались хакингом сообща.

Повсюду были запутавшиеся кабели, тянувшиеся от компьютеров к модемам и от модемов к телефонам. По комнатам разбросаны матрацы, чтобы уставшие могли отдохнуть. Bay серьезно отнесся к возможности, что власти прервут сборище, и выставил охрану, а также поставил металлодетекторы на входную дверь. Для общественности клуб был символом неопасных противоречий.

«Хаос» казался просто забавой, если сравнивать его с жуткой «Роте Арми Фраксьон», террористами, которые признавали лишь насилие в качестве эффективного орудия в борьбе за перемены, или берлинской «Аутономен», панками-уголовниками, специализирующимися на насилии, или даже юнцами-неонацистами, чье появление в Германии означало утрату коллективной памяти. «Хаос» приветствовал проявление внимания к нему, устраивая пресс-конференции при любой возможности. Гамбургский конгресс 1985 года не был исключением. Газетные репортеры и телегруппы со всей Германии, киношники из Англии и социологи из Берлинского открытого университета – их было на этой конференции чуть ли не больше, чем компьютер-щиков. Эту толпу возглавляло Германское телевидение. В ночных новостях шли репортажи о последнем сборище техновундеркиндов. Именно на гамбургской конференции были продемонстрированы самые эффектные трюки.

Возможно, это было просто желание переплюнуть других на сборище, возможно, отражало возросший уровень участников. Так, Пенго и небольшой группе компьютерщи-ков удалось проскользнуть в компьютер полиции Оттавы.

Они оставались внутри системы несколько часов, ища что-либо, напоминающее базу данных уголовного розыска, и прекратили свои попытки только тогда, когда системный администратор обнаружил странную активность на одном из счетов и отключил его. В свои семнадцать лет Пенго являл собой яркую фигуру. Он был строен, хорошо сложен, одет с головы до ног в черное, что подчеркивало красоту его угольно-черных волос, в шикарных штанах-бананах. Он сразу заявил о себе. Под восхищенными взглядами присутствовавших он проник в компьютер Digital Equipment – где-то в США и тут же, написав небольшую программку на DCL (языке программирования, позволяющем автоматизировать использование стандартных последовательностей команд), «смастерил» «доску объявлений» для участников конференции. Люди, сидевшие в полуметре друг от друга в переполненной комнате в Гамбурге, могли переговариваться через компьютер, находящийся где-то за тридевять земель. Впечатляющая фантасмагория! Всем стало ясно, какой талант находится среди них.

Что касается личной жизни, то, встретившись с коротышкой Обе-ликсом, Пенго обнаружил, что у них мало общего помимо компьютерных увлечений.

Оба молодых человека вышли из среднего класса, но многие ценности Обеликса были для Пенго чем-то презренным. Обеликс был консервативен; сильно настроен против коммунистов. Превыше всего для него было личное преуспевание. Он приезжал к своим друзьям-хакерам на «Мерседесе» матери, уверяя, что машина принадлежит ему. Его героями были Малькольм Форбс и Хайнц Никс-дорф, два знаменитых богача – оба поначалу обладали скромными средствами. Он в во что бы то ни стало хотел выбиться в миллионеры, вечно носился с идеей какого-нибудь изобретения, которое могло бы лечь в основу производства, чтобы создать фирму, которая, естественно, сразу озолотит его. Пенго не относился к предлагаемым Обеликсом способам разбогатеть серьезно, но перенял любовь Обе-ликса ко всяким техническим штучкам. Когда Пенго впервые побывал в его доме в Гамбурге, он увидел там принадлежащий Обеликсу 1200-бодовый модем, способный передавать более пяти с половиной страниц печатного текста в минуту. В глазах Пенго такое устройство было настоящим произведением искусства, достойным подлинного восхищения.