Тропки желания

— Я потратил несколько недель, Рам, покамест разобрался, что если у кого тут и можно найти древние предания, так только у стариков. Возможно, обратись я к тебе за помощью раньше, не потерял бы столько времени даром.

Рамчандра смотрел в огонь и не отвечал.

— Чего же ты, Рам? — гневно воззвала к нему Тамара. — Бобу следовало бы знать, о чем мы беседовали с тобой позавчера вечером. Давай-ка, поведай нам свою этимологию языка ндифа.

Лингвист не сводил взгляда с огня в камельке.

— Ты объяснишь это лучше меня, — вымолвил он наконец и неопределенно помотал головой.

— Так ты что же, успел уже усомниться в собственной теории? — вскинулась Тамара, как бы вновь обретая некую утраченную надежду.

— Нет, — ответил Рамчандра. — Все записи у тебя, в том блокноте, который ты вчера взяла просмотреть.

Сгоняв к себе в хижину за блокнотом, Тамара засветила коптилку и устроилась на полу возле самой койки — так, чтобы и Боб мог все видеть через ее плечо. Часа полтора кряду они вдвоем просматривали методично собранные Рамчандрой исчерпывающие доказательства необычного происхождения местного языка, пробуя на слух многочисленные заимствования из современного английского. Сперва Боб то и дело покатывался со смеху, принимая все дело за чертовски забавную школярскую проказу, затем от души повеселился над очевидным безумием самой гипотезы. Она явно не произвела на Боба и малой толики того гнетущего впечатления, что прежде на Тамару.

— Если даже шуточка эта и не твоих рук дело, Рам, то все равно фальшивка, причем убого сработанная.

— Но кем? Как? С какой такой целью? — воскликнула Тамара, снова загораясь надеждой. Не суть важно, ошибка то или мистификация — любое из объяснений приемлемей, чем коллективное помешательство.

— Ну, скажем, сам этот язык, к примеру… — Боб задумчиво листанул блокнот. — Он не настоящий. Подделка, артефакт, очевидная выдумка. Не так ли?

Рамчандра, битый час не произносивший ни слова, на сей раз отозвался — странно тусклым, безжизненным тоном:

— Так. Именно так. Выдумка. Фантазия дилетанта. Переклички с английским наивны и хаотичны, как в детской тарабарщине… Зато язык стариков вроде бы аутентичен.

— Видимо, он старше, архаичнее и…

— Нет. — Рамчандра часто и со вкусом повторял это короткое словцо, словно получал оттого некое непонятное удовлетворение. — Язык стариков отнюдь не рудиментарен, это вовсе не пережиток, не атавизм. Он целиком основан на языке молодежи, вырос из него, как из коротких штанишек. И перерос. Вроде плюща, опутавшего телеграфный столб.

— Думаешь, спонтанно?

— Точно так же спонтанно, как и любой другой язык, самым натуральным образом.

Когда новое понятие, востребованное самой жизнью, возникает, люди придумывают ему имя. Это так же естественно, как птичье пение, но это еще и работа, вроде той, какую в свое время проделывал Моцарт, сочиняя свои райские мелодии.

— Тогда почему же ты утверждаешь, что настоящий стариковский язык вырос из откровенной фальшивки? Разве такое возможно?

— А разве я назвал его настоящим? Нет. И впредь не собираюсь. — Рамчандра поерзал на полу, устраиваясь поудобнее, охватил руками колени и, по-прежнему не сводя глаз с голубоватых язычков пламени, продолжил: — Рискну предположить, что язык стариков как-то связан с самим сотворением этого мира. Лишь человеческие существа воспользовались бы для того средствами выражения, которые предоставляют нам язык, музыка и танец.

Боб недоумевающе уставился на него, затем перевел взгляд на Тамару.

— Ну и что же из этого следует?

Рамчандра не ответил, вновь погрузился в себя. Тамара попыталась подвести некий предварительный итог.

— Итак, — начала она, — занимаясь здесь исследованиями в трех различных, весьма удаленных друг от друга регионах, мы обнаруживаем единый язык без заметных диалектных отклонений, одну и ту же рудиментарную модель социального и культурного устройства племенной жизни. Боб практически не находит у них старинных преданий, никаких выразительных архетипов, никакой развитой символики.

Я устанавливаю признаков социальной иерархии едва ли больше, чем в овечьей отаре — точно в самой примитивной первобытной общине. Секс и возраст определяют все ролевые функции. В культурном плане ндифа как бы и не люди вовсе, буквально недочеловеки какие-то, как полноценные homo sapiens они еще не состоялись. Одни лишь старики подают некоторую надежду. Я верно резюмирую, Рам?

— Кто его знает? — ответил тот, зябко поеживаясь.

— Что за миссионерский бред! — возмутился Боб. — Ндифа — недочеловеки? Да вы в своем ли уме? Их общество застойно, это да, не спорю. Но виной тому — окружающая среда, условия существования. Еда падает тебе в рот прямо с ветки, охота необременительна и богата добычей, сексуальных запретов нет и в помине…

— Последнее-то как раз и не свойственно людям, — бросила Тамара, но Боб как бы не заметил шпильки.

— У них нет стимулов, согласен. Зато старики, лишенные обычных занятий и радостей, начинают скучать — вот вам и стимул. Чего только не затеешь со скуки.

Они начинают перебирать и мусолить слова, идеи, изобретают себе новые. Так что все зачатки мифопоэтики и традиции — дело рук стариков. И не так уж это необычно, всегда и всюду молодежь увлечена лишь сексом да развитием плечевой мускулатуры. В любом обществе носители подлинной культуры — практически одни старики. Единственная серьезная закавыка во всей этой петрушке — перекличка ндифа с английским. Вот что действительно нуждается в объяснении. Только не компостируйте мне мозги телепатией и прочей мистикой. Нельзя строить науку на песке оккультизма. Единственная разумная догадка, что приходит мне в голову: все эти ндифа, все до единого, по всей планете — одна большая подсадка. Как в цирке.

Причем довольно свежая.

— Верно, — вновь подал голос Рамчандра.

— Но послушайте! — вскинулась Тамара: настал и ее черед негодовать. — Как могут четверть миллиона человек оказаться подсадкой? А как тогда быть с теми, кому за тридцать? Ведь один только наш перелет занял тридцать лет по местному времени!

Всего восемь релятивистских лет назад мы все как один, весь наш исследовательский отдел по здешней системе, скопом погрузились на борт. Там никого не осталось, никаких шутников. Так что все ваше разумное объяснение — сущий вздор, ахинея, бред, чепуха на постном масле!

— Верно, — повторился Рамчандра, по-прежнему не отрывая своих грустных агатовочерных глаз от огня, мерцающего в камельке.

— Очевидно, на одну миссию народу все ж таки наскребли, — стоял на своем Боб. — Причем на весьма многолюдную миссию — на колонизацию целой планеты. Другой вопрос, как такая операция могла проскочить мимо неусыпного внимания наблюдателей от Галактического совета. Боюсь, мы с вами вляпались во что-то очень серьезное, вляпались по самые уши, и это начинает злить меня по-настоящему. Терпеть не могу дворцовые интриги, к тому же…

Излияния Боба были прерваны нежданным визитом. Без стука — ндифа не ведали подобных церемоний — в хижину ввалилась весьма многочисленная делегация во главе с рослым Бро-Капом. Еще два старичка-божьих одуванчика помельче скромно стушевались у стенки разом ставшей тесной лачуги, но две молодки — судя по всему, танцовщицы зиветты — бросились прямо к постели и заохали, запричитали над раненым. Бро-Кап распрямил сутулые свои плечи, принимая осанку повнушительнее, и воззрился на Боба, явно поджидая, пока девицы не приутихнут. Одна из них меж тем перешла к затяжным стенаниям, в то время как другая увлеклась откровенно эротическим массажем.

— Тичиза Боб! — воззвал гость наконец. — Поведай нам, Бик-Коп-Ман ты все же или нет?

— Я Бик-Коп-Ман?! Освейн, Вана! — Боб отмахнулся от пылкой своей поклонницы. — Нет, Бро-Кап, я не Бик-Коп-Ман, увы. Освейн, но я ни черта не понимаю…

— Бывает, Ман приходит сюда. Он является нам порой, — торжественно пояснил старик. — Он появлялся в Гамо, а также в Фарве. Но никогда- в Ганде или Акко.

Он высок и строен, златовлас и бледнокож, он великий охотник, могучий боец и неутомимый любовник. Он приходит издалека и снова уходит вдаль. Мы решили было, что ты это он. Значит, мы ошибались?

— Вы ошибались, — поставил жирную точку Боб.

Бро-Кап с заметным усилием перевел дух.

— Тогда тебе предстоит умереть, — сообщил он.

— Умереть? — машинально повторил Боб.

— Как это умереть? Отчего вдруг умереть? — воскликнула Тамара, протискиваясь ближе к старику. — Что все это значит, досточтимый Бро-Кап?

— Бойцы от Ганды всегда смачивают свои ножи ядом, — был ответ. — Чтобы определить, кто из жителей Гамо является Маном. Бик-Коп-Ман не может умереть от яда.

— А что за яд?

— Это они держат в глубокой тайне, — вздохнул Бро-Кап. — Жители Ганды злы и нечестивы. Мы в Гамо никогда не прибегаем к отраве.

— Ради всего святого! — воскликнул Боб по-английски и тут же сам перевел свою реплику на ндифа. — Почему вы не сказали об этом раньше?

— Молодые думали, ты знаешь. Они считали тебя Маном. И усомнились лишь тогда, когда ты позволил Пит-Вату поранить тебя, а затем, отбросив собственный нож,

«убил» противника так, что тот остался жив и здоров. Тогда они пришли к нам, в Дом Старости, за советом. Только у нас, стариков, есть перменсуа о Мане. — В голосе Бро-Капа отчетливо прозвенела гордость, тут же сменившаяся печалью. — Вот я и пришел. Освейн, Тичиза Боб!

Неуклюже повернувшись, старик протолкался наружу. Двое его ровесников поспешили следом.

— Пошли прочь! — прикрикнул Боб на суетящихся над ним красоток. — Сию же секунду!

Обиженно надув губки, те неохотно удалились.

— Я сбегаю в Ганду, — объявил Рамчандра. — Разузнаю насчет противоядия.

Лингвист выскочил, и Тамара осталась наедине с побелевшим как мел Бобом.

— Вот вам и очередной дьявольский розыгрыш, — криво усмехнулся он.

— Ты потерял много крови, Боб, — сказала Тамара. — Возможно, яд вышел вместе с нею. Если вообще был. Давай-ка глянем на рану… Выглядит чисто, никакого воспаления нет и в помине.

— Дышать почему-то становится все труднее, — пожаловался Боб. — Я думал, виноват шок.

— Похоже на то. Сверюсь-ка я покуда с полевым руководством.

Они так и не сумели обнаружить в походном медицинском справочнике никаких подходящих к случаю указаний. Равно как и отыскать антидот в Ганде — тамошние туземцы то ли утаили правду от землян, то ли действительно не ведали никаких противоядий. Отрава поражала центральную нервную систему, и спустя два часа после объявления приговора у Боба начались конвульсии. Вначале спорадические, они становились все чаще, все болезненней, и вскоре после полуночи, задолго до наступления нового дня, сердце Боба перестало биться. Бешено ударив с десяток раз по бездыханной груди, Рамчандра занес было руку снова, но замер, обессиленный. Рука застыла как бы в некоем загадочном па из ритуального танца, символизирующего не то созидание, не то разрушение. Кулак безвольно разомкнулся, парящие пальцы зависли высоко над восковым лицом покойного. Спустя бесконечное мгновение Рамчандра пал на колени у койки и разразился рыданиями — настоящим морем слез. Ветер полосовал дождем худую тростниковую крышу. Томительно тянулись, складываясь в часы, минуты, а Рамчандра оставался столь же недвижим и тих, как покойник, у тела которого он скрючился, глубоко втянув голову в плечи.

Так и заснул, изнеможенный. Ливень то стихал, то заряжал вновь. Наконец Тамара, подняв коптилку угловатым механическим движением — медленным и точным, как бы исполненным некоего скрытого смысла, независимого от человеческой воли, — задула ее и, подбросив в огонь последние остатки хвороста, устроилась пережидать ночь на полу у камелька. Возле покойника должен ведь кто-то бодрствовать, мелькнула мысль, да и спящему сегодня негоже оставаться без присмотра. И Тамара осталась сидеть так до утра — бездумно наблюдая за опаданием пламени в очаге да медленным зарождением нового серого дня. Похоронный обряд ндифа, как Тамара и предполагала, тоже не отличался замысловатостью, скорее был какой-то весь куцый и не вполне пристойный. Могилу вырыли неподалеку, в лесочке, который туземцы обычно предпочитали обходить далеко стороной и при случайном упоминании о котором в разговоре опасливо смолкали. Рытье могил оказалось заботой стариков, и те по хилости своей выкопали щель едва ли глубже траншейки для телефонного кабеля. Два старца вкупе с Карой и Бинирой помогли донести до места тело.

Изготовлением гробов ндифа себя не утруждали, укладывая своих покойников в землю совершенно обнаженными. «Холодно, так ему будет слишком холодно!» — в бессильном отчаянии вскинулась Тамара, решительно пресекая попытку стащить с Боба штаны и рубаху. Оставила на руке и золотой швейцарский хронометр — единственное его сокровище. Заботливо выстелив дно тесной могилки узкими листьями пандсу, оставшимися она обернула тело. Старики молча и с каменными лицами наблюдали за ее действиями. Затем пособили уложить Боба в могилу — на бок и чуть подогнув ему колени. Тамара потянулась было за цветами, но от тошнотворно крикливых красок снова зарябило в глазах, и тогда она, рванув с шеи крохотный кулон с бирюзой — подарок матери, последний привет родной Земли, — вложила его в холодную ладонь бывшего возлюбленного. Ей пришлось поторопиться — старики уже вовсю орудовали своими кривыми деревянными заступами, спешно засыпая могилу. Как только дело было сделано, все четверо ндифа немедленно удалились, не проронив ни слова и не оглядываясь. Рамчандра опустился на колени.

— Прости за то, что завидовал тебе, — глухо выдавил он. — Если нам суждено встретиться в иной жизни, ты снова будешь король, я же — только пес у твоих ног.

Низко склонившись, он губами коснулся рыхлой сырой земли, затем медленно встал и обратил взор к Тамаре. Ей знаком был этот взгляд, выражение неподдельной скорби, и она потупилась. Настал ее черед оплакивать друга, но не было слез. Рамчандра, перешагнув могильный холмик, обнял Тамару за плечи, и ее прорвало наконец. Когда самое трудное, первые рыдания, осталось позади, они медленно удалились по полузаросшей тропе в неуместно цветистые заросли.

— Кремация все же лучше, — заметил под конец пути Рамчандра. — Душе легче вырваться из бренных оков.

— Лучше земли ничего нет, — сипло отозвалась Тамара.

— Может, пора связаться с базой на Анкаре, чтобы высылали катер?

— Не знаю.

— А и верно, не след нам торопиться с подобным решением.

Радужные краски бесчисленных ламаб вокруг двоих землян то затенялись, то вновь вспыхивали под солнцем, то опять погружались в призрачную тень. Даже опираясь на твердую руку спутника, Тамара то и дело спотыкалась на ровном месте.

— С тем же успехом мы могли бы и завершить то, за чем явились сюда, — сказала она.

— Завершить, — эхом отозвался Рамчандра. — Этнологию сновидений.

— Сновидений, говоришь? О нет! Вокруг нас реальность. И порой куда суровее, чем хотелось бы.

— Такова природа всех сновидений.

Спустя три дня наступило время очередного рапорта базе, располагавшейся на Анкаре, внутренней планете системы. Там-то земляне, добравшись до этого удаленного уголка Галактики, и разместили главный экспедиционный центр, обслуживающий всех занятых исследованием окрестных планет. Сжато, как это и было принято в Этнографической службе, доложив о смерти Боба: «Несчастный случай, виновных нет», — они отключились, не желая выслушивать дежурные фразы соболезнований. Жизнь в Гамо без Боба продолжалась как и прежде. Женщины избегали поминать его при Тамаре, лишь старуха Бинира несколько вечеров подряд провела под стеной ее хижины, уныло выводя свои шаманские рулады — скрипучее легато незримого сверчка. Однажды на глаза Тамаре попались две юные танцовщицы, возлагавшие к порогу опустевшей хижины Боба охапку цветущих веток пандсу. Она решительно направилась к ним, но те, таинственно хихикая, тут же метнулись в ближайшие заросли. Вскоре пожар поглотил и саму хижину. В результате, видимо, детских шалостей с огнем — расследование проводить не стали — она выгорела дотла, а уже через неделю все следы свежего пепелища скрыла молодая поросль.

Рамчандра все дни и даже ночи проводил в компании стариков Гамы и Ганды, долбая гранит науки и накопив уже чертову уйму новой информации. По-прежнему нестройными рядами покачивали бедрами танцовщицы гучейи и колыхали пышными бюстами солистки зиветты — под как и прежде заунывный хор благодарных зрителей:

«Ай-вей, вей, ай- вей, вей…» Как всегда кусты вокруг деревенской танцплощадки кишели совокупляющимися в светлых сумерках парочками. Охотники как обычно гордо возвращались домой с богатой добычей, подстреленные поро, точно молочные поросята, болтались у них на длинных шестах. Рамчандра объявился лишь на двенадцатую после гибели Боба ночь. Он пришел, когда Тамара пыталась перечитывать какие-то старые записи, — с равным успехом она могла бы листать и пустые страницы: голова раскалывалась, строчки плясали перед глазами, слова теряли смысл и ничего не означали. Гость встал у двери — тихий и незаметный, словно не человек, а тень человека, — и Тамара встретила его замутненным, бессмысленным взором. Рамчандра пробормотал что-то пустое о неизбывном одиночестве, а затем — темный силуэт на фоне светлых сумерек — добавил:

— Это точно внутренний огонь. Словно аутодафе изнутри. Только душа не освобождается, а тоже горит…

— Входи же, чего стоишь, — сказала Тамара.

Спустя несколько дней, снова ночью, они беседовали, лежа рядом в потемках, и снова под аккомпанемент барабанной дроби дождя по тростниковой кровле. — …Как только увидел тебя впервые, — сказал Рамчандра. — Честное слово, в тот самый день, когда мы познакомились в столовой базы на Анкаре.

— А по твоему поведению тогда этого никак не скажешь, — заметила Тамара, томно улыбаясь.

— Я испугался самого себя, — признался Рамчандра. — Стоп, сказал я себе тогда.

Нет, нет и нет, хватит, мол, с меня жены-покойницы, в жизни человека такое не повторяется, в эту игру не играют дважды. Лучше уж всегда лелеять память о светлом прошлом.

— Но ведь ты и теперь не забываешь ее, — прошептала Тамара.

— Не забываю. Однако теперь я в силах сказать «да» и ей, и тебе. Да… Да. Да!

Послушай, Тамара, ты сделала меня свободным, твои руки, твои ласки освободили меня. И вместе с тем связали, опутали по рукам и ногам. Никогда в жизни я больше не буду свободен, никогда не перестану желать тебя и не желаю переставать…

— Как просто все стало теперь. И как сложно было прежде. Что-то стояло между нами…

— Мой страх. И ревность.

— Ревность? Неужто ты ревновал меня к Бобу?

— О да. — Голос Рамчандры дрогнул.

— Ох, Рам, да я и помыслить… С самого начала я…

— Морок, — перебил он шепотом. — Наваждение.

Тепло мужского тела под боком, чертовски уютно, а Боб стынет там в холодной своей могиле. Огонь лучше земли… Тамара вздрогнула и проснулась — Рам, ласково поглаживая ее по щеке, тихо приговаривал:

— Спи, усни, родная моя, спи, любимая, все хорошо, все будет хорошо…

— Что? Где я? Что такое?

— Всего лишь дурной сон.

— Сон. Ах, да, сон! Только вовсе не дурной, просто чудной какой- то…

Дождь уже перестал, и свет газового гиганта в небесах, просеянный сквозь плотные облака, молочной дымкой стелился по укромным уголкам хижины. На этом мглистом фоне Тамара отчетливо видела лишь орлиный профиль Рамчандры да темные его кудри.