Помоги проекту - поделись книгой:
Или:
Хороши, по представлениям крестьян, те государи, полководцы, бояре, генералы и солдаты, которые действуют на пользу Отечества. Осуждение бояр или дворян, как правило, в песнях, преданиях и разговорах связывалось с их изменой Отечеству.
В качестве примера приведём ответ Д.В. Шишлова из села Белоомут Зарайского уезда Рязанской губернии на вопросы Этнографического бюро (1899 год): «В народе существует глубокое убеждение в непобедимости России». Подобные утверждения повторяются и в сообщениях из других мест: «Сколько мы ни воевали – всегда нам удача была!».
Считается, что в национальном виде патриотическое чувство впервые проявилось в XV веке во Франции. Французы и англичане принадлежали тогда к одной и той же церкви, имели один и тот же феодально-монархический строй, одни и те же основы быта и даже язык. Столетняя война между ними была династической, между Валуа и Плантагенетами за престол Франции. Но постоянные встречи с чужим народным характером мало-помалу пробудили у французов чувство своей народности и вызвали, наконец, откровение национальной идеи. Жанне д'Арк приписывают простую и ясную формулу чисто национального патриотизма:
На Руси, возможно, до войны с поляками начала XVII века, а кое-где и до 1812 года большинство крестьян (христьян) так и считали себя христианами, а никакими не русскими. Требовались определённые причины, чтобы перейти к национальной идентификации. Заметим, что элита старой России гордилась своим иноземным происхождением, не желала вникать в крестьянскую культуру, и в некий период вся сплошь говорила на французском языке. А кстати, и положение в российской науке того времени характеризуется явным засильем чужеземцев. Почему у нас было так, а не иначе – тема для отдельного разговора; а здесь только скажем, что и народы России в своё время, как и другие народы Европы, пришли к национальному патриотизму.
Идеал смелого, сильного, верного Отечеству воина, надёжного товарища проходит через весь русский фольклор – от былин до поздних солдатских песен, темы которых были близки крестьянству. Как правило, героями в них выступали солдаты, государь был символом, знаменем Отечества, а если возникала «критическая» тема, она направлялась против «господ», но не царя. Характерна в этом отношении песня о смерти Александра I; несколько вариантов её были записаны в разных районах страны:
Эта песня была записана от крестьян-переселенцев в Оренбургской губернии в 1880 году. В окончании, по-видимому, звучат отголоски восстания 14 декабря 1825 года, соединившиеся в сознании народа с популярным сюжетом наказания Семёновского полка после его восстания 1820 года.
С уважением относились крестьяне к солдату из своей деревни и неизменно приветливо, гостеприимно встречали прохожих или проезжих солдат из чужих мест. Проводы в солдаты всегда проходили торжественно. Новобранца благословляли родители, а также крестные отец и мать. Возвращение со службы тоже составляло событие для всего селения.
Способность крестьянства оценить интересы государства в целом особенно проявилась в период Отечественной войны 1812 года. Об этом свидетельствуют и крестьянское партизанское движение, и добровольные вступления в ополчение и армию, и пожертвования крестьян на нужды войны. М.М. Громыко пишет:
«По мнению специалистов по военной истории, народное ополчение охватывало больше населения, чем партизанские отряды. Основной контингент ополченцев составляли крестьяне. Кроме смоленских, московских, калужских, в ополчении участвовали и крестьяне районов, которых непосредственно война не коснулась, – Костромы и Нижнего Новгорода, Вятки и Пензы, Дона и Урала».
Война 1812 года обнаружила высокий уровень национального самосознания крестьянства. Специально исследовавший этот вопрос историк А.В. Буганов сообщает вот какое мнение о песнях 1812 года: «В центре изображения песен, независимо от места их создания, остаётся судьба России как единого целого. Осознание общенациональных интересов явно преобладает над возможным местным влиянием».
Изучая ареалы бытования песен, исследователь выявил «устойчивый интерес крестьян к Отечественной войне по всей территории расселения русских, понимание ее национального и государственного значения, единство национального самосознания». В ходе войны проявлялись и классовые интересы крестьян – отказ некоторых из них повиноваться помещикам, слухи об освобождении от крепостной зависимости участников ополчения. Но первоочередной задачей для подавляющего большинства всё же было освобождение Отечества, изгнание иноземных завоевателей.
Прочно бытовало в крестьянской среде представление, что «если умрёшь на войне за Христову веру, то Господь грехи отпустит». Религиозная сторона патриотических настроений крестьянства больше всего проявилась в связи с русско-турецкой войной 1877—1878 годов. Пожертвования крестьян в пользу национально-освободительного движения на Балканах начались уже в 1875 году, продолжались все три следующие года и носили, как свидетельствуют многочисленные документы, массовый и абсолютно добровольный характер.
Ещё раз повторим: наши якобы «тёмные» крестьяне массово жертвовали в пользу братьев-славян, единоверцев, вступивших в борьбу за своё освобождение. Пожертвования поступали из Псковской и Рязанской, Московской и Санкт-Петербургской, Самарской, Вятской, Ярославской, Курской, Тульской, Новгородской и других губерний. Во многих случаях суммы, пожертвованные крестьянами, как сообщают документы того времени, существенно превышали пожертвования дворян, купечества, мещан.
Уход крестьянских добровольцев в Сербию приобрёл массовый характер в середине лета 1876 года, и в общинах добровольцы встречали поддержку. Так, в Орловском уезде позже вспоминали: «Некоторые крестьяне решились тогда бросить семьи и идти на войну, чтобы сразиться с неверными за православную веру. Об этом охотники сообщили волостному старшине, и просили его передать об этом куда следует. Из Мышковой пошло охотно на войну пять человек крестьян, и их обществом наградили как следует».
Некоторые выводы
Попробуем подвести итог тому, что уже сказано о крестьянстве.
Крестьянство обладало мощным массивом хозяйственных знаний. Духовный мир крестьянина обогащался восприятием природы, детальными и тонкими наблюдениями за ней. И это – богатая часть именно духовного мира каждого крестьянина, часть знаний, часть крестьянской культуры. Многие горожане, интеллигенты, у которых обеднена эта область духовного мира (особенно в наше время), не в состоянии оценить её у крестьян, и воспринимают уровень народной культуры упрощённо, по меркам собственных ограниченных представлений.
Нравственная основа – добросовестность, трудолюбие – буквально пронизывало весь крестьянский хозяйственный быт.
В повседневной жизни поколений крестьяне выработали, выстрадали и богатый социальный опыт. Его результаты – умение регулировать, увязывать в условиях сельскохозяйственной деятельности интересы индивидуальные с интересами семьи, а интересы семьи – с делами всего коллектива селения. Сельская община была гибким организмом, реагировавшим на изменения социально-политических условий, а её демократизм определялся тем, что жители селения сами, по своему усмотрению решали множество вопросов. Только в последние полвека до 1917 года сложилось множество разных вариантов распределения, владения, пользования землею, например, параллельного сосуществования частнособственнических участков и полей, подлежащих изредка по решению схода частичному поравниванию.
Община не была помехой для предприимчивого крестьянина. Он мог опираться на неё, или в чём-то считаться с нею, или действовать достаточно самостоятельно. Об этом говорит как большое количество зажиточных крестьян, так и конкретные их судьбы. Выразительным свидетельством возможностей для предпринимательской инициативы служит огромная роль так называемых торгующих крестьян в экономике страны ещё при крепостном праве, а также происхождение купцов и предпринимателей из крестьян, как массовое явление во второй половине XIX века.
В нравственном идеале христианская трактовка добра, милосердия, благочестия, почтения к старшим тесно переплеталась с понятиями трудолюбия, взаимопомощи, добросовестного выполнения взятых на себя обязательств. Нравственные понятия и соответствующие нормы поведения прививались в семье детям с малых лет. За пределами семьи не менее существенным было общественное мнение односельчан, оказывавшее устойчивое влияние на детей и взрослых.
Через семью и общину шла передача традиций в устном творчестве, пении, изобразительном искусстве, праздничной культуре. Высоко ценились лучшие исполнители, подлинные таланты. Яркие личности проявлялись не только в хозяйственных делах, но и в художественном творчестве. Возникали и подолгу сохранялись в прямой преемственности местные школы мастерства в отдельных жанрах фольклора, резьбы, живописи, вышивки и прочем.
Оказывается, читающий или слушающий чтение крестьянин был нередкой фигурой старой деревни, а реальный уровень грамотности существенно превышал официальные данные. Своеобразные старообрядческие центры крестьянской письменности и книжности распространяли грамотность и за пределами общин «древнего благочестия». Ещё шире была система вольных крестьянских школ. Массовый спрос сельского читателя породил «бум» лубочных изданий и обширную деятельность их распространителей – офеней.
Живой отклик в крестьянской среде находили все крупные политические события государственного масштаба: войны, дворцовые перевороты, восстания, подготовка реформ. Получение официальной информации и слухи – всё сопровождалось собственной трактовкой происходящего.
Крестьянство создало свою систему социально-утопических представлений, органично связанную с религиозными воззрениями. Её элементами были идеальная крестьянская община, живущая на основе божественных установлении, и идеальный монарх, действующий по законам высшей справедливости. Однако крестьянство опиралось на вполне реальные законы своего времени, проявляя нередко недюжинную в них осведомленность. Грамотные поверенные от общин, знатоки конкретных, имевших отношение к жизни деревни законов – тоже одна из характерных разновидностей дореволюционных деревенских деятелей за пределами общины.
Будущий глава Временного правительства князь Г.Е. Львов писал: «Народ, взятый под огул, как разбойники и воры, достойные палки, был в существе своём прекрасный, умный, честный, с глубокой душой, с просторным кругозором и громадными способностями».
Какие верные слова!
Критикуя прошлое, важно помнить, что многие беды России случились из-за безоглядного разрушения традиционной культуры стараниями так называемой интеллигенции, из-за непонимания и неприятия не такой уж и давней истории. На неё-то и нужно взглянуть объективно, без предвзятости. Правдивая информация о традиционной русской культуре необходима для сохранения России. Да и вообще лучше, чтобы информация была правдивой.
Государство
При внимательном рассмотрении вся внутренняя история России оказывается по преимуществу историей борьбы монархии с правящим слоем, во имя подчинения этого слоя общенациональным (общенародным) интересам. Правящий слой всегда против этого подчинения боролся, а низы всегда поддерживали общенародную линию. Борьба началась с удельного периода – с подчинения прав удельных князьков задачам обороны страны. Род Калиты окончательно сломал этих князьков. Поэтому-то один из этих князьков – Курбский – называл род Калиты «издавна кровопийственным».
Монарх-«кровопийца» собирал землю Русскую в один кулак; князьки пытались овладеть этим кулаком изнутри. Иван Грозный разгромил и эти попытки – в стиле и способами, которые вообще были свойственны тому времени. Но нельзя забывать, что Иван Грозный в своём знаменитом воззвании из Александровской слободы сознательно обратился к низам, к народу. Если из нашей истории изъять влияние народа, то мощь русской монархии совершенно непонятна: откуда все собиратели земли Русской брали силы для борьбы с уделами, с боярством, с местничеством, с «верховниками», с крепостниками и с прочими милыми людьми? Силы эти давал народ.
Пётр I получил уже прочно сколоченное здание самодержавия. Но и ему пришлось начать свою политическую карьеру с очередного разгрома неработоспособного дворянского слоя: раньше всего – общенародное благо, а ежели не хотите подчиниться добровольно, то «у меня есть палка, и я вам всем отец».
При императрицах зависимость монарха от интересов народа ослабла, – люди, пришедшие к власти путём дворцовых переворотов и цареубийств, не могли не считаться с исполнителями этих переворотов, нужно было идти им на уступки. Но при всех уступках царь продолжал оставаться ставленником народа, а не «прослойки», каковой и было дворянство, и какой стала впоследствии партноменклатура, а ещё позже – официозные демократы горбачёвско-ельцинского призыва.
Россия времён Екатерины II проходила
Одной из составляющих патриотической доктрины при Екатерине становится самоопределение России как могучего государства и на уровне политики престола, и на личностном уровне индивидуального сознания подданных. «Гром победы, раздавайся» потрясал не только сияющие залы Зимнего дворца, он звучал и в самой отдалённой усадьбе. Гордость за могущество Отечества разделяли и вершители военного торжества России, «изрядно награждённые» полководцы и дипломаты, и крупные сановники, и всё дворянство, и простолюдины, и крестьяне. Патриотизм оказался наиболее сильным чувством, которое связывало настроения подданных с интересами власти и поддерживало внутренний баланс при Екатерине и позже.
Официальные документы, предназначенные для неукоснительного исполнения, содержали одну доминирующую идею: величие самодержавной власти. Образ монарха был объединяющим началом и охранялся на правах государственного достояния, – так обычно пишут излишне идеологизированные историки, особо напирая на слово «самодержавие». Но слово это означает, что государство, в отличие от ситуации, когда владетель получал права на власть от более высокого суверена (ярл, ярлык),
Что же включала власть в понятие процветающего государства, стремящегося к «вышней степени благополучия»? Если судить по высочайшим официальным документам – следующие понятия:
Российское оружие, которое «только там славы себе не приобретает, где руки своей не подъемлет». Победы одерживались на фоне таких символов, как «Москва – третий Рим», «единоверная Византия», исконные западнорусские земли, Святая вера оскорбляемых латинянами православных жителей Польши, и т. п. Когда же в арсенале традиционных ценностей не находилось подходящих аргументов, наступательная политика развёртывалась безо всяких идеологических обоснований.
Мужественное войско, построенное на природной храбрости и военной дисциплине, должно поддерживаться усилиями дипломатов, ибо высшей задачей своей политики императрица в духе идей Просвещения провозглашала мир, тишину и спокойствие. Однако от «праведно начатых войн» не отказывалась, а по тем или иным доводам все войны для отечественного оружия оказывались праведными.
Благоразумный государственный порядок, составляющий «крепость и изобилие государства». Недреманное наблюдение целости всего отечества и единоправление объявлялись важнейшей задачей и непререкаемой государственной ценностью для всех уровней власти, перед которой часто отступала политика дифференцированного отношения к различным провинциям и областям, которая, впрочем, тоже имела место.
Законное правосудие, не помрачённое «ни могуществом знатных, ни слабостию бедных, ни душевредным коварством и лихоимством богомерзким», и, наконец, распространение образования, культуры, европейской цивилизованности под мудрым покровительством просвещённой законодательницы.
Провозглашаемые самодержавной властью приоритеты в основном совпадают с «пятью предметами» или пятью правилами управления, которые сформулировала для себя Екатерина, ещё будучи Великой княгиней:
Конечно, реальность внесла существенные коррективы в программу будущей императрицы, возвысив одни пункты и сведя на нет другие. Если в «пяти правилах» юной княгини все положения были умозрительными и в равной степени актуальными, то государственная доктрина царствующей императрицы распалась на провозглашаемые, но не реализуемые вербальные ценности, с одной стороны, и насущные государственные задачи – с другой. Оказались иллюзией соединение мира и спокойствия с решением стоящих перед страной внешнеполитических проблем, одновременное наполнение казны и защита людей от отягощения, утверждение единого для всех правосудия в условиях объективной экономической неизбежности сохранения крепостного права. Печальная данность российской истории в том и заключалась, что очень часто государственный интерес противоречил «умножению всеобщего благоденствия», и, разумеется, власть выбирала первое, сознательно или в силу необходимости попирая второе. А иначе и нельзя: или выживает государство и подданные, или никто.
Реально в политике екатерининского правления было очень мало произвольного, идущего от прихоти монархини. Государственная система действовала так, как было нужно государству, а значит, большинству. Частые упоминания в указах, что «от руки Божией прияли <Мы> Всероссийский престол не на свое собственное удовольствие, но на расширение славы Его и на учреждение доброго порядка и утверждение правосудия в любезном Нашем отечестве» – это не цинизм, и даже не «двойной стандарт».
Законодательные материалы второй половины XVIII века свидетельствуют, что власть переходила от запугивания народа к ориентации на воспитание людей и «подготовку их умов» для «введения лучших законов». Подобная просветительская направленность самодержавия была связана не столько с характером и кругом чтения императрицы, сколько с усложняющимися задачами, встающими перед страной. Престол нуждался в развитии государственного сознания у подданных и в их деятельной поддержке всех мероприятий правительства. Власть призывала к единству и общему согласию (сейчас сказали бы: к консенсусу) между «первыми Членами в государстве, между средними и самыми малыми людьми», напоминая о печальной истории рухнувшей из-за раздоров Греческой (Византийской) империи.
Однако диалог шёл всё же не со «средним» или «малым» человеком, а с политически активной образованной элитой, как оно обычно и бывает, особенно в России. Проводя выверенную и продуманную политику в отношении к знати, Екатерина переложила разговор с большей частью населения на низовые органы власти. Ведь общество разделялось на высшее сословие, государственное сознание которого, преданность престолу были фактором имперской политики, на «подлых людей», всецело подчинённых помещику и даже лишённых права приносить присягу, и так называемых низких, но «по состоянию своему свободных» подданных. Состав последней группы был очень разнообразен и включал, в частности, как горожан, так и консолидирующееся в особое сословие гильдейское купечество.
Большинство законодательных актов того времени было направлено на решение исключительно конкретных задач, касающихся внедрения новых механизмов, регламентации деятельности важных для государства производств, ценового регулирования выпуска продукции и т. п. Были и такие документы, как Наказ Екатерины II Уложенной комиссии, Жалованная грамота городам, Книга «О должностях человека и гражданина», адресованные собственно роду людей, «пользующихся вольностью и не причисляемых ни ко дворянству, ни ко хлебопашцам».
От купца, в пользу которого осуществлялись казённые субсидии, вводился благоприятный таможенный режим, самодержавие ждало материальной отдачи, что совершенно здраво. Торговая структура в состоянии сама позаботиться о своём интересе, но её надо контролировать, чтобы не забывала об интересе всего сообщества. А этот последний реализовался через интерес императрицы, олицетворявшей собою государство. Весь пафос доктрины, обращённой к купцам и горожанам, в этом и заключался: «Каждая степень подданных в государстве должна охотно тому способствовать, что верховная власть повелевает», чтобы купечество, обогащаясь, не забывало «богатить государство» (из Книги «О должностях человека и гражданина»).
Землепашцам же Екатерина адресовала указ «о пребывании крестьянам у своих помещиков в должном повиновении и послушании», «чтоб никто неведением не отговаривался читать в праздничные и Воскресные дни в сёлах, в приходских церквах и по торжкам». («Мучились» ли при этом крестьяне, сказано в предыдущей главе.)
В отличие от современной ситуации, когда верховная власть стремится подчинить своим решениям всё и вся, а народ вымирает, построение «вертикали власти» с вычленением прав (и обязанностей) «горизонтали народа» привело к быстрому росту численности, причём не только за счет приращения новых земель. За десять лет до правления Екатерины II в России насчитывалось не более 19 миллионов человек; в городах проживало от силы 600 тысяч. А за год до её смерти (1795) в России было уже около 37 миллионов жителей!
Интерес императрицы был целиком слит с интересом России, которую она с простодушием самодержавной правительницы воспринимала, как своё именье. Выражения «моя слава и слава моего государства», «польза моего престола», «рвение к моей службе и преданность мне и моей империи» относятся к устоявшейся лексике её переписки и именных указов. Рационально мыслящая и властолюбивая, она, вероятно, наилучшим образом соответствовала перспективам страны, в развитии которой традиционно ведущую роль играло государство.
В «Наказе» Уложенной комиссии Екатерина до тонкостей прописала свой политический идеал государства, защищённого от внешних врагов и «внутри поддерживаемого крепкими подпорами», «при спокойном царствовании законов» и «под образом правления», утверждённым «всего народа желаниями». Но, превратив свой «Наказ» в набор даже не перефразированных цитат из Монтескьё, она позаботилась о том, чтобы главный пафос документа был авторским:
«Государь есть самодержавный; ибо никакая другая, как только соединённая в его особе власть не может действовать сходно с пространством столь великого государства. Пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит… Всякое другое правление не только было бы России вредно, но и в конец разорительно».
Императрица запретила бранные и поносные слова в официальных бумагах, запретила даже слово раб в подписях под челобитными на высочайшее имя. Она уничтожила за ненадобностью Тайную Розыскную Канцелярию и само
Климат и сословность
Патриотизм и благоденствие на Руси проистекали из трудолюбия крестьян и из свободы «среднего» звена, которому дозволено было без испрашивания дополнительных разрешений и лицензий заниматься производительным трудом. Екатерина не нуждалась в проповедниках «свободного рынка» и призывах покупать «отечественный товар». То немногое, что она считала необходимым довести до сведения всего населения и объявляла во всенародное известие, мало походило на обращение Матери отечества, всемилостивейшей государыни к своим подданным. Официальные документы, будь то печатные или оглашаемые в провинциях, были, как правило, не увещеваниями и не обещаниями. Императрица указывала строго наблюдать «исправности платежа подушного сбора», или писала об «употреблении присылаемых от помещика для смирения крепостных людей в тяжкую работу», сообщала об «отсылке в Сибирь не добровольно возвращающихся из Польши и Литвы беглецов и зачёте крепостных людей владельцам их за рекрут» – короче, устанавливала рамки самодеятельности подданных.
Причину формирования подобного режима следует искать не в болезненном пристрастии российского дворянина к угнетению и не в абсурдном деспотизме самодержавной власти, а в сложных природно-климатических условиях российской стороны, определивших сам характер феодальных производственных отношений.
У нас – самая холодная из всех стран Европы зима. У нас самый большой температурный перепад между летом и зимой; не очень удачные почвы; если летом жарко, то не хватает влаги, если, наоборот, много дождей, то нет тепла. В любом случае урожаи низкие. В царской России пшеницы собирали около 7 ц/га, в советское время – до 20 ц/га, в 1992—1997 годах около 14 ц/га. В Канаде стабильно собирают 20 ц/га, и это по западным меркам немного; в Англии, Голландии и Швеции урожаи до 70—80 ц/га!
А надо ведь учитывать, что в суровых условиях и проживание дороже: надо тратиться на дрова (а это затраты труда), на тёплую одежду (почти все русские крестьяне имели шубы), надёжный дом. Русский дом – дорогое удовольствие. В екатерининские времена фунт говядины стоил 2 копейки, курица 5 копеек, пуд сена 3 копейки, десяток лимонов – 3 копейки, топор 15 копеек, бутылка портера английского 25 копеек. А сруб пятистенный – 9 рублей 50 копеек. Мясо-то крестьянин, хоть оно и по 2 копейки, ел только по большим праздникам (как и сейчас). Какой уж там «портер»! Какой дом!
В работах академика Л.В. Милова крепостничество расценивается как «исторически закономерная форма проявления и развития собственно феодальных отношений». Речь о том, что в первую очередь естественно-географические условия существования русского государства повлияли на возникновение отношений крепостной зависимости, как объективно наиболее реального и, в конечном счёте, единственно возможного средства присвоения господствующим классом исторически оптимального прибавочного продукта:
Сословие дворян и самодержавное государство были зажаты между необходимостью увеличения объёма валового земледельческого продукта, сохранения стабильности хозяйства и защиты крестьянской семьи от обнищания. Понимая суть проблемы, императрица, укрепляя власть душевладельца, в то же время пыталась воспитать в помещиках чувство ответственности перед государством и престолом за вверенное им, как представителям высшего сословия, зависимое население. При этом прагматичная Екатерина апеллировала не столько к христианским ценностям и гуманным идеям Просвещения, сколько к здравому смыслу собственника:
«Каких-либо определённых условий между господами и крестьянами не существует, – писала она Дидро, – но каждый хозяин, обладающий здравым смыслом, старается обходиться со своей коровой бережно, не истощать её и не требовать от неё чрезмерного удоя».
Таким образом, усиление давления на земледельцев сопровождалось стремлением власти и помещика удержать крестьянский двор от разорения. Эти процессы влияли на формирование общества с жёсткой иерархией. Основными элементами этой пирамиды, пишет Е.Н. Марасинова,
Проблема оказалась в том, что выжатые из крестьян средства в большой степени использовались дворянами не на службу Отечеству, а на личные прихоти и роскошество. На протяжении XVIII века дистанция между привилегированным и податным населением стремительно увеличивалась. Социальные права крестьян сводились к минимуму, а востребованное от них приближалось к максимуму возможного. А феодальному сословию послепетровское законодательство принесло расширение прав и привилегий! Указом от 1727 года было разрешено отпускать дворянство со службы в имения для приведения хозяйства в порядок. С 1736 года один из сыновей в каждом дворянском роду получил право не служить в армии и посвятить себя хозяйственным занятиям в имении. С того же года дворянин уже поступает в службу не с 15, а с 20 лет, и со стажем 25 лет получает право выйти в отставку. Указ 1746 года закрепил монопольнoе право дворянства на владение населёнными землями и крепостными. С 1754 года высшее сословие стали официально именовать «благородным».
Манифестом о вольности дворянства от 18 февраля 1762 года, изданным незадолго до воцарения Екатерины, дворянство было освобождено от обязательного характера государственной службы. Интересно, что дворяне получили вольность за 99 лет и 1 день до раскрепощения крестьян (19 февраля 1861 года).
После выхода Манифеста личная зависимость помещика от монарха, укреплявшаяся на протяжении столетий условной системой землевладения и обязательным характером службы дворян, лишилась экономической и правовой основы, соответственно, принципиально изменились отношения дворянства и власти. Екатерине нужно было предельно повысить эффективность воздействия, дабы «приохотить» сословие землевладельцев к государственной службе. Лна пыталась сделать это через увещевания, предполагая, что
Здесь хотелось бы развеять заблуждение, касающееся малого патриотизма большинства русских дворян конца XVIII – начала XIX века. В исследовательской литературе настойчиво отмечается, что в среде дворянства имелось недовольство по поводу активной наступательной политики самодержавия. Однако эти выводы основываются не на личных документах элиты, а преимущественно на донесениях иностранных дипломатов при петербургском дворе, которые далеко не всегда могли разобраться в мотивах российских подданных и порой выдавали желаемое за действительное. В качестве иллюстрации часто приводятся наблюдения французского посланника графа Л.Ф. Сегюра:
Французский посланник в данном случае наивно отождествлял личные виды придворных, политическую тактику власти и стратегические интересы государства, которые нередко находятся во взаимном противоречии. Разумеется, дворянин видел выгоды мирной жизни и опасался превратностей войны. Даже помещик Суворов всячески стремился откупиться от поставки рекрутов. Патриотизм властвующей элиты, действительно, омрачался порой несогласием с внешнеполитическим курсом Екатерины, закулисной борьбой различных партий, досадно «медленным произвождением» или «малой наградой пред ровными мне», как это видно из писем того времени, собранных и проанализированных Е.Н. Марасиновой.
Однако это не даёт оснований сомневаться в абсолютной значимости идеи могучей Российской империи, с образом которой срослась собственная самооценка каждого подданного. Все контраргументы, якобы осуждающие неуклонное расширение границ державы, касались треволнений повседневности, придворных интриг, дипломатической тактики и оказывались значительно мельче главной неоспоримой ценности официальной доктрины «силы, крепости и благосостояния Империи Ея Императорского Величества». Этот «конфликт» не ослаблял патриотизма.
Власть, закон и оппозиция
Мы говорим в нашей книге о развитии структур в естественном обществе. У нас нет цели идеализировать тот или иной стиль правления, ту или иную страну. Разумеется, безобразий хватало (и ныне хватает) везде. В екатерининскую эпоху Д.И. Фонвизин, находясь в Западной Европе, судя по его письмам, «главное рачение обратил к познанию здешних законов». Он размышлял о «наглости разума», «вольности по праву», «юриспруденции как науке», «системе законов» во Франции, но, надо полагать, думал при этом и о своей стране, вспоминая о екатерининском беззаконии, о разгуле фаворитизма.
«Король, будучи не ограничен законами, имеет в руках всю силу попирать законы… неправосудие… тем жесточе, что происходит оно непосредственно от самого правительства, – писал он. – Здешние злоупотребления и грабежи, конечно, не меньше у нас случающихся. В рассуждении правосудия вижу я, что везде одним манером поступают».
Конкретная альтернатива неограниченной власти монарха – высший авторитет закона – означала усложнение отношений между подданными и престолом. Разумеется, высшая элита не хотела довольствоваться лишь царскими льготами и милостями, и претендовала на реальное участие в управлении страной, вынашивала проекты императорского совета и договора с самодержавной властью. В переписке П.И. Панина, Д.И. Фонвизина, С.Р. Воронцова, А.М. Кутузова, Н.Н. Трубецкого, А.П. Сумарокова, П.В. Завадовского и других повторяется мысль об ответственности монарха перед народом и за судьбу народа. Однако понятие «народ» было у всех перечисленных господ крайне узким! Оно не включало даже всего господствующего сословия, а ограничивалось лишь его верхушкой.
Ничего в этом удивительного нет. Рабство в разнообразных его формах было присуще всем странам мира. Но у нас, кроме того, существовала монархия, которая стояла поперёк дороги рабства. Великие князья, а потом цари московские, по сути, были борцами за крестьянские вольности. Перед Петром I крестьянин был крепок земле – как дворянин был крепок службе: это было ограничение военного подчинения, а не частной собственности. Хотя, как полагал Иван Солоневич, социально-экономические условия и в Московской Руси (как во всех странах мира) создавали тенденцию к превращению военно-служивых отношений в частнособственнические.
Но этого – не сбылось. Да, «сильные» люди пытались превратить подчинённых в рабов – а цари боролись с этими «сильными» людьми. Пока существовала царская власть, крестьянин был лично свободен, хозяйственно независим и судебно равноправен. Не было наше крепостничество рабством, хоть и утверждают это ныне демократические борзописцы, не знающие истории.
После могучего рывка, который Россия совершила при Петре I – а ради этого рывка Пётр поменял все старые традиции страны – царской власти, как защитницы крестьян, не было у нас вплоть до восшествия Павла I. В течение лет сорока после смерти Петра несколькими последовательными указами было юридически закреплено самое жестокое крепостничество. Императоры всходили на престол на штыках гвардии, – гвардия их и свергала. Екатерина II ничего для крестьян не сделала. А вот её сын Павел сразу же взялся за крепостное право. И его Манифест о трёхдневной барщине стал его смертным приговором.
Александр I для крестьянства тоже ничего не сделал, хотя в юношестве и бредил гуманными идеями. Когда корону получил Николай I, он оказался в таком положении: армия, полиция, земля, администрация, культура – всё находится в руках дворянского сословия. И в их руках и осталось. Коррупция была чудовищная.
Александр II крепостничество отменил. Но как?! Так, чтобы не задеть интересов дворянства. Тоже понятно, почему: только дворянство худо ли, хорошо ли, обладало общественными и административными навыками. Отсюда и двойственная политика его сына, Александра III: с одной стороны – Крестьянский банк, а с другой стороны – Дворянский банк. По словам Ивана Солоневича,
Но вернемся в XVIII век. Характерно, что с его середины шло активное расслоение дворянства на крепостников («крепких хозяйственников», как сказали бы сегодня) и прогрессистов идеалистического толка. В 1773 году Н.И. Новиков преподнёс Екатерине II некоторые рукописи, сопроводив их притчей об ответственности самодержца, его призвании служить высшей духовной идее и мудрой жизненной правде. В этой притче государь «подавался» первым среди равных, связанным круговой порукой человеческого бытия с простым хлебопашцем, смиренным перед Богом и народной духовностью, идущим на поклон к патриарху:
«Издавая древности Российские об обрядах, у предков наших в употреблении бывших, полюбилось мне боле прочего, что именинники в день своего Ангела приносили дар государям, и сами государи, уважая сие обыкновение, хаживали с пирогами же к патриархам; сие, мнится мне, введено было в употребление для означения, что человеку при рождении его хлеб есть самонужнейшая вещь, и что всякий человек наиболее всего должен иметь попечение о хлебопашестве… Сами Государи, подавая патриарху пирог, означали тем, что они хлебопашество в своём имеют покровительстве… Как издатель редких рукописей, осмеливаюсь в день моего Ангела… поднести Ея Императорскому Величеству в дар печатную книгу».
ЕкатеринаЭ однако, либерализма не желала, и многие из высшего слоя начали выказывать симпатию сознательно отдаляемому от екатерининского трона Павлу, сыну и наследнику. Разумеется, они пытались внушить ему те же идеи. В 1783 году братья Панины и Д.И. Фонвизин подготовили для него проект «фундаментальных законов». Вступление к документу, с которым дворянская элита собиралась обратиться к наследнику престола, было составлено Д.И. Фонвизиным: «Государь… не может равным образом ознаменовать ни могущества, ни достоинства своего иначе, как постановя в государстве своём правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам, не перестав быть достойным государем».
Мы видим в этом именно то, о чём говорили уже не раз: все явления в природе и обществе подчиняются сходным закономерностям. Социальные структуры – власть, рынок, финансы, военные сообщества, средства массовой информации имеют одну главную цель: свое собственное выживание. Любая из них, излишне структурируясь, хаотизирует любую другую. Но выполняют они свои функции через деятельность людей, и задевают интересы других людей. Естественно, недовольство одних направляется против других; складывается впечатление, что умные и хорошие выступают против глупых и нехороших. Но и те, и эти действуют так, как наиболее выгодно их структуре. Так ведь мало того, одновременно заявляют свои претензии представители следующего ряда структур!
Об этом пишет Е.Н. Марасинова:
«Конфликтное несоответствие между присяжными идеалами и циничной корыстью императорских чиновников углублялось девальвацией общепринятых бюрократических ориентиров в среде интеллектуальной аристократии, что противопоставляло её и самодержавной власти, и светским кругам…»
Проблема прерогатив самодержавной власти встала перед политической верхушкой дворянства задолго до царствования Екатерины, и ко второй половине XVIII века этой теме были посвящены уже многие страницы философско-публицистических рассуждений и памфлетов. «Думающие люди» требовали законов, и на этом требовании создалась целая новая структура, состоящая из творческих натур. А далее разлад между нею и императорской властью повлияет на ход всей русской истории XIX–ХХ веков.
Интеллигенция уходила от власти в творчество, и зачастую заявляла о равенстве статуса и гражданской значимости императорской службы и творчества. А.П. Сумароков выразил эту позицию в письме на высочайшее имя, в котором буквально наставлял Екатерину: «Софокл, первый среди трагических поэтов, который был также военным предводителем у афинян и сотоварищем Перикла, всё же больше известен как поэт, нежели военачальник. Рубенс был послом, но больше известен как художник. Быть великими полководцем и завоевателем – высокое звание, но быть Софоклом – звание не меньшее».
Или: «Ста Молиеров требует Москва, а я при других делах по моим упражнениям один только, исполните, государыня, всей Москвы желание к пользе и чести нашего века. Вольтер в своём ко мне письме говорит тако: «Совершенно необходимы государи, которые любят искусства, понимают их и им покровительствуют»…
Поделиться книгой: