Помоги проекту - поделись книгой:
Давид Сурдо, Анхел Гутьеррес
Последний секрет плащаницы
Посвящается человеку, запечатленному на плащанице.
Non nobis Domine sed Nomini tuo da Gloriam[1].
В конце XIX века у моста Понт-о-Шанж в Сене был найден странный свинцовый медальон с выгравированными на нем гербами домов Шарни и Вержи и изображением святой плащаницы Христовой.
Профессор Сорбонны, к которому попала находка, тщательно изучил медальон и обнаружил внутри его загадочное послание тамплиеров.
В настоящее время копию медальона можно видеть в музее Клюни.
Первая часть
1
1502, Флоренция, Рим
Мягкие лучи утреннего солнца слегка золотили воду в фонтане на пьяцца делла Синьория — той самой площади, где несколько лет назад был сожжен на костре проповедник Савонарола и где вскоре предстояло появиться огромной статуе Давида, высеченной Микеланджело. Вокруг фонтана неспешно прогуливался опрятно одетый человек в накинутом на плечи просторном красном плаще. Он был полностью поглощен своими мыслями и, казалось, не замечал ничего вокруг — ни грохота колес проезжавших по мостовой экипажей, ни голосов торговок и лавочников, ни всеобщей суеты, царившей на площади, где находились Палаццо Веккио и Лоджия Орканьи. У этого человека была благородная осанка и красивое одухотворенное лицо. Окладистая серебристая борода, глубокий взгляд и величественная походка придавали ему почтенность. Это был пятидесятилетний Леонардо да Винчи — божественный мастер, вот уже несколько месяцев состоявший на службе у Чезаре Борджиа в должности военного инженера.
В то утро Леонардо размышлял о новом заказе, недавно полученном от Борджиа. Предстояла трудная, технически сложная работа, требовавшая не только художественного мастерства, но и научных знаний. Чезаре был самого высокого мнения о способностях Леонардо, который уже хорошо зарекомендовал себя на новой службе, успешно спроектировав оборонительные сооружения вокруг принадлежавших Борджиа крепостей в Романье. Однако новый заказ был совершенно из ряда вон выходящим: мастер даже не знал, сможет ли его выполнить. К тому же заказ этот следовало держать в строжайшем секрете…
По мере того как яркое летнее солнце приближалось к зениту, суета на площади постепенно стихала. Был полдень, и почти все горожане либо обедали, либо отдыхали от утренних трудов. Леонардо же — по-прежнему спокойно и неторопливо — продолжал ходить вокруг фонтана, устремив свой безмятежный задумчивый взгляд куда-то вдаль.
Внезапно он поднял широко раскрытые глаза к солнцу, и его зрачки сузились от яркого света. Ослепленный, да Винчи опустил голову и сосредоточенно уставился на мостовую, словно пораженный какой-то мыслью. Он постоял неподвижно несколько секунд — и вдруг стремительно пошел прочь с площади. На лице его было написано юношеское воодушевление.
Леонардо пересек площадь, пройдя мимо Палаццо Веккио и огромных арок Лоджии, и направился к своей мастерской, находившейся неподалеку. Свернув за угол, он чуть было не попал под проезжавший экипаж, но даже это не заставило его замедлить шаг. Мастер мчался как одержимый — вероятно, подгоняемый внезапно нахлынувшим вдохновением. Обычно он был нетороплив, спокоен и задумчив, но когда какая-нибудь идея всецело завладевала им, он мог вести себя как восторженный, неугомонный юнец. Леонардо то работал, не зная усталости, то проводил целые часы и даже дни в созерцательном размышлении. Художественный дар да Винчи был лишь частью его гениальности, другой же ее стороной была склонность к интеллектуальной рефлексии. Именно поэтому Леонардо приобрел репутацию художника медлительного и скрупулезного: он действительно работал очень медленно, и на создание одного произведения у него могло уйти несколько лет — как на знаменитую «Тайную вечерю», фреску в трапезной монастыря Санта-Мария делле Грацие в Милане.
Однако на этот раз времени не было… Неделю назад патрон вызвал Леонардо в Рим (хотя художник находился на службе у Чезаре, а семейство Борджиа было крайне непопулярно во Флоренции, Леонардо все же добился разрешения остаться в этом городе, находившемся неподалеку от его родного Винчи). Глубокой ночью его разбудил посыльный от Борджиа: Леонардо должен был немедленно собраться и отправиться вместе с ним.
По своей натуре да Винчи был миролюбив, но имел независимый нрав, и у него всегда вызывала досаду необходимость подчиняться капризам тех влиятельных лиц, на службе у которых он состоял или чьим покровительством пользовался. Иметь дело с Чезаре Борджиа было труднее всего. Молва об ужасных преступлениях этого человека окутывала его личность зловещим ореолом. С ним всегда следовало быть настороже, однако узнать, какие мысли таились в его голове, все равно было невозможно: Чезаре никогда не позволял своим истинным чувствам и намерениям пробиваться наружу. Это был очень хитрый и проницательный человек, скрывавший свое настоящее лицо под непроницаемой маской интригана и циника.
По прибытии в Рим Леонардо сразу же был доставлен в Ватиканский дворец — резиденцию папы римского, где художника уже с нетерпением ожидали Чезаре и его отец Родриго — понтифик Александр VI. В эти годы да Винчи уже пользовался известностью в Италии, Франции и в других странах Европы. Его ценили как великого художника и талантливого инженера, славившегося своей изобретательностью, что заставляло властей предержащих обращаться с ним уважительно. Даже Борджиа, привыкшие пренебрежительно относиться к зависимым от себя людям, вели себя с Леонардо довольно любезно.
В тот день отец и сын Борджиа были крайне возбуждены и взволнованы: план, задуманный ими некоторое время назад, внезапно осуществился, когда они еще этого и не ждали. Вся эта история началась с того, что из книг и документов, хранившихся в библиотеке Ватикана, Чезаре узнал о чудесных свойствах святой плащаницы — савана с нерукотворным изображением Иисуса Христа. Согласно преданию, это была та самая плащаница, в которую тело умершего на кресте Спасителя было завернуто перед положением во гроб. С середины XV века плащаница принадлежала одной из могущественнейших итальянских династий — герцогам Савойским, получившим эту реликвию в дар от ее прежних хранителей — французских графов де Шарни.
Чезаре решил завладеть этой святыней, полагая, что она увеличит и укрепит его могущество и, возможно, даже смоет с него пятно его многочисленных злодеяний. Однако герцоги Савойские являлись врагами Борджиа, и врагами могущественными, у которых, казалось бы, невозможно было отнять столь драгоценную реликвию. Как бы то ни было, в коварном и изощренном уме Чезаре созрел план похищения. Он решил сыграть на одной из самых низменных слабостей человека — сладострастии, и его расчет оказался верным.
План состоял в том, чтобы подослать к Карлу, юному сыну Филиберто, герцога Савойского, красивую молодую женщину, распутную и расчетливую. Она должна была обольстить юношу и, когда он потеряет голову от страсти, попросить его показать ревностно охраняемую семьей реликвию. Затем, продолжая опутывать Карла своими сетями и усыпляя его бдительность, женщина должна была, улучив удобный момент, похитить плащаницу и бежать с ней из Шамбери.
Все получилось именно так, как было задумано — и даже раньше, чем предполагал Чезаре. Совсем еще юный Карл Савойский легко попался в сети коварной женщины, подосланной к нему Борджиа. Он по своей юношеской наивности поверил лживой обольстительнице — и драгоценная реликвия была похищена. Реакцию герцогов Савойских и их первые действия Чезаре также предугадал верно. В первую очередь они постарались сохранить все случившееся в тайне, чтобы не бросить тень на доброе имя своего сына и не вызвать возмущения народа, чтившего плащаницу как великую святыню, хотя она выставлялась для поклонения крайне редко. В то же время было начато тайное расследование с целью выяснить, кто стоит за этим дерзким похищением: все говорило о том, что похитительница была лишь пешкой и действовала по указанию кого-то другого. В одиночку она не смогла бы разработать подобный план, раздобыть всю нужную информацию для осуществления своего замысла и достать фальшивые пропуска для проникновения на территорию герцогства. Борджиа опасались, что рано или поздно герцоги Савойские наткнутся на верный след, и именно это было причиной их беспокойства: нужно было как можно скорее сделать копию святой плащаницы — и такую точную, чтобы никто не смог разглядеть в ней подделку. Тогда, заявив, что им удалось схватить воровку на своей территории, они вернули бы законным владельцам копию, оставив подлинник себе. Таким образом они спокойно присвоили бы плащаницу, избежав конфликта с Савойским домом, который к тому же остался бы перед ними в долгу за ее «возвращение».
Для успеха всего этого предприятия требовалось лишь изготовить подделку. Чезаре не был специалистом в живописи, но как человек Ренессанса — умный и образованный — он прекрасно понимал, насколько трудно будет это осуществить — создать точную копию савана с едва различимым, но поражающим до глубины души изображением Христа. Чезаре знал: если создание такой копии вообще возможно, то изготовить ее мог только Леонардо — известнейший в Италии художник, изобретательный ученый и искуснейший живописец, мастер сфумато.
— Добро пожаловать, дорогой маэстро, — сказал папа Александр, когда да Винчи приблизился к нему и, почтительно поклонившись, поцеловал его перстень. — Прошу вас извинить моего сына. У него слишком нетерпеливый нрав.
— Ваше святейшество, вам нет нужды извиняться перед вашим покорным слугой. Но могу ли я узнать, в чем причина подобной спешки? — учтиво, но с ноткой досады в голосе спросил Леонардо.
Чезаре, стоявший несколько поодаль и наблюдавший за обоими собеседниками своим пронзительным ястребиным взглядом, решил наконец вступить в разговор. Обратившись к Леонардо, он, как всегда, напористо, почти угрожающе произнес:
— Сеньор да Винчи, у нас есть для вас заказ. Так что давайте перейдем сразу к делу.
— Вы совершенно правы, синьор, не стоит тратить время на предисловия. В чем же состоит ваш заказ?
— Сейчас я удовлетворю ваше любопытство, но сначала ответьте мне: известно ли вам что-либо о святой плащанице?
Услышав, что дело касается знаменитой реликвии, Леонардо сразу же многое понял, однако не выдал этого ни своим видом, ни словами. Он предпочел не говорить лишнего и не демонстрировать чрезвычайную проницательность, которую тщеславный Чезаре приписывал одному лишь себе.
— Я знаю эту легенду, — довольно равнодушно сказал мастер. — Саван с изображением человеческого тела. Ему поклоняются как плащанице Христовой с нерукотворным изображением самого Спасителя.
Произнося последние слова, Леонардо заметил, что лицо Чезаре стало слегка напряженным, хотя и не утратило своего спокойствия.
— И это все, что вам известно?
— Кажется, все. Хотя нет, есть еще кое-что. Если не ошибаюсь, эта реликвия принадлежит Савойскому дому, не так ли? Правда, существует и множество копий, разбросанных по всему христианскому миру…
Чезаре предпочел ничего не отвечать на дерзкий намек да Винчи — слишком меткий и ироничный, недостаточно завуалированный и потому не позволявший отреагировать на него как на открытый выпад. Не говоря больше ни слова, он неторопливо подошел к серебряному ларцу и, открыв его, вынул оттуда сложенную вчетверо плащаницу — тетрадиплон[2], как называли ее по-гречески с тех времен, когда она хранилась в Эдессе.
Увидев призрачный лик Иисуса, занимавший середину верхней части полотна, Леонардо был поражен его безграничным спокойствием и величественной умиротворенностью. Если бы ему довелось видеть этот лик раньше, он бы никогда не стал с таким ироничным скептицизмом отзываться о святыне. Леонардо смотрел на плащаницу как художник, созерцающий божественный шедевр, не имеющий равных по своему совершенству.
— Какая неземная красота! — воскликнул он, потрясенный.
Папа Александр с удовлетворением посмотрел на сына, но тот, все еще уязвленный иронией Леонардо, ответил отцу ледяным взглядом. Нетрудно было догадаться, кто на самом деле держит бразды правления в семействе Борджиа.
— Я вижу, плащаница произвела на вас впечатление, — презрительно сказал Чезаре. — Впрочем, она зачаровывает всех, кому доводилось ее лицезреть.
— О, теперь я понимаю, теперь понимаю… — пробормотал Леонардо, по-прежнему поглощенный созерцанием божественного лика.
— Что вы понимаете? — спросил папа.
— Теперь я понимаю, почему это изображение называют нерукотворным, — ответил Леонардо, все еще не сводя глаз с реликвии. — Ни один человек не способен создать такое.
Услышав эти слова, молодой Борджиа сверкнул глазами, и написанное на его лице презрительное высокомерное выражение стало мрачным и угрожающим.
— Что ж, даже если человек не может это создать, он может это скопировать, — раздраженно сказал — почти выкрикнул — он.
В просторной, богато убранной комнате воцарилось гробовое молчание. Казалось, что даже ангелы на потолочной фреске, наблюдавшие, словно с небес, за этой сценой, замерли в ожидании развязки. Огромные зеркала в золотых рамах, расположенные в центре каждой стены, бесстрастно отражали происходящее, создавая, как во сне, множество одновременно существующих ирреальных миров.
Наконец тишину нарушил Леонардо.
— Я не тот художник, который вам нужен, — решительно сказал он. — Я не смогу сделать копию плащаницы. Поговорите с Микеланджело, возможно…
— И вы еще говорите мне о Микеланджело? Забудьте о нем! — воскликнул Чезаре в крайнем раздражении. — Он человек талантливый, но неподходящий для этой работы. И я вам плачу не за то, чтобы вы мне советовали обратиться к другому художнику. Я вас не спрашиваю, сможете ли вы сделать копию, — я спрашиваю, сколько времени вам потребуется!
Всю свою жизнь Леонардо да Винчи стремился любой ценой избегать конфликтов и всегда искал примирения с теми, с кем — зачастую по вине третьих лиц — подстрекателей — разногласия все же возникали. Он готов был даже принижать себя, если это требовалось для примирения, и извиняться за возникший раздор, хотя, будучи по своей натуре человеком доброжелательным и любезным, сам никому не наносил обид и никогда не был зачинщиком ссор. Однако именно это миролюбие Леонардо неоднократно доставляло ему неприятности — и особенно в отношениях с Микеланджело Буонарроти, талантом которого он тем не менее втайне восхищался. Как бы то ни было, несмотря на все эти неприятности, Леонардо не считал нужным отступать от своего неизменного принципа, предпочитая всегда сохранять мир и согласие даже в ущерб себе.
— Хорошо, — сказал он, склонив голову. — Я попытаюсь выполнить ваш заказ, но не могу ничего вам обещать. Что же касается времени, то мне потребуется по меньшей мере год, а то и больше…
— В вашем распоряжении самое большее четыре недели, — отрезал Чезаре, к которому уже вернулась его обычная спокойная надменность. — Дольше ждать мы не можем.
— Мы не сомневаемся, что вы и на этот раз продемонстрируете свое непревзойденное мастерство, — вступил в разговор Александр VI и, подумав немного, словно пытаясь что-то припомнить, спросил: — Как там ваш девиз, Леонардо?
— Ostinato rigore, ваше святейшество, — чуть слышно ответил художник.
— Ах да, ostinato rigore. Упорная строгость в достижении совершенства… да-да, упорная строгость…
2
1888, Париж
Вечер был холодным и мрачным. Париж, называемый городом света, в это время погружался во тьму, которую не могло победить тусклое уличное освещение. К тому же в этой части города еще не было газовых фонарей. Воздух здесь был пропитан запахом гнилой сырости, доносившейся с Сены, отвратительным зловонием тухлой рыбы и сбрасываемых в реку нечистот. От грязных сомнительных таверн распространялся смрад дешевого пива. Это было место, где преступники, пьяницы и проститутки веселились всю ночь напролет и где в лихих головах рождались злодейские планы.
Жан Гару возвращался домой на этот раз несколько позже обычного. В этом квартале у него была рыбная лавка, принадлежавшая их семье на протяжении многих поколений и превратившаяся теперь в жалкую гнилую лачугу. Гару шел по набережной, с опаской озираясь по сторонам и внимательно вглядываясь в темноту. На него уже несколько раз здесь нападали, и однажды он был даже серьезно ранен. Вспомнив об этом, Жан невольно коснулся шрама, пересекавшего его щеку.
Что за времена наступили — кругом разбойники, — прошептал он. И в этот момент где-то вдалеке послышался жалобный вой собаки, словно разделявшей его невеселое мнение.
Жан поднял голову и посмотрел на небо. Почти все оно было затянуто тучами, но время от времени луне все же удавалось ненадолго выглянуть из-за них. На востоке, на острове Сите, виднелся собор Парижской Богоматери, и его призрачный силуэт казался при лунном свете каким-то фантастическим, нереальным видением. С этим собором было связано множество древних легенд, рассказывавших о тайных обществах и принадлежавших к ним славных рыцарях. Гару часто задавался вопросом, что в этих легендах было правдой, а что — вымыслом и много ли было правды…
Полная луна опять появилась из-за туч. И вдруг произошло что-то необъяснимое: Жану показалось, будто он увидел в глубине реки какой-то странный, едва различимый свет. Лавочник наклонился над водой, одновременно напуганный и заинтригованный, и стал пристально вглядываться в глубину, однако безрезультатно: там была лишь сплошная густая тьма. Он опустился на колени и стал еще сильнее напрягать зрение, пытаясь снова различить тот неуловимый свет, мелькнувший в реке, потом наклонился еще ниже и, едва не касаясь носом воды, изо всех сил вглядывался в темноту: «Что это? Что это было?»
Вдруг за его спиной послышались чьи-то шаги и раздался издевательский устрашающий хохот. Вздрогнув от неожиданности, Гару потерял равновесие и упал в воду. Его тут же окутала непроглядная тьма, и ледяная вода обожгла тело. Жан стал отчаянно барахтаться в воде, пытаясь выбраться на поверхность, но все его усилия были тщетны: что-то держало его за ногу, не позволяя выплыть. Потеряв от ужаса голову, несчастный закричал из последних сил, но вместо крика получился лишь приглушенный звук, а зловонная вода хлынула в его горло. Он задыхался и чувствовал тошноту. Силы покидали его. Жан ощущал, как его сознание растворяется в душившей его воде. Прощаясь с жизнью, он взглянул на небо в последний раз. Луна вышла из-за туч, окруженная зеленоватым сиянием и искаженная толщей воды… И тогда наконец Гару увидел прямо перед собой тот странный предмет. Собрав последние силы, он медленно протянул руку и схватил его. По его телу пробежала дрожь, и внезапно он почувствовал, что свободен. Река отпустила его.
Вынырнув из воды, Гару вдохнул воздух с такой жадностью, что ему стало больно в груди. Потом он с трудом выбрался на набережную и, обессиленный, повалился на землю, извергая из себя воду.
3
1502, Флоренция
Мастерская Леонардо да Винчи всегда была в центре флорентийской жизни. Здесь царила настоящая атмосфера Ренессанса — та самая, какой пронизан символ этой эпохи — знаменитый Дуомо Брунеллески. В мастерской Леонардо под звук резцов обсуждались высокие принципы искусства, и ученики, выполнявшие также работу по дому, приобщались к художественному мастерству.
Леонардо вернулся взбудораженный и запыхавшийся от быстрой ходьбы. Когда он вошел, в мастерской работал только Салаи — не слишком талантливый, но самый любимый его ученик. В тот момент он лепил довольно неуклюжую модель лошади по сделанному Леонардо наброску конной статуи Франческо Сфорца, герцога Миланского (да Винчи работал над этим проектом на протяжении многих лет, но монумент так и не был отлит).
— Конечно! Конечно! И как только я сразу не подумал об этом?!
— Учитель, что стряслось? — воскликнул Салаи, услышав возгласы Леонардо.
— Оставь свое занятие, друг мой, нам предстоит большая работа.
После встречи с отцом и сыном Борджиа Леонардо был крайне озадачен и пребывал в состоянии глубокой задумчивости. За четыре недели чрезвычайно трудно, почти немыслимо сделать копию. К тому же в данном случае скопировать нужно было не работу другого мастера, а нерукотворное изображение. Эта мысль сверлила мозг Леонардо, не давая ему покоя. В первую очередь следовало тщательнейшим образом изучить оригинал, решить, какую технику использовать, выбрать ткань, краски… В этой работе он должен был превзойти самого себя: сложнейший заказ в его жизни был решающим испытанием его таланта.
Рассмотрев ткань плащаницы, художник обнаружил, что это было хорошее льняное полотно с диагональным переплетением нитей. Ткани с таким типом переплетения очень красивы, но Леонардо знал, что их изготовление требует особой тщательности, потому что иначе они могут оказаться недостаточно прочными. Внимательно изучив материал, да Винчи заказал точно такой же в известной флорентийской мастерской Шевола, где вот уже больше века ткали лучшие полотна во Флоренции и во всей Тоскане.
Продолжая изучать плащаницу, Леонардо установил, что изображение на ней представляло собой некий отпечаток, полученный без использования каких бы то ни было красителей: то был результат потемнения волокон ткани, вызванный каким-то необъяснимым процессом. На полотне Леонардо обнаружил также многочисленные пятна крови и серозной жидкости, а некоторые участки ткани были закапаны воском, прожжены и разорваны. Само же изображение на плащанице свидетельствовало о том, что запечатленный на ней человек умер в страшных мучениях. Отпечаток на полотне с ужасающей достоверностью сохранил следы безжалостных истязаний: многочисленные ушибы и кровоподтеки по всему телу, распухшая щека, кровоточащие раны на голове, вероятно, оставленные шипами тернового венца; струйки запекшейся крови, стекавшей из этих ран на лоб и лицо. Тело человека на плащанице было исполосовано плетьми, а в левом боку виднелась рана — очевидно, нанесенная копьем…
Леонардо хорошо разбирался в анатомии. Ему довелось анатомировать более двух десятков трупов (он начал этим заниматься еще вместе со своим учителем Верроккьо), и сейчас эти знания очень ему пригодились. Благодаря своему опыту мастер смог понять, с чем были связаны многие особенности изображения на плащанице: странное положение тела, словно сведенного судорогой, характер ран и кровоподтеков, втянутые вовнутрь ладоней большие пальцы и разная длина ног. Всему этому да Винчи нашел научное объяснение, не прибегая к мифам, ходившим в христианском мире уже несколько веков — вроде предположения о том, что Иисус был хромым. Леонардо с удивлением отметил, что многие древние изображения распятого Христа в основных чертах повторяли отпечаток на плащанице. Таким видели Его и художники эпохи Возрождения: так, на «Распятии» Мазаччо голова Христа словно слегка отделена от тела, волосы длинные в соответствии с еврейским обычаем, ноги имеют разную длину, причем одна из них сильно изогнута, а ступни прибиты к кресту одним гвоздем. Как бы то ни было, совпадали не все детали: тогда как распятого Христа традиционно изображали с пробитыми ладонями, плащаница свидетельствовала о другом — след от гвоздя был отчетливо виден на запястье отпечатавшегося на полотне тела.
Однако самой удивительной и необъяснимой особенностью плащаницы было то, что темные участки тела на ней вышли светлыми, а светлые — темными. Леонардо много размышлял над причиной этого несоответствия. Оно казалось художнику непостижимым, и, как он ни старался найти разгадку, ему это не удавалось. Эта тайна оставалась нераскрытой еще в течение почти четырех веков — до тех пор, пока туринский адвокат, сфотографировавший плащаницу, не увидел при проявлении фотографии лицо Христа в позитиве.
Когда Леонардо в сопровождении охраны, предоставленной папой, покинул Рим, увезя с собой святую плащаницу, он испытывал сложные чувства, в которых сам еще не мог до конца разобраться. Погребальные пелены Иисуса Христа с явленным на них чудесным изображением повергали художника в смятение, заставляя обратиться к глубоким размышлениям и по-новому взглянуть на события, произошедшие в Иудее на заре нашей эры. В то же время перед ним стояла невероятная, казавшаяся невыполнимой задача — сделать копию нерукотворного изображения. Это был настоящий вызов его таланту. Леонардо страстно желал начать работу и одновременно страшился ее. Плащаница пугала своей непостижимостью.
По возвращении домой да Винчи внимательнее рассмотрел изображение на полотне, и ему вспомнились опыты, которые он проводил несколько лет назад в Милане: теперь они могли пригодиться ему для изготовления копии. К этим опытам Леонардо подтолкнули сведения, почерпнутые из старинных книг арабских алхимиков, — а именно знание о том, что материал (ткань или пергамент), пропитанный некоторыми солями серебра, темнеет под действием солнечных лучей, вследствие чего на нем получается отпечаток. В то время Леонардо провел несколько экспериментов и при использовании камеры-обскуры добился любопытных результатов. Помещая светочувствительную пластину на определенном расстоянии от отверстия, он смог получить более или менее похожие отпечатки предметов. Однако он так и не нашел способа улучшить качество изображения: оно всегда получалось расплывчатым и сливалось с фоном. Уехав из Милана и оставив службу у Сфорца, да Винчи забыл об этих экспериментах, как забывал многие свои идеи, переполнявшие его голову. В его гениальном мозгу происходило постоянное обновление: в нем то и дело вспыхивали блестящие замыслы, которые затем зрели, развивались и реализовывались либо затухали и исчезали, уступая место новым идеям.
Изображение на плащанице и отпечатки, полученные с помощью камеры-обскуры, имели одну удивительную общую особенность: они выглядели объемными, несмотря на то, что их основой была плоская поверхность. Однако в отличие от полученных Леонардо отпечатков при возникновении изображения на плащанице не было, очевидно, никакого «центра проекции» — света, идущего из одной точки (отверстия в камере-обскуре). Каким же образом в таком случае появился отпечаток на плащанице? Леонардо долго размышлял над этим вопросом, пока наконец не пришел к логичному предположению, многое объяснявшему и в то же время внушавшему благоговейный трепет: тело само по себе было источником света, и потому не было никакой необходимости во внешнем источнике. Это предположение также позволяло объяснить различную интенсивность пятен, оставшихся от более и менее удаленных от полотна частей тела — например, глазных впадин и боков, вышедших на изображении светлыми, или носа и рук, получившихся темными.
Первую неделю работы над копией плащаницы Леонардо целиком посвятил выполнению эскизов — как общих, так и детальных. Ведь даже если ему удалось бы скопировать изображение с помощью камеры-обскуры (в чем Леонардо совершенно не был уверен), затем нужно было с предельной точностью воспроизвести и все остальные детали: пятна крови и воска, прожженные места, дыры и следы складок на ткани. Кроме того, чтобы изображение на полотне Шевола получилось точно таким же, как и на подлинной плащанице, требовалось сделать немало предварительных пробных копий. Однако пока Леонардо так и не мог придумать, как добиться достаточной точности и четкости изображения при работе с камерой-обскурой, а без этого все остальное теряло смысл.
4
1888, Париж
Жан пришел в себя и медленно огляделся вокруг, пытаясь понять, где он находится. Его трясло от холода, перед глазами была пелена, а все тело болело. На мгновение Гару пришло в голову, что на него опять напали грабители. Он смутно помнил смех, раздавшийся за спиной, а потом… Память отказывалась открыть ему, что было потом. Жан смог припомнить лишь то, что он каким-то образом упал в реку. Все дальнейшее словно стерлось из его памяти.
Оглядевшись, Гару с облегчением убедился, что на улице, кроме него, больше никого нет. Взгляд его постепенно прояснялся, и в конце концов ему удалось разглядеть метрах в ста от того места, где он находился, свою лавку. Жан попытался встать, но голова его закружилась, и он снова упал на землю, чувствуя слабость и тошноту. Собравшись с силами, Гару опять приподнялся и наконец смог сесть, упираясь в землю руками. Опершись на ладонь, он почувствовал боль и, взглянув на руку, обнаружил, что она была вымазана зеленоватой грязью и покрыта пятнами высохшей крови. Жан вытер руку об одежду и увидел на ладони две странные ранки в форме полумесяцев: одна из них находилась у основания пальцев, а другая — рядом с большим пальцем. Жан смотрел на них, с удивлением и суеверным страхом, недоумевая, откуда они могли взяться.
Ледяной ветер, дувший с реки, хлестнул его по лицу, и Гару опять задрожал от холода. Он застучал зубами и сам испугался этого звука, казавшегося громким и устрашающим в безлюдной темноте ночи. Внезапно озноб пробежал по его спине, и волосы на затылке встали дыбом. Почувствовав, что за ним кто-то наблюдает, Жан резко повернул голову так, что хрустнули шейные позвонки. Однако кругом не было ни души.
Не желая больше оставаться в этом месте, Гару поспешно поднялся на ноги, отчего чуть не потерял равновесие и не упал снова. В этот момент что-то глухо стукнулось о землю. Посмотрев вниз, Жан увидел под ногами какой-то темный предмет. Он поднял его и, не разглядывая, положил в карман, после чего бросился бежать по направлению к мосту Понт-о-Шанж. Гару мчался со всех ног, словно спасаясь от погони. Перебравшись на другую сторону реки, он продолжал бежать до тех пор, пока совсем не обессилел. Оказавшись наконец дома, Жан все еще не мог отдышаться. Он поспешно запер за собой дверь и как одержимый бросился закрывать ставни и проверять, не забрался ли кто-нибудь в дом.
Убедившись, что в доме никого, кроме него, не было, и несколько успокоившись, Жан вытер лицо и руки, покрытые грязью, и переоделся. Затем он разжег очаг и опустился, обессиленный, на стоявший перед ним деревянный стул, сжимая в руке тот странный предмет, который он поднял с земли на набережной.
Дом Гару был более чем скромным, однако благодаря реформам префекта Османа в нем уже давно имелся водопровод. Мебель в доме была грубая и только самая необходимая, на стенах и потолке виднелись подтеки и пятна сырости. Кухня занимала почти весь первый этаж, и кроме нее там находились кладовая и небольшая каморка, служившая уборной. В спальне, располагавшейся на втором этаже, единственной мебелью были кровать и убогий шкаф с оторванной дверкой. Холостяк Гару привык к этому и не собирался ничего менять в своей жизни.
В углу у стены была сложена куча дров. Жан взял одно полено и подбросил его в очаг, чтобы огонь разгорелся сильнее: ему все еще было холодно. Поежившись, лавочник разжал ладонь и внимательно посмотрел на лежавший на ней предмет. Это был округлый медальон с неровными краями, покрытый толстым слоем зеленоватой грязи — так же как и прикрепленная к нему цепочка. В мозгу Жана мелькнула внезапная догадка. Трясущейся рукой он положил медальон на правую ладонь. Догадка оказалась верной: кровавые отметины на руке полностью совпали с краями медальона. Подобные следы могли остаться в том случае, если бы Жан сжимал этот предмет с такой силой, что он впился в его ладонь…
И тут Жан все вспомнил. Всплывшая в его сознании картина так потрясла его, что на мгновение у него даже перехватило дыхание, и он открыл рот, пытаясь набрать в легкие воздуха. К горлу подступила тошнота, и Жан снова ощутил во рту вкус гнилой воды. Ему стало дурно, и он резким движением отбросил от себя предмет. Тот ударился об пол, и зеленоватая грязь частично отскочила от его поверхности, обнажив металл. Гару был ужасно напуган. Он неподвижно сидел на стуле, со страхом глядя на загадочный медальон. Ему было страшно даже пошевелиться, но еще страшнее было оставить эту странную вещь в своем доме. Собрав все свое мужество, Жан сумел встать и одеться. Одежда все еще была мокрой и пахла тиной. Одеваясь, он не сводил глаз с медальона, лежавшего на полу в том самом месте, куда он его отбросил.
Схватив кочергу, Жан опасливо подцепил ею медальон за цепочку. Затем он взял маленький полотняный мешочек, в котором хранил хлеб, и осторожно опустил в него свою злополучную находку, стараясь ни в коем случае не касаться ее руками.
5
1502, Флоренция
Стремление Леонардо к знанию во всех его аспектах выходило далеко за рамки простой любознательности, и эта страсть сопровождала его всю жизнь, несмотря ни на что. В эпоху Возрождения контроль церкви над сферой знания слегка ослабел, однако до полной независимости было далеко, и свободный полет мысли повсюду натыкался на ограничения. Любая мысль, выходившая за установленные рамки, могла быть объявлена ересью или богохульством: инквизиция не дремала, пресекая любое инакомыслие, угрожавшее официальной доктрине. Мыслителю и ученому до костра был всего один шаг — шаг за тонкую грань, отделявшую ортодоксальную догматическую религию от подрывавших ее авторитет воззрений.
Однако страсть Леонардо к познанию была столь сильна, что он не останавливался ни перед чем в своем стремлении понять окружающий мир, раскрыть его бесконечные тайны. Именно запретное, тайное знание вызывало у него наибольший интерес — так же как и у многих других людей той эпохи.
Среди эзотерических наук особое место занимала алхимия, очень неоднозначно воспринимавшаяся современниками Леонардо: одни относились к ней с недоверием и опаской, считая ее колдовством или шарлатанством, другие же, наоборот, превозносили, веря в ее безграничные возможности.
Впервые Леонардо близко познакомился с алхимиками в Милане, где он находился на службе у герцога Лодовико Моро — сына Франческо Сфорца, правившего герцогством Миланским с 1450 года. В Милане того времени — могущественном и процветающем городе — работали многие художники, архитекторы, поэты и ученые. Именно там да Винчи познакомился со старым алхимиком — маленьким невзрачным человечком, обладавшим удивительной внутренней силой, поразившей Леонардо. Имя его было Амброджио де Варезе, но он просил называть себя «Великим тауматургом». Варезе находился на службе у Моро в качестве врача и астролога. Многие утверждали, будто ему уже более двухсот лет и что он действительно способен творить чудеса.
Как выяснил Леонардо, Амброджио был евреем. Он принял христианство вместе со своей семьей и получил фамилию Варезе от крестившего его епископа Палермо Джакомо де Варезе, настоящее же его имя навсегда осталось тайной. Амброджио объездил всю Италию, большую часть Европы, Северную Африку и страны Востока, владел десятками языков и имел обширнейшие познания во всех областях знания. В Милане Варезе с группой учеников основал общество, члены которого занимались алхимией и экзотической восточной гимнастикой. Общество было хорошо известно, однако все происходившее внутри его хранилось в глубокой тайне.
Члены этого общества, называвшие себя братьями, приобрели славу аскетов — высоконравственных, умеренных и справедливых, ищущих мудрости и гармонии — как телесной, так и духовной. Их главной целью было достижение духовного совершенства, а не открытие философского камня или чудесного эликсира долголетия. Превращение человека в высшее существо, способное восторжествовать над материей, они связывали не с продлением жизни, а с нравственным совершенствованием и очищением души.
Эмблемой этого общества было яйцо — символ энергии и жизни, а свое учение и философию они называли
Варезе сам завязал знакомство с Леонардо, когда тот приехал в Милан, чтобы поступить на службу к Моро. Алхимика интересовало удивительное мастерство художника, и Леонардо вскоре тоже заинтересовался алхимиком. Несхожесть в характере и убеждениях не помешала им найти общий язык в интеллектуальном общении. Оба они были выдающимися людьми, и хотя многое не понимали и не принимали друг в друге, их общение, несомненно, чрезвычайно обогатило обоих.
Идея о получении изображений посредством воздействия света на определенные химические соединения пришла к Леонардо именно благодаря Варезе. Явление, лежащее в основе этого процесса, было впервые описано арабским врачом по имени Абу Муса аль-Суфи, который, по словам Варезе, был величайшим алхимиком всех времен. Используя в своих исследованиях классический набор алхимиков — золото, ртуть, мышьяк, серу, соли и кислоты, — Абу Муса открыл множество химически активных веществ, неизвестных ранее. Так, например, он обнаружил, что некоторые соли серебра имеют свойство темнеть на свету, однако практического применения этому интересному открытию арабский ученый не нашел.
Леонардо был первым, кто попытался использовать это явление для получения изображений. С этой целью он проводил эксперименты, помещая в камеру-обскуру пергамент, покрытый солями серебра. Результаты некоторых опытов были вполне удовлетворительными, однако существовала проблема, которую Леонардо никак не мог разрешить: изображения, получаемые таким образом, были слишком нечеткими. В течение нескольких месяцев, вопреки чрезвычайному непостоянству своей гениальной натуры, да Винчи работал над улучшением качества изображения. Он перепробовал множество разных способов, но добиться положительного результата так и не смог. Покинув Милан спустя некоторое время, Леонардо забыл об этих опытах, вызывавших у него такой интерес и в то же время ставивших его в тупик.
Поделиться книгой: