Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

– Каковы будете, добрые люди?

– Язм – заболотский боярин Павел, Петра Ремеза покойного сын, а это…

Не дослушав, незнакомец махнул рукой и приветливо улыбнулся:

– Ну, здрав будь, заболотский боярин Павел! Много о тебе слыхал. А язм – Козьма Ильин, средней руци воевода.

Подъехав ближе, Козьма Ильин спешился и протянул руку:

– Рад знакомству. Рад!

– А это мои люди, – с облегченной улыбкой Ремезов кивнул на Окулку с Митохой.

Не чинясь, воевода поручкался и с ними, а потом, повернувшись к Павлу, спросил:

– Сейчас к себе в Зоболотье, небось, скачешь?

– К себе, – кивнул молодой человек, – Рать соберу – да в Смоленск, к князю.

– То верное дело, – Козьма тряхнул бородой. – А мы по порученью княжьему отступников имаем. Мнози похощат в лесах отсидеться, мунгалов да татар пережить. Вот таких «сидней» и имать велено, да на правеж их, на правеж!

– И поделом, – согласился Павел. – А то что это получается, кто-то воюет, землю родную от супостата бережет, а кто-то – за лесами отсиживается! Вы-то куда сейчас, может – по пути, так вместе поедем?

Воевода шмыгнул носом и усмехнулся:

– Не боярин, нам в твоим болотам не по пути, мы – в залесье, ужо расшевелим «сидней».

– Ну, Бог в помощь.

– И вам… – перекрестившись на украшенный ленточками дуб, княжий посланец легко взметнулся в седло и махнул своим людям рукою. – Эй, эй, поехали! Удачи тебе, боярин, может, еще свидимся!

– И вам удачи… Татары-то далеко?

Козьма обернулся в седле:

– Да недалече уже – на Ростиславльском шляхе видели. Дней пяток – и у нас будут. Так что поторапливайся, боярин Павел, поторапливайся!

Гикнув, воевода стегнул коня плетью и исчез за деревьями вместе со своей дружиною.

– Ну, вот, – поглядев им вослед, удовлетворенно кивнул Ремезов. – А вы говорили – прятаться.

Больше на всем пути не встретился никто, если не считать одного кабана и пары зазевавшихся зайцев, одного из которых Митоха тут же взял на стрелу, второй же, петляя, умчался.

Заночевали в овражке. Разложив небольшой костерок, сварили зайца, подкрепились, заварили сбитню, да, устроив один шалаш на троих, полегли себе спать. Проснувшись с промозглым рассветом – угли в костре еще тлели – поехали дальше.

Уже потянулись знакомые места – засыпанные снегом поля, луга, рощицы… а вот и речка, а за ней, на холме – Заболотица, усадьба.

Завидев показавшихся всадников, дернулся в надвратной башенке часовой, ударил в било. Распахнутые наполовину ворота тут же закрылись, и Ремезов улыбнулся:

– Молодцы, а? Службу несут справно! Эй, на вратах, отпирай! Боярина своего не признал, что ли?

А вполне мог и не признать – этакого-то молодца в синем богатом плаще, с поясом золоченым – все княжеские подарки. Доспех кольчужный да шлем Павел, естественно, сейчас на себе не надел – их, вместе со щитом, вез, приторочив к седлу, Окулко. А вот мечом перепоясался, знатный был меч, уж хотелось им похвалиться.

– Ой! – свесившись, радостно закричал с башенки страж. – Господине! Эй, эй, отворяйте ворота, то господин наш, боярин!

Распахнулись ворота, на просторный двор усадьбы встречать выбежали все, да и из других изб потянулись.

– Слава боярину-батюшке! Слава!

Пуще всех кланялся тиун – рядович Михайло, за ним – вполне искренне – улыбался длинноволосый Демьянко Умник, да похоже, что все были рады – за несколько месяцев с момента «резонанса» Ремезов все ж таки кардинально поменял имидж. Был садист-страхолюдец, которого даже цепные псы боялись, стал – «боярин-батюшка», так сказать – слуга царю, отец солдатам. Истинно – батюшка, несмотря на младой – юный даже – возраст. Ну а как? Кто всем этим людям единственная защита и опора? Он! Заболотский боярин Павел.

Рады были и дружинники – Неждан, Микифор, Яков и прочие.

– Чтой-то ты задержался, господине. Схоронил батюшку?

Ремезов устало отмахнулся:

– У Окулки с Митохой спрашивайте – они расскажут. А ты, Михайло, вели-ка баню топить.

Тиун торопливо склонился:

– Посейчас прикажу, господине.

Попарившись в баньке, Павел расположился у себя в горнице и, позвав тиуна с Демьянкой, занялся тем, по мысли его, совершенно необходимым, делом, о чем подумывал уже давно. В людской давно уже дожидались молодые парни – Нежила, Микифор, Яков… пока только эти – два холопа и закуп. Эх, жаль, Гаврила погиб – ну да что уж.

Первым Ремезов вызвал Микифора – несмотря на молодость, этот смешливый светловолосый парень уже подавал определенные надежды – смелый, но осторожный и далеко не дурак. Павел еще по осени назначил его в десятники, и сейчас, разложив на столе всю «бухгалтерию», пристально рассматривал «холопскую грамоту», время от времени консультируясь с Демьяном. А тот уж сидел, как заправский клерк, только очков да компьютера не хватало.

– Микифор, Ждана Охотника сын, холоп по урождению, – отложив грамоту, негромко резюмировал Павел. – Отца с матерью, Микифор, насколько помню, у тебя нет?

– Нет, господине. Оба давно уж от лихоманки померли.

– Понятно, от гриппа, наверное.

– Не, господине, не от грибов – грибы-то они все знали, поганых бы не пробовали.

Несколько рассеянно Ремезов покачал головой:

– Ну, вот я и говорю – не от гриппа – от осложнений. Значит, ты у нас – холоп. – Боярин повернул голову: – Обельный, Демьянко?

– Обельный, господине, обельный, – важно подтвердил «секретарь». – О том и в грамотце-от сказано…

– Давай-ка ее сюда! – подмигнув Микифору, хохотнул Павел. – Это мы – в огонь, а новую – сладим. Ты, Демьян, пергамент-то приготовил?

– Приготовил, вона… старые записи все, как ты велел, счистил – хоть сейчас пиши!

– Так и пиши, чернильницу захватил – вижу. Ну? Чего ждешь?

Отрок хлопнул глазами:

– Так ведь – слов твоих, господине. Чего писать-то?

– Ряд, договор составляй – вон, с Микифором, Ждановым сыном… Все честь по чести, как принято.

Услыхав такое. Микифор со слезами бухнулся на колени:

– Не гони, господине! Чем я тебя прогневал? Не гони!

– Так я ж тебя не гоню, – хлебнув из большой кружки квасу, рассмеялся боярин. – Просто не холоп ты теперь – а рядович. О чем сейчас договор и составим.

– Прежде надобно от холопства освобожденье выписать, – подняв голову, заявил Демьян. – Ты же сам сказал, господин – честь по чести.

– Так выписывай, – Павел махнул рукой и жестом приказал Микифору подняться на ноги. – А в ряде отобрази – главное для Микифора Жданова дело – воинское, ратная служба. Ну и грамоте должен обучиться – на то ты гож. Учительствуй!

– Сполню, господине.

Высунув от старания язык, Демьянко Умник заскрипел пером, тщательно выводя буквицы:

– «В лето господне… седьмого дня…

Новоявленный рядович покинул боярскую горницу в совершенном расстройстве, поскольку не знал еще, что сейчас и делать – радоваться или, наоборот, плакать? С одной стороны, оно, конечно, от холопства обельного-то освободиться неплохо. Однако, с другой – за холопа-то господин думает и все решает – кормит, поит, обихаживает. Рядович – не так! Все по «ряду», а что сверх того – сам думай! Вот и болела теперь голова у Микифора… и Нежилы, у Якова… Яков закуп был – долг, «купу», боярин ему простил, а договор составил. Так и стал Яков – рядович, и тоже пока не знал – радоваться тому аль печалиться?

– Ну, вот, – покончив с последним договором, Ремезов встал с лавки и прошелся по горнице. – Дело и сладили.

Что характерно, половицы – горница располагалась на высокой подклети – даже не скрипнули, ну, еще бы, доски в те времена на пилорамах не пилили, просто деревья расклинивали, да потом обтесывали топором – оттого доска крепкая, увесистая выходила, такой запросто и медведя убить – ежели по звериной башке приложить да совсем старанием!

– Так язм пойду, господине? – подал голос тиун. – Завтра с утра бабам-челядинкам кудель прясть, так гляну, все приготовлю.

– Иди, – расслабленно отмахнулся Павел и, поглядев на «секретаря», добавил: – Ты тоже на сегодня свободен, Умник. Хотя… – молодой человек вдруг резко повернулся и сел, пристально взглянув прямо в глаза подростка. – Ты ведь у нас тоже холоп, кажется?

– Холоп, господине.

Ремезов решительно махнул рукой:

– Теперь тоже будешь по личному договору работать! Ну, что ресницами плещешь? Давай, грамоту на себя составляй. Что… не рад, что ли?

– Да нечему радоваться-то, батюшко, – с неожиданной решимостью возразил отрок. – Из холопей меня в рядовичи переводить – нету никакого смысла. Все одно ведь рано иль поздно в холопи вернусь.

Боярин недобро прищурился:

– Так-та-ак… поясни-ка, почему это? Ну, давай-давай, не стесняйся! В чем причина… есть ведь, а? Нехорошо от господина утаивать.

– Так язм, господине, и не утаиваю, а так… – Демьянко неожиданно покраснел аж до самой шеи. – Не ведаю, как молвить.

– Молви прямо! Ну!

Ремезов и сам уже заинтересовался – чего это с парнем происходит? Вроде не дурак, своим умом жить может… или просто так легче – рабом? Ну да – легче. Если хозяин не самодур и не извращенец.

– Девушка одна есть, отроковица, – засопев, наконец, признался Демьян. – В Заовражье, у одной вдовицы, холопка. Мы сей се летось в рощице познакомились – ягоды собирали, а язм еще и лозину на крылья присматривал.

– Ага, ага, – поерзав на лавке, Павел хитро прищурился. – Что замолк-то?

– Стесняюсь говорить, господине.

– О! Глядите-ка, какой стеснительный! Ладно, – усмехнувшись, Ремезов потер руки. – Не хочешь говорить, не надо. Я сам за тебя расскажу. Познакомились вы, значит, в лесу, потом стали встречаться – бегать друг к дружке – то ты к ней, то она к тебе… Девчонку-то как звать?

– Лера… Валерия…

– Ка-ак?

Боярин чуть квасом не поперхнулся – вот так имечко! Для смоленской – тринадцатого века – глубинки весьма не характерное. Это ж надо – Валерия! Словно в Риме древнем… Постой-ка…

– Постой-ка! – Павел прищурился. – Откуда такое имя?

– Хозяйка так назвала. Госпожа, ну, вдовица… женщина ученая, своевольная, правда.

– А вдовицу-то ту случайно не Клеопатрой зовут?

Демьянко тряхнул головой:

– Не, не Клеопатрой – Марьей Федоровной.

– Так-та-ак… – вспомнив знойную вдовушку с медно-змеиными волосами – кстати, любовницу «Битого Зада» – задумчиво протянул Ремезов. – Значит, вот как твое имечко, Клеопатрушка.

– Что, господине?

– Ничего. Говорю, девку за тебя высватаю, не сомневайся. Только… тебе лет-то сколько?

– Тринадцатое лето прошло, господине.

– Тогда рано еще тебе жениться! Или… что-то меж вами было уже?

– Не, господине, – привстав, отрок истово перекрестился на висевшую в углу икону. – Ничего не было, не целовались даже – как можно?

– Да можно, – Павел не выдержал, рассмеялся. – А ты ходок, как я погляжу, Демьянко! Красивая хоть девчонка-то?

– Очень! Глаза – синие, словно васильки в поле, ресницы – лесом, золотая коса…

– Ого! Да ты поэт, парень. Ну, не сейчас, так потом женишься. Так Валерия твоя холопка, так?

– Обельная… – подросток поник головою. – А по закону, холопство обельное твое – и кто поимет рабу без ряду да на том и стоит.

– Ладно, не бери в голову, – Павел потрепал «секретаря» по плечу. – Не завтра тебе и жениться, а со временем – придумаем что-нибудь. Пока же – «ряд»-то на себя пиши!

– Пишу, боярин.