Помоги проекту - поделись книгой:
– Благодарствую тебе, Окулко-друже, – сложив руки крестом – мол, хватит пока – довольно промолвил боярин. – Вот это я понимаю! А вы говорили – музыкантов нет? Вона как! Хоть сейчас на конкурс революционных песен.
Покров Пресвятой Богородицы недаром считался великим праздником – ночью грянули заморозки, а утром выглянуло солнышко, ласковое, яркое, почти что летнее. Быстро растаяла появившаяся было изморозь, а после обеда и совсем уж разжарило, градусов, по прикидкам Ремезова, до пятнадцати, а то и больше. Хоть и считалось по народным поверьям на Покров до обеда осень, а после обеда зима, а вот вам – пришло-таки бабье лето, тихое, спокойное, солнечное, с золотыми, лениво кружащими, листьями, с последними птичьими стаями, с тоненькими серебряными паутинками в прозрачно-голубом небе.
Радуясь неожиданному теплу, радостно запели птицы, слетелись, клевали алые гроздья рябины, перепархивая с ветки на ветку.
Радовались и люди: закончилась наконец-то страда – управились, успели, кое-кто даже избу починил, поправил, а боярин-батюшка – частокол, как раз к празднику. К Покрову готовились загодя – мылись, стирались, наводили красоту; праздник всегда справляли широко, раздольно – с игрищами, с качелями, с хороводами.
Нынче пригласили в часовенку священника, отца Ферапонта, пришли принаряженные, проповедь слушали благостно, да и святой отец говорил ясно, четко, напоминая все, а кому – и разъясняя. Здесь, в лесной смоленской глуши, народец не особенно-то почитал святую христианскую веру, наряду с Иисусом Христом, Богородицей и святыми, поклонялся еще и старым богам, чтил волхвов, верил в домовых, леших, русалок. Вот отец Ферапонт и старался, наставлял людей на путь истинный.
– Давно, летось триста назад тому, даже и боле, напали на Царьград поганые сарацины, тяжко христианам пришлось, так, что и незнамо как натиск врагов выдержать. И вот тогда-то явилось тамошнему святому Андрею Юродивому, кстати из наших, из словен, и ученику его Епифанию, видение – спустилась во Влахернский храм сам Богородица, Господа нашего Иисуса Христа матушка, принесла с собой белое покрывало – Покров, – простерла над людом, да вознесла молитву чистую о спасении мира от всех невзгод да страданий. И дрогнули, отступили враги… То-то была радость! Этим покрывалом Богородица нас всех – и вас – оберегает, несет всем любовь. От того и праздник пошел – Покров, великий праздник.
Хорошо говорил отец Ферапонт, звучно, да и сам был мужчина представительный, видный, хоть и сильно пожилой уже – лет сорока, – но осанистый, крепкий.
Павел, как и все, слушал проповедь заинтересованно, тоже ведь христианином-то был нерадивым, как и подавляющее большинство россиян. Так, время от времени заглядывал в храм – по уж о-очень большим праздникам, свечки за упокой да во здравие ставил, на иконки крестился, яйца на Святую Пасху красил – на этом, собственно, вся его набожность и заканчивалась, так толком и не начавшись. Смешно сказать – Символ веры прочесть бы не смог! Но хоть в гороскопы не верил – и то ладно. А про Покров, к стыду своему, думал, что этот праздник – от первого снега: мол, выпадает, покрывает землю – вот вам и Покров.
Славный оказался священник, и часовенка славная, жаль только – маленькая, все желающие не поместились, добрая половина народу стояла рядом, на улице, под березками. Кое-кто из молодых парней да девок, искоса поглядывая на степенных родителей, давно уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу, в ожидании хороводов да игрищ. С утра еще на лугу, у реки, поставили качели, устроили под липами столы – то-то будет гулянье!
Выйдя из часовни по окончании службы, Ремезов улыбался, ему и самому давно хотелось расслабиться, да и погодка, что уж там говорить, нынче радовала. Вот сейчас пройтись по торговым рядкам – не зря из самого Смоленска купцов пригласили – да и за стол, пировать, бражку-мед-пиво пить, песни слушать, да на игрища-хороводы поглядывать.
Вот Окулко-кат в новой светлой рубахе, не дожидаясь начала пира, грянул гуслями. Вот уже и послышалось:
Поглядывая на поющих девчат – все как на подбор красавицы – молодой боярин уселся во главе стола на почетное место, степенно кивнув старостам… Поднял наполненный пенистым свежим пивом кубок:
– За праздник Покрова, Богородицы-девы славу!
Выпил, на часовенку оглянувшись, перекрестился… Следом и все выпили. Холодцом закусили…
Всё! Пошел пир. Разговоры, песни, пьянка…
После второго кубка Павел потянулся к заедкам – пирогам горячим с капустою, с ревенем, с рыбой. Только взял один, откусил – во рту тает… Как вдруг:
– Дело важное, господине!
Позади, бледный, как полотно, возник белобрысый парень – тощий, длинный, нескладный.
– Кто таков? – недовольно оглянулся Ремезов. – О чем доложить хочешь?
– Сивка я, с Опятова пастушок. Беда, господине!
Тонкие губы парня дрожали, видно, и впрямь что-то случилось.
Боярин прищурился:
– Вон, за кусточками жди.
Тут же и сам вышел из-за стола, никому ничего не сказав – нечего раньше времени панику поднимать. Подошел к дожидавшемуся гонцу, глянул:
– Ну?
– Неведомы люди на деревню напали – амбары пограбили, людей – кто был – в полон увели.
– Та-ак, – отгоняя праздничное веселье, Павел тряхнул головой. – И много их?
– Да с полсорока. Все оружны, кой-кто в кольчужицах. Думаю – боярина Телятникова людишки, язм парочку признал.
– Ясно! Жди…
Подойдя к столу, Ремезов поднял вверх руку:
– Беда, люди! Супостат Телятников на Опяты напал, полон взял, пограбил. Гаврила, Неждан, Микифор – готовьте войско, посейчас отходим – как учились, помните? Задача – врагов настигнуть, полон и награбленное отбить. Ну и проучить – чтоб в следующий раз не совались.
Павел говорил уверенно, не спеша. И дружина его действовала точно так же – без суеты, сутолоки, но сноровисто, быстро. Десяток Гаврилы, вооружившись у воинского амбара, тут же побежал к реке, к всегда готовым для такого случая лодкам; люди Микифора уже выводили с конюшни коней, Неждан со своими пешими ратниками в нетерпении помахивал дубиной.
Забежав домой, Ремезов быстро натянул кольчугу, опоясался мечом, набросил на плечи алый, с желтым подбоем, плащ, и не забыл прихватить карту. Вышел на крыльцо, словно Кутузов, деловито отдавая распоряжения:
– Гаврила, доплывете до дальнего ручья, там засаду устроите – ждите. Неждан – давай со своим до гати – зайдете со стороны Заглодова, ну а мы с Микифором – напрямки поскачем, новой дорожкою. Заглодовские смерды есть ли?
– Тут мы, батюшко!
– Вам над соседской бедой не радоваться, а помогать. Копья, луки в амбаре возьмите – с ним в деревню свою возвращайтесь, да в оба поглядывайте. Ежели супостат к вам сунется, трубите в охотничий рог три раза.
– Сделаем, господине.
– А нам, опятниковским, что делать?
– С нами пойдете – копья, опять же, прихватите. А над остальными Михайло-рядович главный – всем на усадьбе укрыться, ворота накрепко запереть, страже – вокруг поглядывать, да, если что – держать оборону.
Все распоряжения боярина исполнялись четко, быстро, да и не могло быть иначе – после стольких-то тренировок.
Отряды двинулись практически одновременно – и десяти минут не прошло с появления гонца. Десяток Гаврилы – на челнах, рекою, Нежданова дюжина – самые сильные детинушки-парни – дубинщики – пехом, через болото и лес, главная же рать, а с ними – и опятовские мужики, человек тридцать, под командованием лично боярина и его первого заместителя – Микифора – рванула на конях, намереваясь догнать врага за болотом, судя по карте – именно в ту сторону и удобней всего было уходить супостатам. Впрочем, хитрый Ремезов и здесь перестраховался, послал малолетних ребят и другие пути посмотреть.
– Бегите, парни, как можно быстрее, увидите вражин – затаитесь, да бегите обратно, загодя можете знак подать – прокричать птицей.
– Какой птицею, батюшко?
– Да хоть выпью. Издалека слыхать.
Ближе к деревне выпустили вперед разведчиков – охотников местных. Те, скоренько вернувшись, доложили – обнаружен враг.
– По старой дороге, леском к реке движутся, гады. С двумя возами, с полоном. А на реке у них ладьи, лодки.
– Вот и славно, – Павел потер руки. – Не зря и мы по реке рать отправили! В самый раз будет. Ну, теперь нечего ждать – вперед, да потом действовать, как учились.
Бросив лошадей вскачь, дружина быстро достигла низкого берега реки, вдоль него и помчались дальше – наперерез врагам. При этом Ремезов не забыл выслать вперед лучников – достигнув леса, те спешились и дальше пробирались пешими… Задача у них была одна – по возможности выбить перед непосредственным столкновением всех командиров, а их вполне можно было выделить по лучшему вооружению, по алым плащам, по сверкающим шлемам.
– Вон они! – нетерпеливо приподнялся в седле Микифор. – Вона!
Ага, вот закричала выпь – лучники докладывали, что уже приступили к своему делу.
– Вперед! – вытащив меч, коротко бросил боярин. – Постоим за нашу землицу!
Пригнувшись к гривам коней, всадники выскочили из-за холма и, громко крича, бросились на врагов, коих насчитывалось около двух дюжин. Человек десять – считая и тех, кто уже валялся в траве, загодя пораженный стрелами – окольчуженных, в шлемах, остальные же… остальные же просто сброд, скорее всего – наемники – тати.
Уж конечно, супостаты никак не ожидали столь быстрого развития событий – поначалу опешили, но тут же собрались, развернули поперек дороги возы, выставили вперед копья. Засвистели стрелы, одна из них со звоном скользнула по ремезовскому шлему. Павел закусил губу и довольно усмехнулся, глядя, как Микифор со своей дюжиной резко свернул влево – отрезая вражин от полона. Да уж, черт с ними, с возами, но пленников нужно было спасать – и это тоже не раз отрабатывал Ремезов.
Так, как на ученьях, покуда и выходило…
Парни Микифора ловко обошли обоз, отрезая от врагов полон, отряд же Павла с ходу бросился в бой. И вот тут-то время вдруг потекло иначе – по крайней мере, для Ремезова.
Какое-то рваное стало время – то застывало неподвижно, то бросалось бежать стремительной боевой стрелою. И словно сквозь вату доносились крики…
Оп! Первый удар – первый в своей жизни настоящий удар мечом! – Павел тоже нанес с ходу, не думая. Просто, отбив вражеский меч, тут же постарался достать вражью шею… Соперник уклонился – опытный он был или молодой, Ремезов сейчас не видел, он рассмотрел только глядевшие из-под высокого шлема глаза – темные, пылавшие ненавистью, злые.
Удар! На этот раз молодой человек едва его не пропустил – выскочив на коне из-за телеги, соперник гарцевал вокруг, то и дело кидаясь в атаку.
Удар… Искры! Скрежет! Что-то теплое потекло по пальцам… Кровь? Ах, ты так! Повернувшись, Павел ловко подставил под чужой клинок щит, очень быстро, как учил Даргомысл, старый опытный воин. Прямо рывком – р-раз! И враг не успел ничего предпринять, сверкающее лезвие меча его, пробив медную оковку, застряло в навершье щита… который молодой человек тут же повернул, дернул… Послышался треск – чужой клинок не выдержал, сломался. Да-а, не скажешь, что добрый был меч. Так… так себе выкован.
Враг, впрочем, оказался опытным – тут же выхватил из-за пояса шестопер… а вот уж от этого-то оружии Ремезов уклоняться научился неплохо. И все же – пропустил удар, с такой яростью орудовал шестопером вражеский воин, крутил, словно мельница… Бамм!!! Ах, как зазвенело в голове! Угодил ведь по шлему, собака…
Даже в глазах вспыхнуло зеленое нехорошее пламя… правда, на миг – Павел сразу же овладел собой, уклоняясь от очередного удара – подставлять под шестопер меч было никак нельзя, сей клинок вовсе не казался надежней только что сломанного вражеского. И снова мельница… И везде – со всех сторон – крики, стоны…
– Богородица, Богородица с нами!
– Какая Богородица, тати? Не поганьте языками своим святое имя!
– У-а-у-у-у!
Чей-то предсмертный вопль. Стон. Звон. Злое лошадиное ржание.
Удар!
Очередной раз уклонившись, Павел ударил врага щитом – тоже угодил в щит, с силой, с грохотом, звоном… И – быстрый – со всей силы – укол, острие-то клинка все ж было острым, а вражья кольчуга… такого же качества, что и сломанный меч. Или просто проржавела от старости, прохудилась.
Ремезов не сразу и понял, что произошло. Просто неистовый соперник его вдруг покачнулся, выпустил из рук шестопер… и тяжело свалился с коня, застряв правой ногой в стремени. Павел едва успел вытащить окровавленный меч из груди врага.
И тут же услышал рог! Оглянулся, увидев выбежавшую из лесу пешую рать – дубинщиков Неждана. Вот тут пошла потеха – вражины уже не пытались защищаться, у них одна теперь оставалась надежда – бежать, бежать со всех ног, бросив полон и награбленное. В том им не препятствовали – к чему лишняя кровь?
Лишь улюлюкали вслед да пускали стрелы. Ремезов немедленно отправил в погоню всадников во главе с Микифором – пусть подмогнут Гаврилиным «лодочникам», что уже наверняка успели устроить засаду у реки, около вражьих ладеек.
И точно, за рощицей, от реки, вскоре послышались крики. Впрочем, весьма недолгие – не так уж и много осталось в живых супостатов. Кого стрелою сразили, кого – мечом, копьями. Кто самый хитрый из врагов – тот, едва увидев засаду, тотчас же повернул к лесу, где и скрылся. И черт-то с ними со всеми!
Победа! Главное – полон отбили.
Воины, ликуя, радостно закричали, подбрасывая вверх копья. Что и говорить, битва, конечно, оказалась весьма жестокой – полегло и с полдюжины ремезовских воинских слуг – однако победной и быстрой. А все потому, что готовились загодя, тренировались, и нынче действовали четко, по плану.
Все так… Победили. Казалось бы – радоваться. Ан нет, что-то не чувствовал молодой боярин никакого веселья. Устало бросив в траву щит и шлем, Павел склонился к папоротникам, держась левой рукой за корявый ствол старой березы. Его сильно, до желчи, рвало. Еще бы…
– Ой, господине, вот ты где! – радостно вскричал Микифор за спиною. – Полоняники тебя видеть желают, ищут везде. Пойдем, батюшко, поскорее.
– Сейчас… – не оборачиваясь, молодой человек махнул рукой. – Сейчас, сейчас выйду…
И справился с собой… ну – убил. Мечом проткнул. Так ведь – как же иначе? На дворе время жестокое, тем более сих гнусных татей никто сюда не звал. Со злом пришли – зло в ответ и получили!
Освобожденные пленники – с десяток баб да детишек, из тех, что по хозяйственным надобностям оставались на праздник в деревне – при виде появившегося из-за березы боярина разом поклонились в пояс. Кто-то даже на колени бросился, завыл:
– Благодарствуем, батюшка! От лиходеев нас всех упас!
Тут и мужики – смерды опятовские – подоспели, тоже благодарили, кланялись.
– Ладно, ладно, – усаживаясь в седло, смущенно отмахнулся Павел. – Пора и в обратный путь – похоронить убитых, да пленников допросить. Не забыли про пленных-то?
– Не, батюшко, не забыли. Двух оглоедов имали!
«Оглоедов» допросили быстро, уже вечером, когда, перевязав раненых и похоронив убитых врагов, вернулись с победою на усадьбу. Решив и тут не пускать дело на самотек, Ремезов организовал процедуру допроса по всем правилам, обставив приспособленный под «пыточную» сарай в стиле маркиза де Сада и застенков гестапо. Особую роль играл голый по пояс Окулко-кат, в красном глухом капюшоне с вырезами для глаз, с окровавленными по локоть руками – в деревне как раз забили кабанчика, помянуть павших. На стенах сарая в веселом беспорядке висели кнуты, розги, ошейники и другие орудия пыток, в углу же заманчиво горела жаровня. Вообще-то, это был не просто сарай, а рига – молотильня с печкой для сушки зерна. Антураж, конечно, выглядел несколько опереточно и, честно сказать, не более страшно, нежели фильмы «Пятница, 13-е» или «Восстание живых мертвецов». Ну, это Ремезову было не страшно, а даже смешно, что же касаемо пленных, то тот парень, которого ввели в «пыточную» первым, тут же и обмочился со страху, едва только глянул вокруг.
– Говори! – поморщившись, зловеще прищурился Павел. – Или, может, сперва с тебя кожу снять? Давай-ка, Окулко, займись.
Кат с готовностью потер ладони, от чего пленник – совсем еще молодой парень с глуповатым круглым лицом и хлюпающим носом – пришел в самый натуральный ужас и, упав на колени, заверещал:
– Не надо кожу… Не губите, батюшки! Все, все расскажу, все, я ж по случайности тут попался, не своею корыстью, но злою боярскою волей.
– Что за боярин твой? – грозно воспросил Ремезов.
– Господине Онфиме Телятыч, с усадьбы, что за болотом, у реки…
– Знаю я, где Телятникова усадьба, – Павел недобро хмыкнул. – Почто ж он, злодей, разбойничать людишек своих послал?
Пленник скривился, с опаской поглядывая на поигрывающего кнутом ката:
– Не, батюшко, не своих людишек – пришлых. В Ростиславле на базаре татей нанял.
– А ты-то как с ними?
– А я-то, кормилец – изгой. Ни для боярина, ни для людей его никогда своим не был. Просто на дворе его жил, в пастухах, да на полях копошился.
– Что ж в холопы-то тебя не поверстал твой боярин?
– Да язм на глаза ему давненько не попадался, – парень неожиданно вздохнул. – А вот нынче угораздило!
Павел невольно хмыкнул:
Поделиться книгой: