Коготь и цепь

Видарна замолчал: Бансабира, чуть подняв брови, перевела на него взгляд, имея до того недоуменное лицо, будто вообще только сейчас обнаружила среди собравшихся этого Видарну и теперь отчаянно интересовалась, кто его сюда позвал. Тот, впрочем, окончательно растерялся и тоже, кажется, забыл, зачем явился в шатер.

Проследив этот взгляд, Гистасп отвел глаза: не хихикнуть бы прилюдно.

– Мы имеем в виду, – подключился Отан, видя, что Видарна почему-то прижух, – что все-таки стоит написать тану Ниитасу о кончине тана Сабира. Это будет намного правильнее и к тому же благодарней по отношению к вашему отцу.

Лицо Бансабиры вытянулось настолько, насколько она вообще могла позволить себе проявлять изумление. Похоже, пререкания с командующими в ее собственном лагере завершились слишком давно, чтобы сейчас ей оставаться бесстрастной. Командиры второго и третьего подразделений тоже с пониманием переглянулись. Гобрий принял чрезвычайно самодовольный горделивый вид, а из его единственного глаза светилось непомерное чувство собственного превосходства. Гистасп и вовсе в открытую откинулся на спинку походного стула и ехидно оскалился. Даже самым невнимательным становилась очевидна солидарность этих двух: уж кто в свое потратил кучу времени и сил, пытаясь переспорить Маленькую таншу! Да только она все равно все делала по-своему, прослыв Матерью лагерей.

Танша между тем повела головой, будто привыкая к мысли, что это опять будет доставлять неудобства некоторое время, и сказала:

– Видарна, сделай как велено.

– Госпожа, я…

Бану коротко глянула, и тот подавился словом, которого не успел произнести.

– Тану! – вновь раздался из-за полога голос Дана. Тон существенно отличался от прежнего. – У нас гость.

Бансабира тихонько скрипнула зубами. Что еще?

– Гистасп, подмени меня.

Тот кивнул, Бану вышла из шатра. Неподалеку замерло с десяток всадников. У одного в руках был штандарт с черным знаменем, у другого – белый флаг. Впереди всех сидел молодой широколобый брюнет в черной кожаной куртке. Небольшие карие глаза заинтересованно смотрели на Бансабиру с остроскулого гладковыбритого лица, сужающегося к подбородку, как наконечник копья. Мужчина, кивнув какой-то собственной мысли, остановил лошадь и спешился.

– Тан Дайхатт, – не то предположила, не то определила Бансабира.

– Тану Яввуз… – Дайхатт вновь кивнул, четким движением стянул длинные перчатки и протянул женщине руку. Бану вложила ладонь для рукопожатия, но моложавый тан проявил галантность, мимолетно прислонив оголенные пальцы к губам. Отстранился и оглядел Бану с головы до ног. – Вы не совсем такая, какой я вас представлял.

Словно по команде спешились сопровождающие тана и поклонились.

– О, у вас был для этого повод? – осведомилась танша, отнимая руку.

– Он был и есть у всей страны с некоторых пор. Не хочу задеть ваших чувств, но до меня дошли слухи о тане Сабире. Это правда?

Плохие вести расходятся не просто быстро – они разлетаются со скоростью молнии, настигающей воина в доспехах на вершине горы. Бансабира, едва не скрипнув зубами, кивнула – да, Сабир Свирепый, объявив о выходе из войны, не протянул и месяца, пал нелепой смертью на охоте. Предначертание, не иначе.

– Примите мои соболезнования, – не особо убедительно произнес тан, мгновенно меняясь в лице. Бансабира отчетливо уловила деловитость, какой могли похвастаться лучшие купцы в торговом квартале Храма Даг. – Раз уж теперь вы возглавляете дом Яввуз, не уделите пару минут?

– Только пару. Мы уже выдвигаемся. Но если сдадите оружие Дану, я пройдусь с вами, – решила тану. Дайхатт подчинился без колебаний.

Несмотря на то что лицо тана – открытое, выточенное – имело несколько сосредоточенное выражение, Бансабира мгновенно отнесла его к улыбчивым людям. Однако ничего общего с неугасимой радостью, граничащей с глупостью, в Дайхатте не было. Такие обычно хорошо знают, что им нужно.

Под недовольными взглядами сторонников, которые еще совсем недавно сходились в открытых боях, Бану и Дайхатт, беседуя, прошлись вокруг шатров. Сопроводители Дайхатта, застывшие, где стояли, молча держали под уздцы коней; солдаты Бану стерегли парламентеров.

– Вам, полагаю, теперь не до собрания в Гавани Теней?

– Очевидно так.

Дайхатт покосился на собеседницу: суженные зеленые глаза, напряженные надбровные дуги, узкая полоска сжатых бесцветных губ, но – никакого интереса к происходящему. Не потому что Мать лагерей имеет убитый горем вид, скорее наоборот: озадаченный, обремененный неисчислимым количеством дел. Мужчине даже понравилось – пожалуй, есть шанс найти общий язык и договориться, несмотря на их трудное «общее прошлое».

– Вы отослали письма танам, сообщая, что имеете некие доказательства причастности к бедам последних лет правящей семьи. Можете поделиться чем-то?

Бансабира качнула головой:

– Простая уловка, чтобы покончить с войной. Я подумала, что, если таны найдут причину съехаться для переговоров в присутствии рамана и раману, смогут достичь соглашения. Пусть не все, но стоит заключить перемирие хотя бы семерым, и остальные притихнут.

Дайхатт слушал внимательно, быстро прикидывая в уме: Яввузы обозначили свою позицию, а с ними, надо полагать, мирный путь выберут и Каамалы с Маатхасами. Иден Ниитас тоже наверняка поддержит внучку. Разбитые наголову Ююлы и Наадалы латают собственные дыры уже не первый день, и новых им даром не надо. Уже шестеро.

Аамут, если донесения Дайхатта не врали, отхватил от Матери лагерей самую страшную оплеуху и хотя бы для виду первое время точно будет держаться неконфликтных отношений. Да и раману наверняка поставит отца, тана Тахива, в пример, чтобы показать, что всех событий Бойни Двенадцати Красок можно было избежать, если бы таны с самого начала не поддавались на провокации. Тахив, без сомнения, поддержит дочь, обязанностью которой сейчас является во что бы то ни стало примирить «защитников» страны. Итого – даже без него, Дайхатта, сторонников мира семеро, если и он поддержит сложившуюся ситуацию, надежда Маленькой танши оправдается.

Он поддержит, потому что этого требовало прошлое, в котором погибло множество его родственников; истерзанное усталостью и потерями настоящее; будущее, которое предстояло построить. И первый кирпич был здесь, у шатра тана Яввуза. Хорошо, что Старый Волк помер, – с девчонкой договориться будет легче, она молодая совсем и неопытная в таких делах.

– В любом случае, – продолжала Бансабира, – раманы обладают достаточной властью, а все нынешние таны – достаточной слабостью. Всем просто нужен пинок, чтобы заткнуться. Если получится, попробуйте отхватить себе куш в общей дележке. Мне, как вы верно заметили, уже не до этого.

– Все, чего хотел мой отец, он отбил у Луатаров. Мне большего не надо. – Мужчина потер подбородок, будто подчеркивая его узость, и многозначительно поглядел на Бану. Зрачок тана расползался, несмотря на ранний час. Бансабира с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть: что-то недоброе в этом взгляде, как ни крути.

И тут же, отследив собственные чувства, Бану мысленно усмехнулась: неужели нервы ее настолько расшатаны, что подобная мелочь смогла взбаламутить внутреннее равновесие? Надо поскорее добраться до дома, захоронить отца и осознать, что к чему.

– Во всяком случае, сейчас, – твердо закончил Дайхатт, и Бану даже не вспомнила, что мужчина говорил до этого. Выдохнув, Бансабира решила как-то переменить тему и не нашла ничего лучше, чем напомнить о ситуации.

– Одна из наставниц храма, где я выросла, как-то сказала, что природой устроено так, чтобы дети хоронили родителей. Должна сказать, весьма мерзкая истина. Хотя, конечно, справедливости ради, и ваш отец, и мой скончались по совсем другим причинам. И, учитывая, что именно Сабир Свирепый убил вашего предшественника, думаю, соболезнования будут двусмысленны.

– Пожалуй, – отозвался Дайхатт, вздохнув так, что приопустились уголки губ. Но продолжил так, что было ясно: Бансабиру он не упрекает ни в чем и ни в чем не видит повода для встречного упрека за смерть Ванбира и двух его сыновей в Черных землях. – Войска Сабира Свирепого перебили многих моих родственников.

– А ваши родственники перебили моих. Дайхатты, бесспорно, были для отца самым тяжелым противником, – заметила Бансабира. На взгляд окружения, которого в прогулке вновь достигли таны, слишком уж спокойно заметила.

«Тоже мне похвала», – подумал Раду, слушая голоса возвращающихся танов.

– Поэтому, думаю, в наших силах положить этому конец. В конце концов, мы с вами вряд ли выбирали себе этот путь. – Дайхатт остановился, развернувшись к Бану, и склонил голову. – Спасибо, что уделили время, тану Яввуз. Я пришлю в Пурпурный дом останки ахтаната Ванбира и его сыновей, чтобы вы могли подобающе их захоронить.

Мужчина протянул ей руку для пожатия и на этот раз ограничился именно им. Бансабира с достоинством кивнула.

– Я питаю симпатию к людям, которые умеют, приняв решение, не оглядываться на то, что было прежде, – равнодушно отозвалась Мать лагерей, сжав пальцы в ответ.

Еще раз высказав соболезнование, Дайхатт ободряюще улыбнулся и поднялся в седло. Его приближенные последовали примеру. Бану тоже времени не теряла: Лигдам подал ей кожаные перчатки.

– Да, госпожа, – позвал Дайхатт из седла. – У меня хорошие отношения с Каамалами.

Конечно, мысленно поморщилась Бану: кровная тетка Дайхатта приходилась бы ей свекровью, доживи до минувшего замужества Бансабиры.

– Тем не менее, – продолжал мужчина, – за следующий год я намерен укрепить их еще больше. Что касается моего положения в южных землях, оно широко известно. Благослови Иллана и Акаб!

Дайхатт тронул коня. Бансабира улыбнулась, поправив волосы, и еще несколько минут смотрела Черному защитнику вслед, бесконтрольно сжимая кулаки так, что, казалось, напряженные фаланги вот-вот прорежут белую кожу.

– И что он имел в виду? – подал голос Русса, подходя к сестре из-за спины. Он положил Бансабире руку на плечо, и та вздрогнула. Совсем незаметно – только Русса почувствовал это по сжавшимся, как моллюск на берегу Великого моря, мышцам.

– Что отец был прав.

Губы Бану вытянулись в линию – тонкую, почти прямую, как росчерк пера от твердой руки, – когда она вспомнила разговор со Свирепым в день рождения Маатхаса на берегу Бенры. Она не ошиблась, у нее и впрямь есть украшение, что привлекает мужчин сильнее, чем нектар пчел.

– Выступаем, – скомандовала тану, справившись с эмоциями и игнорируя некоторые вопросительные взгляды. Гистасп махнул рукой, чтобы дали сигнал. – Закрепите носилки отца, и побыстрее.

Женщина прошла вперед к Валу, что уже подвел ее лошадь, и с несколько чрезмерной даже для себя ловкостью вскочила в седло. Командиры вокруг засуетились, будто только сейчас осознали всю серьезность настроя молодой танши. Отан поспешно заозирался в поисках коня, а не найдя, начал голосить, выискивая оруженосца. Дан и Серт мгновенно дали знак трубить сигнал, чтобы построить подразделение. Охрана и подоспевшие каптенармусы занимались тем, что определяли тело Сабира в повозку. Русса наскоро переговаривался с каким-то воином из «меднотелых», имени которого Бану не знала и, честно сказать, пока не хотела знать. Только Гистасп уже сидел верхом, тайно поглядывая на таншу и не задавая вопросов. А чего спрашивать, думал командир, нет-нет да и подмечая недоверчивые, вопросительные, непонимающие взгляды соратников. И так ведь все ясно, и так бело как день, хотя тело Сабира Свирепого вряд ли успело полностью остыть.

Гобрий искренне, не скрываясь, таращился на Гистаспа, да и некоторые другие офицеры тоже подмечали: нельзя так откровенно глазеть на госпожу. Гистасп в ответ брал пример с тану Яввуз, нисколько не придавая значения происходящему.

– И что это было? – спросил Дайхатта один из самых ближайших сподвижников – правая рука и один из лучших лучников Черного танаара. – Что за намеки на прощанье?

Делегация парламентеров уже воссоединилась с войском и теперь двигалась к Гавани Теней трактом, которым прежде проходила Бану. Дайхатт и его друг шли впереди других, чуть поодаль держались полководцы и родня тана.

– Задел на будущее. – В лице Дайхатта больше не было никаких улыбчивых или дружелюбно-вежливых проявлений. Лишь сосредоточенность.

– Хм, – отозвался Атти, друг Дайхатта, вскинув брови. – Пояснишь?

– Что тут пояснять? Через год Бансабира Яввуз будет самой желанной невестой в стране: единоличная хозяйка крупнейшего танаара страны с впечатляющей армией и деньгами, плодовитая, как доказывает имеющийся у нее ребенок, молодая. Как только весть об ее вступлении в права защитницы разойдется, все таны накинутся на девчонку как беркуты. Правда, пока ее сдерживает двойной траур по мужу и отцу, и последний продлится еще год, но это не такой уж большой срок.

– И ко всему, как выяснилось сегодня, она вовсе не страшная и не кошмарная, как говорят. Высокая, – зачем-то прибавил в конце молодой мужчина.

Дайхатт согласился:

– И умная. А значит, прекрасно все понимает и не станет вступать в брак с тем, кто имеет проблемы в отношениях с ее союзниками. За этот год надо сделать сверх своих возможностей в этом направлении, раз уж удалось первым засвидетельствовать почтение Матери лагерей.

Собеседник покосился на Дайхатта:

– Уверен, что овчинка достойна выделки?

– Больше тридцати тысяч копий, бескрайние просторы, едва ли не лучшая военная академия, опытное командование, не говоря о том, что мой пасынок будет в числе первых претендентов на танское кресло Каамала. – Подытожив перечень предвкушаемых побед, Дайхатт самодовольно улыбнулся. – Я, Атти, знаешь ли, тоже не дурак. Конечно, я уверен. Надо предельно быстро договориться о мирных отношениях с Каамалом и особенно с Ниитасами.

– Я слышал, Иден Ниитас обладает непростым характером, – прокомментировал Атти решимость Дайхатта.

– И железными нервами, – согласился тан. – Мой отец любил повторять, что Иден – самый злобный старикашка в нашей стране. Думаю, его надо проведать первым.

– Только как? Иден ведь объявил, что до тех пор, пока не закончится Бойня Двенадцати Красок, любой, кто пересечет границу его танаара, будет воспринят как враг, которого следует уничтожить.

– Значит, перво-наперво поедем в Гавань Теней и кинем свой грош в общий котел перемирия. Новые жертвы ничего не дадут, боевые действия зашли в тупик. У всех еще полно обид и претензий, но те из танов, что не являются идиотами, должны понимать, что сейчас не время их предъявлять. Нужна большая передышка, время, надежные тылы и хорошие планы.

– А что делать с теми, которые все же больше идиоты, чем нет? – хмыкнув, поинтересовался Атти.

– А они не представляют угрозы.

Атти ничего не ответил на заносчивый выпад друга. Последний вдруг самодовольно рыкнул, выкрикнул:

– Давай-ка проветримся! – и с силой подстегнул коня.

У всех еще полно обид и претензий, но те из танов, кто не является дураком, должны понимать, что сейчас не время их предъявлять. Нужна передышка, надежные тылы и хороший план. А прежде всего надо закончить то, что начал отец, думала Бану, ритмично покачиваясь в седле. И просто отдохнуть. Переступить родной порог, вдохнуть родной воздух, услышать лай танаарских псов не из передвижных псарен, а просто так, оттого что это пушистое зверье путается под ногами.

Надо каким-нибудь мистическим чудом найти силы жить.

Глава 2

Королева Гвендиор откинулась на подушки повозки. Осталось не больше получаса пути. Несмотря на то что владения Клиона Хорнтелла являлись самым близко расположенным к столице герцогством, дорога до него в повозке занимала почти четыре дня.

Четыре дня назад, в ночь, гонец доставил письмо от царя Западного Орса Алая. Он предлагал перво-наперво скрепить их уговор браком. Ну что ж, Гвен была к этому готова. Решение нашлось моментально – среди дам Иландара имелась такая, что по всем параметрам подходила на роль: достаточно знатна, юна и очень набожна. Остальное приложится. Потому, отправив Изотту за снедью для гонца и дав тому отоспаться несколько часов, королева написала положительный ответ. Бог ей в помощь.

Дорога осталась позади. Повозка остановилась, один из слуг помог королеве сойти. Герцогская родня уже замерла в поклоне.

– Ваше величество… – Клион Хорнтелл, отец четырех законных детей и двух бастардов, поцеловал протянутую ему руку и поднялся. Вслед за ним выпрямились его домочадцы. – Добро пожаловать в Хорнтелл, замок на излучине.

Гвендиор старалась не показывать, но в душе страшно завидовала Хорнтеллам: они до сих пор выглядели счастливыми в браке, их замок имел мало общего с шумной смрадной столицей и был окружен кольцом густого леса в самой излучине Тарса, у них были дочери. У Гвендиор был только венец, и он никогда – ни теперь, ни прежде – не приносил и тени радости. Только непоколебимую, озлобленную гордость, которая от непонимания и обид становилась еще невыносимее.

Королева, не улыбнувшись, обратилась к супруге Клиона требовательным взглядом.

– Моя королева, – присела та. – Рады принимать вас. Это большая честь.

– Рада встрече, Гета.

Чета Клиона и Геты Хорнтелл по всем меркам выглядела образцовой. Герцог, примерный отец семейства, всегда был верен законам чести, служил стране, оберегал семью, любил жену и детей, карал преступников и помогал немощным. Клион одинаково хорошо относился к сторонникам Богини и Бога, ибо сам некогда был язычником, зачавшим в ночах Нэлейма с Неллой Сирин одного из сыновей – Тиранта. Только с рождением младшей из дочерей он обратился к Христу, поддаваясь скорее веянию в обществе, нежели велению сердца. Несмотря на трудную и извилистую жизнь, Клион Хорнтелл выглядел ровно на свои пятьдесят четыре года – ни днем меньше или больше.

Гета Хорнтелл была не намного моложе супруга и принадлежала к тому типу женщин, которые и в возрасте остаются хороши. Трудно сказать, разделяла ли герцогиня религиозные убеждения мужа изначально или приобщилась со временем. Так или иначе, с обоюдного согласия Хорнтеллы отдали дань каждому из божеств Иландара: старшую дочь Айхас когда-то отправили на Ангорат, к младшей в качестве учителя приставили священника. Кто знает, может, им удастся донести до людей, что не так уж и важно для мира в отношениях верить в одно и то же?

Клион наскоро представил семью:

– Надеюсь, вы помните наших сыновей, Клеоса и Клиама.

– Ваше величество, – раздалось вместо приветствия.

– Наша младшая дочь Ахиль.

– Моя королева. – Девочка шустро присела.

Гвен кивнула.

– И мой племянник Аксель.

– Ваша милость, – поклонился тот.

Гвендиор еще раз обвела взглядом собравшихся. Не нужно быть жрицей, чтобы понять, что они родственники, хмыкнула королева мысленно: все унаследовали немного неровный нос с широкой переносицей и буйные светлые кудри Хорнтеллов. Отличалась только девчонка. Гвен остановилась строго напротив и бесцеремонно вцепилась в нее глазами.

Ахиль, ни дать ни взять, была хорошенькой. Чуть ниже среднего, ладная, с густыми волосами необычного цвета: каштан и яркая позолота боролись в копне, словно медведь и лев. Небольшие кругловатые синие глаза – куда ярче и темнее, чем у отца и братьев, – смотрели с лица, с которого еще не сошла до конца детская одутловатость.

– Помнится, Клион, у вас было две дочери, – хмуро спросила королева, все еще разглядывая Ахиль с критической оценкой. Девушка уже залилась краской.

– Вы правы.

– И старшая по-прежнему в том проклятом месте?