Помоги проекту - поделись книгой:
Венчальные песни
Пропел буйный ветер
Да ворон зловещий;
На страже стояли
Утесы да бездны,
Постель постилали
Любовь да свобода
и т. д.
Эта песня Тимофеева была чрезвычайно популярна в демократических кругах русского общества в течение всего XIX в. (ср.: Мамин-Сибиряк Д. Н. Падающие звезды, гл. 31). Считается, что "Свадьба" и более ранняя и тематически близкая к ней "Русская разбойничья песня" (1827) С. П. Шевырева восходят к подлинной русской народной песне, хотя обе эти обработки "выполнены в разном стилистическом ключе" (см. сб.: Поэты 1820-1830-х годов, т. II, Л., 1972, с. 752-753). Тем не менее дополнительным источником, из которого Тимофеев почерпнул краски для своей "Свадьбы", мог быть эпизод обручения Иммали с Мельмотом на пустынном острове Индийского океана А. В. Тимофееву этот эпизод был известен по русскому переводу 1833 г. (ч. IV, гл. VI, с. 137-158). В песне Тимофеева дается тот же пейзаж, что и у Метьюрина:
Всю ночь бушевали
Гроза и ненастье,
Всю ночь пировали
Земля с небесами,
Гостей угощали
Багровые тучи.
Леса и дубравы
С похмелья свалились,
Гроза веселилась
До позднего утра.
Ср. в русском переводе "Мельмота Скитальца" 1833 г.: "Тучи становились час от часу темнее и подобно грозному ополчению, соединяющему в одну массу свои силы, казалось, готовились к борьбе с лучами света, блиставшими еще местами на небе. Только одна широкая темно-красная полоса обагряла небосклон. Рев волн приметно усиливался, магниферовое дерево дрожало в самом корне своем, и длинные ветви оного, вросшие в землю, ломались с треском. Одним словом, природа борением всех стихий своих возвещала сынам своим несомненную, великую опасность" (с. 137). В бурю и ненастье Мельмот восклицает, обращаясь к Иммали: "Быть так! Прb раскатах грома, обручаюсь я с тобою, невеста злополучия! Ты будешь моею вечно! Приближься, повтори клятвы наши на алтаре колеблющейся природы. Небесные молнии будут нашими праздничными светочами и проклятие вселенной нашим брачным благословением... Приди, и пусть мрачная ночь будет свидетельницею нашего достопамятного и вечного союза!" (с. 156) и т. д.}
Можно было бы назвать еще целый ряд других повестей, появившихся в русской печати 30-40-х годов, в которых то явственнее, то приглушеннее звучат мотивы, связывающие их с "Мельмотом Скитальцем". В позднем дневнике декабриста В. К. Кюхельбекера (от 29 ноября 1833 г.) есть запись о впечатлении, которое он получил от чтения старой повести, напечатанной в "Сыне отечества" - "Вильгельмина, или Побежденный предрассудок": "...в ней много недостатков, особенно в начертании характеров, но главная мысль очень хороша: Мельмот, Вампир, Чайльд-Гарольд - в Пошехонье" {Кюхельбекер В. К. Дневник. Л., 1929, с. 152. Анонимная повесть, о которой идет речь, переведена с немецкого В. Владиславлевым и напечатана в "Сыне отечества" (1825, ч. 100, ЭЭ V, VII, VIII). Действие ее происходит в провинциальном немецком городке в 1813-1814 гг.}. Сошлемся также на повесть М. С. Жуковой "Черный демон" (1839), о которой доброжелательно отозвался Белинский, говоря, что в ней изображена "внутренняя борьба души, в которой безотчетные, пылкие впечатления юного чувства удерживаются и охлаждаются сомневающейся мыслью" {Утренняя заря. Альманах на 1840 год, изд. В. Владиславлевым. СПб., 1840, с. 124-177; Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. XIII, с. 43.}, на роман Ф. В. Булгарина "Памятные записки Чухина", в котором, между прочим, рассказана (в гл. XII, озаглавленной "Великий муж будущего века") история петербургского доктора Виталиса. После многих приключений в разных странах и долговременных изысканий и опытов этот доктор находит наконец "средство продлить жизнь на несколько столетий и делать золото и драгоценные камни как пряники", но Виталис - алхимик-филантроп, делающий свои открытия ради будущего благоденствия человечества {Булгарин Ф. В. Полн. собр. соч., т. III. СПб., 1843, с. 78-122.}. В небольшом рассказе Петра Медведовского "Повесть без названия" снова идет речь о петербургском музыканте и любителе искусства, который заключает договор с дьяволом, но вскоре расторгает его и лишается рассудка {Медведовский П. Повесть без названия. - В кн.: Новогодник. Собрание сочинений в прозе и стихах современных русских писателей, изд. Н. Кукольником. СПб. 1839, с. 385-413. П. Медведовский псевдоним П. И. Юркевича, сотрудника "Севервой пчелы", близкого к Булгарину и Гречу.}.
Напомним, наконец, что героиня повести А. В. Дружинина "Лола Монтес" (1847) в одном из эпизодов читает "Мельмота Скитальца" в бессонную ночь. "То был второй том Матьюринова романа "Melmoth the Wanderer", - рассказывает сама героиня. - Книжка эта начиналась какими-то нелепыми ужасами, но мало-помалу я зачиталась ею. Там шел рассказ молодого испанца, которого родители засадили против воли в монастырь, чтоб передать все имение младшему его брату. Ребенок не хотел покориться правилам келейной жизни, страшно боролся с усилиями старых монахов, ненавидел их... Он был благочестив, как все испанцы: благочестие его пропало, вся вера исчезла из его души, дика казалась ему блестящая, залитая золотом церковь, стройные молитвы святых отцов казались ему и чужды, и враждебны". Мы привели эту цитату для того, чтобы засвидетельствовать, что еще в конце 40-х годов Дружинин хорошо помнил содержание "Мельмота Скитальца" и попытался представить себе, что в этом романе могла понять испанская авантюристка. Правда, от имени своей героини Дружинин свидетельствует, что она не дочитала роман Метьюрина: "История Монсады становилась все пошлее и пошлее, на сцену явился злой дух, а так как я не верю злым духам, то и бросила книгу" {Дружинин А. В. Собр. соч., т. I, с. 76-77, 80-81.}.
После Пушкина тема демона в русской лирической поэзии повторялась множество раз в течение нескольких десятилетий; она быстро стала банальной, потому что в ее разработке принимали участие не только виднейшие, но и заурядные русские писатели этого времени. На рубеже 20-х и 30-х годов демон обычно представлялся поэтам чаще всего враждебной силой, язвительным скептиком, искусителем, т. е. наделен был типическими "мельмотическими" чертами. Таким изображен он, например, в двух стихотворениях В. Г. Теплякова - "Два ангела" и "Аюбовь и ненависть"; в последнем мы находим строки о человеке, надевающем на себя дьявольскую личину, которой он пугает свою возлюбленную:
... Твой ум, твою красу, как злобный демон,
Тогда оледеню своей усмешки ядом,
В толпе поклонников замрет душа твоя,
Насквозь пронзенная моим палящим взглядом,
Тебя в минуты сна мой хохот ужаснет... {*}
{* Тепляков В. Стихотворения. СПб., 1836, с. 137.}
В стихотворении К. А. Петерсона "К демону" лирический герой ведет с воображаемым духом зла откровенный диалог:
Злобный демон, что ты бродишь
И бормочешь про себя?
Ты собою страх наводишь,
Окаянный, на меня!
Иль ты думаешь, что, грешный,
Упаду я пред тобой,
И за счастье, мня, поспешный,
Поплачусь тебе душой? {*}
{* Сын отечества, 1834, т. XLVI, Э 48; с. 289-290. Ср. ироническое отношение к демону в безвкусном стихотворении А. Ф. Тимофеева "Хандра" (Опыты, ч. I. СПб., 1837, с. 279-281), начинающемся стихами:
Искуси меня, мой демон
Соблазни-ко как-нибудь...}
В большом стихотворении, озаглавленном "Демон разрушитель" (1829), Колачевский хочет уверить читателей в реальности существования демона как могущественной силы зла на земле:
Есть в мире Демон: пусть мечтой
Его считают; но ничто
Не избежит когтей нависших
Над обреченной жертвой им.
Он и властителей и нищих,
Кровавой лютостью томим
Равно разит, - едва захочет,
Разит и падшим вслед хохочет... {*}
{* Галатея, 1829, ч. VII, Э 36, с. 257-258.}
Стихотворение Э. Мещерского посвящено демоническому человеку, спасаемому ангельской кротостью и смиренной чистотой любимой им молодой женщины ("К молодой девушке", 1832). Герой патетически восклицает, дав подробную характеристику всех демонических черт своего характера:
Скажи, ужель мои объятья
Не облили тебя огнем.
Ужель мое клеймо проклятья
Не блещет на челе твоем?
О боже, чудо совершилось,
Ты мне открыла рая дверь,
Дитя! Ты ангелом осталась,
И я - не демон уж теперь {*}.
{* Новогодник. Собрание сочинений в прозе и стихах, современных русских писателей, изд. Н. Кукольником. СПб., 1839, с. 93-95. Ср.: Литературное наследство, т. 31-32. М., 1937, с. 403-404.}
В стихотворениях Д. Ю. Струйского (Трилунного) "Демон" (1837) {Сын Отечества, 1837, Э 17, с. 6.}, А. А. Шишкова "Демон" {Поэты 1820-1830-х годов, т. I. Л., 1972, с. 427, 753.} и ряде других приводятся философско-этические размышления, волнующие человека, пытающегося выработать свое отношение к окружающему его миру и обществу людей. Все эти романтические образы повторяются в разных вариантах и репликах, традиция которых постепенно вживается в новую поэтическую систему - реалистическую, давая новые поэтические образы, с чертами, отличающимися от прежних штампов. Напомним здесь хотя бы демонов у Полежаева, Баратынского, Я. П. Полонского ("К Демону", 1844) и Н. Огарева, Аполлона Григорьева, Н. Ф. Щербины, Н. А. Некрасова {См. статьи: Нольман М. А. От "Демона" Пушкина к "Демону" Некрасова. - В кн.: К истории русского романтизма. М., 1973, с. 386-418; Зимина А. Н. Стихотворение Н. А. Некрасова "Демону". - В кн.: Проблемы реализма в русской литературе. Свердловск, 1963, с. 40-53; Loghinovski E. Din problemele tipologiei romantismului (Demonal in poezia rusa a anilor 1820-1830). - Analele Universilatii Bucuresti, N 1, 1971, p. 87-100.} и др.
Среди многочисленных произведений о демонах в русской поэзии первой половины XIX в. одинокой и недоступной вершиной возвышается поэма Лермонтова "Демон", в которой образ ее главного героя получил проникновенное поэтическое воплощение и глубокий философский смысл. Сопоставление этой поэмы с "Мельмотом Скитальцем" производилось неоднократно, но всегда попутно, вскользь и без надлежащей тщательности и осторожности. Отметим прежде всего, что знакомство Лермонтова с тем или иным текстом "Мельмота Скитальца" едва ли может подлежать сомнению: поэт сам упомянул роман Метьюрина в черновом предисловии к "Герою нашего времени" (из окончательного текста нижеследующая фраза была исключена): "Если вы верили существованию Мельмота, Вампира и других, - отчего вы не верите в действительность Печорина?". Впрочем, это свидетельство не дает нам возможности судить ни о времени первого знакомства Лермонтова с романом Метьюрина, ни о том, в каком издании (и переводе) он прочел его. Естественно предположить, что Лермонтов обратил внимание на русское издание "Мельмота" 1833 г., но это не исключает того, что он и до этого времени мог знать один из французских переводов романа, а с помощью своего английского учителя, Винсона, - и его английский оригинал. Во всяком случае, следы воздействия романа Метьюрина можно встретить еще в ранних произведениях Лермонтова, написанных в начале 1830-х годов.
Поэма Лермонтова "Исповедь" (1830), представляющая собою ранний вариант "Мцыри", хотя и обнаруживает давно отмеченное сходство с "Гяуром" Байрона, но многими своими особенностями, быть может, восходит и к Метьюрину. Действие поэмы происходит в Испании, она отличается подчеркнутым антиклерикальным характером. Страстная исповедь монаха в мадридской тюрьме "бесчувственному старику"-настоятелю, упорство монаха в открытии тайны и т. д. - все эти подробности могли быть внушены молодому Лермонтову "Рассказом испанца" из "Мельмота Скитальца".
Отметим также, что грузинка Тамара лишь в четвертой редакции "Демона" заменила прежнюю героиню - монахиню-испанку, появлявшуюся во всех предшествующих редакциях поэмы. Один из рисунков Лермонтова изображает эту героиню - католическую монахиню в окне испанского монастыря, расположенного на берегу моря. "Тогда, - пишет по этому поводу биограф Лермонтова П. А. Висковатов, - фантазия поэта была занята Испанией; он рисовал ее с бурными страстями, убийствами, казнями и ужасами таинственной инквизиции" {Русская старина, 1887, Э 10, с. 119. Этот "сугубый интерес к Испании поддерживался в нем и семейным преданием о происхождении Лермонтовых от испанского герцога Лермы, который во время борьбы с маврами должен был бежать из Испании в Шотландию" (там же, с. 119). Ср.: Елеонский С. Ф. Изучение творческой истории художественных произведений. М., 1962, с. 95-96, 143.}. В связи с этим можно вспомнить здесь драму Лермонтова "Испанцы" (1830), в которой отдельные сцены в свою очередь имеют известные аналогии с тем же "Рассказом испанца" в "Мельмоте".
Некоторые мотивы, встречающиеся у Метьюрина, могли попадать в произведения Лермонтова через посредствующие литературные звенья, а не прямо из "Мельмота". Таков, например, мотив "оживающего портрета", возникший у Лермонтова, может быть, через посредство гоголевской повести {Дюшен Э. Поэзия Лермонтова в ее отношении к русской и западноевропейской литературам. Казань, 1914, с. 25-26. Этот портрет перенесен Лермонтовым в его незаконченную повесть "Штосе. (У графа В.)". Ср.: Семенов Л. П. Лермонтов и Л. Толстой. М., 1914, с. 384-388; Нейман Б. В. Фантастическая повесть Лермонтова. - Научные доклады высшей школы. Филологические науки, 1967, Э 2, с. 19-24.} и в то же время широко распространенный в романтической западноевропейской беллетристике вообще. Столь же распространенной подробностью портрета были у романтиков обладавшие адским, нестерпимым, неестественным блеском глаза: поэтому трудно было бы считать, что, рассказывая о глазах портрета, висевшего в комнате Печорина ("глаза, устремленные вперед, блистали тем страшным блеском, которым иногда блещут глаза сквозь прорези маски"), Лермонтов вспоминает "нестерпимый" блеск взоров Мельмота {Семенов Л. П. Лермонтов и Л. Толстой, с. 394.}.
Слова Печорина в "Герое нашего времени" о женщине и цветке напомнили исследователям творчества Лермонтова сходные слова, обращенные Мельмотом к Иммали в главе XX: "Мне поручено попирать ногами и мять все цветы, расцветающие как на земле, так и в человеческой душе, гиацинты, сердца и всевозможные подобные им безделки, все, что попадается на моем пути" (ср. далее - авторское пояснение о Мельмоте: "Красота была для него цветком, на который он смотрел с презрением и прикасался к нему для того лишь, чтобы сгубить"). Сходные ситуации представляли и "Демон" {Аналогии между "Демоном" и "Мельмотом Скитальцем" (в особенности в любовной истории Мельмота и Иммали-Исидоры) отмечены многими исследователями, например в книге Л. П. Семенова "Лермонтов и Л. Толстой" (с. 396). Существует также особая статья: "Мельмот Скиталец и Демон", помещенная в сборнике очерков и рассказов А. Н. Емельянова-Коханского "Клеопатра. Великая тень" и т. д. (М., 1897, с. 115-147). Автор этой статьи, второстепенный поэт конца XIX в., претендовавший на близость к русским символистам, но единодушно ими отвергнутый за претенциозность и безвкусие (см. беспощадную характеристику его в письмах В. Я. Брюсова конца 90-х годов в кн.: Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову. М., 1927, с. 21, 24, 29-30), назвал свой очерк о "Демоне" и "Мельмоте Скитальце" "сатирическим, декадентско-философственным и психологическим этюдом" (!); в настоящее время этот "этюд" представляет линь исторический курьез, впрочем, наглядно демонстрирующий, какое впечатление произвел на читателей русский перевод "Мельмота Скитальца" 1894 г.; самый роман Метьюрина назван Емельяновым-Коханским "одним из величайших произведений английской литературы" (с. 130).} и "Герой нашего времени"; в последнем произведении мы читаем о Печорине: "А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она, как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге, авось, кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути" {См.: Мануйлов В. А. Роман М. Ю. Лермонтова "Герой нашего времени". Комментарий. М.-Л., 1966, с. 213-214.}.
Увлеченным читателем "Мельмота Скитальца" был также Ф. М. Достоевский. Интерес к Мельмоту возник у писателя в его юные годы: своим товарищам по Инженерному училищу он горячо рекомендовал читать "мрачного фантастического" Метьюрина {См.: Гроссман Л. Собр. соч., т. II. М., 1928, с. 73 и т. III, с. 32.}. К произведениям Метьюрина Достоевский причислял также изданное в русском переводе в 1834 г. и приписанное его перу произведение Де Квинси "Исповедь англичанина, употреблявшего опиум; соч. Матюрена, автора Мельмота" {Алексеев М. П. Достоевский и книга Де Квинси "Confessions of an Opium Eater". - Ученые записки Одесской высшей школы. Отд. гуманит. - обществ, наук, 1922. т. II, с. 97-102. Эта книга приписана была Метьюрину во Франции: о ней идет речь в романе Бальзака "Тридцатилетняя женщина" (в беседе Жюли д'Эгльмон с ее подругой Луизой) как о произведении Метьюрина.}, столь восхищавшее впоследствии И. С. Тургенева и А. И. Герцена.
Воздействие Метьюрина на творчество Достоевского безусловно было сильным и длительным, хотя попытки проследить конкретные проявления его в отдельных произведениях русского писателя представляются еще недостаточными {Ермилова Л. Я. "Страшная месть" и "Хозяйка". (Этюд из области творчества Гоголя и Достоевского). - В кн.: Вопросы русской литературы. Ученые записки Моск. гос. пед. и-та им. В. И. Ленина, Э 315, 1969, с. 122-123. О "Мельмоте Скитальце" здесь сообщаются очень неточные сведения: роман Метьюрина назван "приключенческим" (!), а сюжет его будто бы сводится к тому, что его герой "всегда присутствует у смертного одра каждого (!) из членов своего рода (!), когда их порочная жизнь создает им пытку агонии, предвещающей будущее возмездие (!)" и т. д.}. Так, были сделаны усилия открыть подобные следы "Мельмота" в повести Достоевского "Хозяйка", осложненные посредствующим воздействием Гоголя, однако злобный смех после совершения преступления или нестерпимый блеск глаз и т. д., как уже отмечалось выше, представляют собою общее место в романтической беллетристике и не могут быть одним из обоснований сходства между Достоевским и Метьюрином {См.: Порошенков Е. И. Язык и стиль повести Ф. М. Достоевского "Хозяйка". - Ученые записки Моск. гос. пед. и-та им. В. И. Ленина, Э 288, 1968, с. 181-200; Чирков Н. М. О стиле Достоевского. М., 1964, с. 102.}. Другие исследователи пытались подметить сходство между ситуациями, которые любил изображать Метьюрин, и теми, к которым чувствовал пристрастие Достоевский: перенапряжение чувств, моральную опустошенность, патологические страсти {Sechkaref V. Ch. R. Maturin "Melmoth the Wanderer" und Dostojevskij. - Zeitschrift fur Slavische Philologie, 1951, Bd. XXI, H. I, S. 99-106. В этой статье отношения Достоевского к Метьюрину обследованы наиболее подробно.}. В этом смысле своего рода предчувствием манеры Достоевского считали историю Вальберга, как она изложена в "Мельмоте Скитальце" во вставной "Повести о семье Гусмана" {Ibid., S. 102.}; подчеркивали также частый у Метьюрина символ "паука", нередкий и у Достоевского в сходных у обоих писателей функциях приложения этого символа к человеческим взаимоотношениям {Sechkaref V. Ch. R. Malurin..., S. 103.}, к Метьюрину у Достоевского возводится даже резкое обличение католицизма {Ibid., S. 103.}.
Однажды, работая над черновыми набросками к роману "Бесы", Достоевский вспомнил Мельмота, когда в его творческом сознании начал складываться образ будущего Ставрогина. В записи Достоевского (где этот герой фигурирует еще под именем "князя") мы читаем: "Слава о нем в городе и везде (еще прежняя, отроческая) как о развратном, безобразном, нагло оскорбляющем человеке . Губернаторша считает его за Мельмота" {Опубликовано впервые Е. Н. Коншиной и Н. И. Игнатовой в кн.: Записные тетради Ф. М. Достоевского. М.-Л., 1935, с. 171, 426; см. также: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в тридцати томах, т. 11, Л., 1974, с. 126; т. 12, с. 343. К сожалению, в обоих случаях сведения о Метьюрине отличаются крайней неточностью: его жизнь продлена на целое десятилетие, он назван "шотландским" (!) писателем, и т. д.}. Из окончательного печатного текста "Бесов" имя Мельмота в конце концов исчезло, и мы не знаем точно, о каких "мельмотических" чертах характера будущего Ставрогина могла здесь идти речь, но показательно все же, что "Мельмота" Метьюрина Достоевский хорошо помнил еще в начале 70-х годов. Некоторые исследователи утверждали, что "Мельмота" Достоевский вспоминал и в последующее десятилетие - вплоть до "Братьев Карамазовых" (1879-1880) и "Речи о Пушкине" (1881).
В "поэмке" Ивана Карамазова о Великом инквизиторе, рассказанной в грязном трактире, давно уже видят одну из вершин философской мысли Достоевского; в легенде затронуты центральные проблемы, волновавшие писателя, а к самому образу Великого инквизитора найдено был множество прототипов и литературных аналогий: вспоминались "Опыты" Монтеня, Вольтер, "Дон Карлос" Шиллера, "Легенда веков" В. Гюго, стихотворение Тютчева, "Каменный гость" Пушкина и т. д. За последнее время к этому перечню прибавился также "Мельмот" Метьюрина {Arban Dominique. Les images formatrices de la legende du Grand Inquisiteur.Cahiers du Sud, 1965, N 383-384, p. 41-42. В статье "Достоевский и Пушкин" Д. Д. Благой не без натяжки пытался объяснить ссылкой на Мельмота ту часть речи ч Достоевского о Пушкине, где идет речь о "русских скитальцах" и родословная которых ведется от Алеко в "Цыганах" Пушкина; см. сб.: Достоевский. Художник и мыслитель. М., 1972, с. 418-419.}. Историки английской литературы в свою очередь недавно провозгласили, что место Мельмота среди выдающихся образов мировой литературы находится между Фаустом и Иваном Карамазовым {Levy, p. 588.}.
Еще в 1849 г. в одной из своих журнальных статей А. В. Дружинин осторожно высказывался в пользу нового издания "Мельмота Скитальца" в полном и хорошо выполненном русском переводе {"Если бы кто-нибудь из наших литераторов вздумал издать на чистой бумаге," в хорошем переводе "Мельмота издание разошлось бы в самое короткое время и понравилось бы многим читателям" (Дружинин А. В. Письма иногороднего подписчика. - Собр. соч., т. VI, с. 112).}. Предложенное им в то время издание не состоялось; его удалось осуществить у нас лишь полстолетия спустя, после того как читательский интерес к этому роману Метьюрина возобновился и на его родине: вслед за лондонским изданием; 1892 г. и по его образцу вышло в свет петербургское издание в новом русском переводе, более полном, чем предшествующее, но все же с рядом ничем не оправданных изъятий многих страниц сравнительно с подлинником {О русском переводе 1894 г. см. ниже, с. 640.}.
Тем не менее, во второй половине XIX в. о Мельмоте не забывали и вспоминали его изредка по разным поводам. Когда Ф. И. Буслаеву, знаменитому русскому филологу, в конце его жизни случайно удалось прочесть "Мельмота Скитальца", то он пришел в восторг и, по воспоминаниям мемуариста, "глубоко сожалел, что не прочел его раньше". "Для теории романа, - говорил Буслаев, мне это была необходимая вещь: по воображению он выше Шекспира, по реализму и глубине им обоим нет равного" {Лебедев В. А. Из жизни Ф. И. Буслаева. Русская старина, 1908, Э 2, с. 301.}. Одно из действующих лиц в очерке И. А. Гончарова "Литературный вечер" (1880) также вспоминает тот же роман Метьюрина среди "хороших романов", читавшихся в России в 30-х годах XIX века {Гончаров И. А. Собр. соч., т. 7. М, 1951, с. 149.}. В качестве нарицательного имени Мельмот Скиталец служил кличкой различных персонажей у русских беллетристов: напомним хотя бы случай, рассказанный в "Мелочах жизни" M. E. Салтыкова-Щедрина {*}.
{* Ашукин Н. С., Ашукина М. Г. Крылатые слова, М, 1955, с. 318-319. Более подробные сведения о популярности "Мельмота Скитальца" и других произведений Метьюрина в русской печати и, в частности, у русских поэтов и прозаиков, собраны в статье: Алексеев М. П. Чарлз Роберт Метьюрин и русская литература, - в сборнике Пушкинского Дома: "От романтизма к реализму. Из истории международных связей русской литературы". Л., "Наука", 1977, с. 3-55. Среди ряда приведенных в этой статье свидетельств о том, что в русских литературных кругах в конце XIX и начале XX вв. "Мельмота Скитальца" хорошо знали и читали, укажем лишь один пример, особенно характерный.
В 1912 г. в Петербурге (в изд. "Цех поэтов") вышел в свет небольшой сборник стихотворений молодой поэтессы Е. Ю. Кузьминой-Караваевой (1891-1945) под заглавием "Скифские черепки". В этом первом и еще довольно незрелом поэтическом сборнике, - получившем критическое осуждение Александра Блока, - опубликовано небольшое стихотворение, никак не соотнесенное с основной темой и заголовком сборника, "Песнь Иммали" (с. 40). Нетрудно заметить, что это стихотворение внушено поэтессе пристальным чтением "Мельмота Скитальца" Метьюрина, хотя имя автора и заглавие произведения этого источника здесь и не названы. Приводим это стихотворение:
Песнь Иммали
Тихая я, тихая Иммали,
Где вы, розы Индии, яркие огни?
В небо пальмы листья подымали
И летели быстрые, сладостные дни.
Я на острове, средь синих волн была единой,
Я жила в душистом тихом гроте,
Пестрые бродили гордые павлины...
А теперь всегда я с мыслью о Мельмоте...
Более подробные данные об этом стихотворении даны в указанной выше статье о Метьюрине и русской литературе (с. 53-55). После ее опубликования до автора этих строк дошло известие, что в Ленинграде, в частном собрании хранится другое, может быть, более позднее произведение той же поэтессы на тему о Мельмоте, но не увидевшее света: это довольно большая поэма (30 машинописных страниц с рукописной правкой автора, эпиграфом поэтессы и с ее подписью). Рукопись принадлежит ныне сестрам Е. А. и А. А. Омельченко, лично знавшим Е. А. Кузьмину-Караваеву и получившим эту поэму непосредственно от ее автора в 1917 году. В момент дарения рукописи поэтесса написала на ней эпиграф, из которого следует, каким могло быть заглавие поэмы: "В полной уверенности, что близко время Мельмоту прилететь и искушать нас одним только большим обещанием, и с сомнением, - неужели никто не согласится быть искушенным". Благодаря любезности Е. А. Омельченко я имел возможность ознакомиться с рукописью поэмы и полагаю, что она будет опубликована как интересный литературный документ начала XX века. В поэме четыре песни; возможно, что это - черновой вариант произведения, еще не вполне отделанный автором. Поэма представляет собой не стихотворный перевод прозаического текста "Мельмота Скитальца", собственно одной его части III книги (гл. XV-XXV) с добавлениями из IV книги и эпилога романа, а вольную композицию на мотивы его основной сюжетной линии, свободную поэтическую импровизацию на тему основной истории Мельмота и Иммали (в поэме: Ималль).
Приводим для примера начало I песни поэмы по указанной рукописи:
На Индийском океане
Остров есть средь волн соленых,
Недоступный в пене вод;
Там, в предутреннем тумане
Дева юная живет.
И иных людей не зная
Средь павлинов у потока,
У подножья низких гор
Жизнь слагалась молодая.
В смерти розы, - знаки срока
Видел только девы взор.
От земли свои печали
К белой башне островной
Привозил в ладьях народ
Поделиться книгой: