Помоги проекту - поделись книгой:
– Борька? Вовка? - спросил он, увидев нас. - Вам чего?
– Батя прислал… - фальшиво залопотал Барбарис, протягивая ведро. - Просил, как обычно…
– Заходи! - заметно приободрился Карасев.
Заперев ворота, он перехватил ведро и свистнул своего пса Байконура, у которого были желтые, спившиеся глаза.
Мы пошагали по тропинке вдоль забора. Кругом рос чертополох и стояли вагоны. В пустое синее небо скучно торчали ободранные семафоры. Байконур молча брел за нами в высоченной траве, как подводная лодка.
– Дядь Мить, - окликнул я Карасева, - вас еще не выследили шпионы диктатора?
– Не, Вовка, - сказал он. - У них квалификации не хватает.
Мы вышли к свалке металлолома. Все здесь проржавело до дыр. Сбоку аккуратно стояла летающая тарелка дяди Карасева, очень напоминающая трактор «Беларусь», но без колес.
– Дядь Мить, - опять спросил я, - а вы правда на ней из созвездия Геркулеса прилетели?
– Правда, пацаны, - серьезно ответил Карасев, откинул кожух и высыпал картошку в специальную дырку. - Хотя, может, и из Козерога. Я еще плохо в вашем небе разбираюсь.
Он залез в кабину, протер рукавом мутные циферблаты и нажал на рычаг. Затарахтел мотор. Густой сивушный дух пополз во все стороны. Байконур со стоном зевнул и лег на засаленную землю.
– А почему ваша тарелка самогон гонит? - спросил Барбарис, не обладавший зачатками поэтического мышления.
– Он, пацаны, в еённом двигателе как смазочное масло, - пояснил Карасев, выколачивая из ведра земляные крошки. - Раньше-то, в Козероге, я не знал, что его пьют, а здесь узнал. Двигатель мне сейчас не нужен, а эту систему я эксплуатирую.
Он поставил ведро, достал шланг, купленный в прошлом году у артельщика Полубесова за литр сивухи, и опустил его в ведро. Потом подкрутил вентиль-барашек и присел на ящик. Мы с Барбарисом тоже сели.
– А Байконур пьет? - спросил я.
– Все пьют, - ответил Карасев. - Подрастешь, и ты будешь. Одиноко мне, пацаны, вот я Байконура и приучил.
– А как же друзья?… - Я забросил удочку насчет Меркина.
– Стараюсь в одиночку, - ответил Карасев. - Боюсь шпионов.
– Так вообще не пейте, - сказал Барбарис.
– Молодой ты еще, Борька, - грустно произнес Карасев. - Жизни не понимаешь. Для меня, может, это идейный принцип.
– Какой еще принцип?… - буркнул Барбарис и качнулся.
Я тоже почувствовал, что все поплыло: кабина трактора собралась взлететь в созвездие Козерога, застенчиво засветившееся на небе, у Карасева неудержимо отрастали перепончатые уши и глаза вылазили на стебельках, а Байконур парил в невесомости все в той же лежачей позе.
– Такой принцип! - задиристо крикнул Кара-сев. - Я знаешь кем раньше был? Знаешь?! Я лайнер-лейтенантом был, и орденов у меня висело, как у… как у… - он потряс свой ватник за грудь, - как у Гагарина!… Я профессиональный разведчик был и повстанцев выслеживал!…
В ведро из шланга потекла тоненькая струйка.
– Выследил?… - спросил я, плавая в сивушном тумане и уже плохо ворочая языком.
– Пацаны вы мои милые, глупые!…- Карасев обнял нас и попытался заплакать. - Да ведь их хрен выследишь!… Они вот где-то здесь замаскировались, а где, ерепена крача, не понятно никому!…
Я с трудом припомнил, зачем сюда приперся.
Карасев дрожащими руками приподнял ведро и хлебнул через край, а потом немного плеснул в миску Байконура.
Барбарис спекся и задремал, подперев кулаком щеку и поставив локоть на колено.
– Дядя Карасев, - твердо сказал я, - я у тебя что спросить-то пришел… - Голова моя пылала. - Самое главное… это… Ты мне скажи: повстанцы - они кто?!
– У меня знаешь какая кв-в-валификация?… - спросил Карасев и потряс меня за плечи. - Я с этой самогонкой так з-замаскировался… Другой агент сто лет учиться будет, как под землянина подделаться, а я уже… Уже!… А диктатор наш галактический, ере-пень крачовый и крача ерепенная, разжаловать меня хотел!…
– А у тебя… к-классификация!… - тонко и злобно крикнул я.
– Да!… - вскинулся Карасев. - Мне нельзя ее терять!… И… и… - он наконец всхлипнул и прижал меня к себе,- и я ж люблю вас… Там же одни андр-роиды, выпить не с кем… Вовка, друг… Как же я там без тебя?!.
А больше я уже ничего не помню.
ГЛАВА 4
Не помню, как я очутился у ворот. Они уже были закрыты, Барбарис держался за башку, а ведра с нами не оказалось.
– Вовтяй… - тихо сказал слегка зеленый Барбарис, - я домой пойду…
– А чего?… - с трудом поинтересовался я.
– Пойду я… - прошептал Барбарис. - Надо…
– Проваливай… - ответил я и присел на бугорок.
В голове у меня шумело, как на станции. По небу плыли противные облака. Барбарис, сгорбившись, уходил под насыпью.
Напротив на путях стояла корова Бунька и глядела на меня. Она была пятнистая, как американский танк, и принадлежала старухе Чуркиной. Бунька всегда упрямо паслась на путях, а потому насмерть враждовала с Байконуром. Я подозреваю, что паслась-то на путях она назло ему. Только сверхъестественная интуиция помогала ей избегать столкновения с поездами. Но в отношении Байконура интуиция иногда не срабатывала.
Муть у меня в голове осела, и я поднялся.
Я медленно добрался до старого вокзала, обошел склады и мимо водонапорной башни бегом спустился в овраг, а потом вскарабкался наверх и очутился на улице Мартина Лютера Кинга.
Я вздрогнул. Прямо на меня по улице шла бригада слесарей, а среди них - проклятый Николай Меркин.
Это была знаменитая у нас «меченая бригада» - бригадир Орленко, Пантелеев, Огрейко, Половинкин, Адидас Тимур-Заде, Израиль Наумович Ниппель, Колька Меркин, Копытин и Дрищенко.
Мечеными их прозвали в прошлом году. К Израилю Наумовичу Ниппелю приехал жить его брат Арон Наумович. Они всей бригадой отмечали новоселье, и Арон Наумович похвастался, что он стоматолог. Ему почему-то никто не поверил, а он разгорячился. Он заявил, что может кому угодно поставить коронку даже с закрытыми зу… тьфу, глазами. Тогда они всей бригадой побежали к поликлинике и влезли в окно зубного кабинета. Арону Наумовичу завязали глаза, и он им всем бормашиной обточил по правому верхнему клыку. Но до коронок дело не дошло, потому что ему уже все поверили. Они вылезли из кабинета обратно и пошли к Карасеву (я думаю, они хотели у него как-то играть, бегать друг за другом, потому что они говорили, что хотят «догоняться»). А утром они проснулись и языками во ртах нашарили шпеньки, которые у них остались от зуба. Они ужасно раскипятились и двинулись к Ниппелям. Потом Арон Наумович поставил им всем коронки, за что их прозвали мечеными.
И вот сейчас «меченая бригада» шла по улице Мартина Лютера Кинга, и я увязался за ними. Мало того, что с ними был Меркин! Этот козел Меркин, Половинкин и Огрейко шагали, почему-то взявшись за руки, как в детском саду! Все это было очень странно. И вдруг я допер, что они не просто так идут, а таким манером незаметно конвоируют Половинкина!…
И это еще не все! За ними шел Адидас Тимур-Заде, который по-русски знал слов двадцать, да и то не мог связывать их никакими падежами, кроме «ерепены крачи». Адидас Тимур-Заде, который не знал, мужского или женского рода слово «пальто». И этот Адидас Тимур-Заде вдруг оборачивается на своих мужиков и говорит им:
– Собратья! Спешите! Бесценен каждый миг! Тут я, понятно, маленько опупел, и в моей голове молниеносно вспыхнула картина тайной организации, которой у нас на Сортировке просто нечего делать, если не грабить поезд!
Я крался за ними в кустах, как Штирлиц, прятался за деревьями, обнесенными маленькими заборчиками от коз, за хлебным фургоном бежал до столовки, в которой хозяйничала злобная тетка Рыбец, и ни на секунду не упускал их из виду.
– Одумайтесь! - услышал я тихий, но полный силы голос Половинкина. - Братья, одумайтесь! Вы подняли руку на закон, на власть!
Бригадир Орленко не ответил, только Тимур-Заде отрывисто бросил ему:
– Ренегат!
Они взмыли вверх по лестнице на переходной мост, что раскорячился над железнодорожными путями, а я на четвереньках полез под вагонами снизу. За депо они резко свернули в сторону и нырнули в кусты, из которых торчал гипсовый рабочий без ноги (про ногу, конечно, я заранее знал, а снаружи травма незаметна). Я обежал скверик и увидел, как они шагают в сторону карасевского тупика. Я почесал следом и едва успел спрятаться за угол старого гаража, когда они остановились на пустыре перед оврагом.
Огрейко и Меркин отпустили Половинкина, и слесари стали полукругом, прижав его к самому склону.
– Как бы ни был жесток ваш приговор, - сказал им Андрей Половинкин, - но я говорю вам не от своего имени, а от имени закона, правоту которого, заключенную в силе, я понял так поздно. Одумайтесь, слышите меня, о несчастные!…
– Ты можешь говорить что угодно,- глухо сказал Копытин, - но дела своего мы не предадим, как ты.
– Я начинал с вами эту опасную игру, - продолжал Половинкин, - и я был готов умереть за нее. Но теперь я понял, как далеко мы были от истины!…
– Сколько тебе заплатили, изменник? - мрачно спросил Орленко.
– То, что я сделал, не измеряется деньгами и не деньгами будет вознаграждено! - гордо ответил Половинкин. - И мне не жаль погибнуть, если кости мои лягут в основание великого дворца закона! Стреляйте в меня! Я жалею не свою короткую жизнь, а вас - преступников и злодеев! Придет время, и вы раскаетесь!…
– Собратья! - грозно обратился к слесарям Адидас Тимур-Заде.- Назовите кару изменнику нашего дела!
– Смерть, - твердо сказал Орленко.
– Смерть, - повторили Колька Меркин и Израиль Наумович Ниппель.
– Смерть! - прозвучало из уст Копытина и Огрейко.
– Смерть… - прошептал Пантелеев.
– Смерть и забвение! - произнес Дрищенко.
– Воля ваша… - вымолвил Половинкин. - Убивайте… Но помните, сволочи, что вам за меня придется крепко заплатить!…
Слесари молча вынули из карманов детские пистолеты (без присосок, потому что в наших «хозтова-рах» запасных не продавали, а те, что были сразу, сразу и потерялись) и нацелили их на Половинкина.
– По врагу и предателю… - скомандовал Орленко, - огонь!
И тут за депо взвыл Иркутский экспресс. Его вой прокатился тайфуном, и в этом бурлящем, сотрясающем потоке я ничего не услышал - лишь полыхнула бледная вспышка, и Половинкин медленно повалился в крапиву.
Настала такая тишина, словно меня треснули по башке. Но секунду спустя Иркутский экспресс снова завопил, будто его разрывали на куски, и я что было сил помчался прочь с этого места к единственному человеку, который еще мог удержать бандитов, - к участковому лейтенанту Лубянкину.
ГЛАВА 5
В нашей Сортировке всего два красных флага - над поссоветом и на доме у Лубянкина. Над поссоветом флаг истрепанный, выгоревший, а у Лубянкина его жена тетя Тоня каждый год к седьмому ноября меняет старый флаг на новый. Из политических атрибутов у Лубянкина дома еще есть портрет Сталина и какая-то грамота в рамке под стеклом.
Все у нас говорят, что из старых флагов тетя Тоня шьет мужу нижнее белье. Только удостовериться в этом никому не удавалось. В нашу общественную баню Лубянкин не ходит, потому что считает, что представитель власти обязан быть уже высшим существом. Даже на огороде он копается хоть и без фуражки, но в форменных брюках и кителе. В детстве я думал, что Лубянкин совсем особенный человек. Однажды я целый день (только обедать домой ходил) просидел в лопухах за уборной Лубянкина. Я хотел проверить, человек он или нет. Нет, решил я тогда, не человек. Человек не может целый день есть, пить и больше ничего не делать. Один лишь Леха Коробкин сумел развеять миф о Лубян-кине, когда на своем мотоцикле врезался в его баню, - и Лубянкин выскочил наружу в одной мыльной пене на голое тело.
Хозяйство свое Лубянкин вел исправно, и порядок у него был образцовый. Из передвижного имущества у него имелось: мотоцикл «Хорьх» (очень старый, списанный со службы и отремонтированный Лубянкиным самолично), корова Пролетарка, котенок Васька (купленный для ловли мышей в подполе за 15 копеек на прошлой неделе у алкаша Сморыгина), свинья Зинка и кабан Враг Народа. Жена Лубянкина тетя Тоня была очень хорошей тетенькой, но какой-то мелкой и суетливой. Продавщица Бескудникова из «промтоваров» признавалась, что за всю ее работу Тонька Лубянкина не давала ей денег бумажками, а все только мелочью, хоть десять рублей. И в доме у Лубянкина полно было всякой мелкой чепухи - занавесочек, салфеточек, вышивок и половичков.
Подходя к дому, я увидел, как на скамеечке у низенького заборчика и вокруг по всему двору стоят горшочки и баночки с цветами и рассадой. Я прошел мимо них, взлетел на крыльцо и открыл дверь.
Лубянкин сидел в большой комнате под картиной «Девятый вал», читал газету «Социалистическая индустрия» и гладил котенка Ваську у себя на коленях.
– Ты к кому? - оглянувшись, удивленно спросил он.
– К вам, - запыхавшись, ответил я и сел на сундук напротив него.
– В чем дело? - спросил он, откладывая газету.
Васька принялся бодать головой его заскорузлую, как подошва, ладонь.
Я перевел дыхание и сообщил:
– Вы только не пугайтесь… У нас мужики решили денежный поезд ограбить…
– Так. Прикрой дверь и сядь за стол, - строго велел мне Лубянкин и прихлопнул окошко, пока я бегал.
– Какой денежный поезд? - спросил он, когда я вернулся и сел.
Я поскреб башку, соображая, как бы мне все это рассказать, и более-менее связно изложил все, что я слышал о поезде.
– Ну, - сурово согласился Лубянкин, - я еще давеча об этом знал.
– От кого? - опешил я.
– От кого надо, - строго отрезал Лубянкин.
«И он тоже от тетки Меркиной…» - разочарованно понял я. Яркий костер моей страсти подернулся пеплом сомнения.
– Так что за мужики там в банде? - профессионально начал выяснять Лубянкин. - Фамилии, номера цехов, явки?
– Колька Меркин…- неуверенно выдал я.- И все «меченые»…
– Есть улики?
Поделиться книгой: