Цепные псы церкви. Инквизиция на службе Ватикана

Дополнительную угрозу представляли собой развитие исторической и археологической наук в Германии и используемая ими методология. До середины девятнадцатого века методологии исторических и археологических исследований, которую в наше время мы принимаем более или менее как нечто само собой разумеющееся, попросту не существовало. Не имелось никаких общепринятых стандартов, никаких предпосылок для создания целостной дисциплины и методики обучения ей. Не было никакого подлинного осознания того, что подобные исследования могут составлять какую-то «науку» – или что они могут требовать точности, объективности, систематичности, которых требует всякая наука. Под влиянием немецких ученых такое положение вещей изменилось радикальным образом. Ярким примером этого изменения был Генрих Шлиман (1822-1890), родившийся в Германии, а в 1850 году принявший американское гражданство. С детства Шлиман был захвачен эпическими поэмами Гомера о Троянской войне – «Илиадой» и «Одиссеей». С возрастом в нем все больше крепло убеждение, что эти поэмы были не просто выдуманными сказками, а мифологизированной историей – хрониками, возведенными в ранг легенд, однако основанными на реально бывших когда-то событиях, людях и местах. Осада Трои, настаивал Шлиман, действительно имела место в истории. Троя не была всего лишь плодом поэтического воображения Гомера. Напротив, когда-то это был реальный город.

Шлиман руководствовался в своих археологических изысканиях предположением, что поэмами Гомера можно было пользоваться как картой, с помощью которой можно было распознать некоторые географические и топографические указания. Можно было рассчитать примерную скорость передвижения в то время и посредством этого оценить расстояния между одним и другим местом, которые упоминались в греческих текстах. Тем самым, утверждал Шлиман, можно было проследить маршрут греческого флота и определить подлинное место Трои. После выполнения соответствующих расчетов Шлиман был уверен, что нашел «тот X, который помечал место».

Занимаясь коммерцией, Шлиман сколотил большое состояние. Имея в своем распоряжении значительные финансовые ресурсы, он занялся тем, что его современникам казалось донкихотским предприятием, – взялся за полномасштабные раскопки на месте «X», которое он определил. В 1868 году, начав с Греции и используя в качестве путеводителя поэму, насчитывавшую две с половиной тысячи лет, он пустился по маршруту греческого флота, как это описано у Гомера. Добравшись до места в Турции, которое он счел своим местом «X», он начал раскопки. И, к изумлению и восхищению мира, обнаружил там Трою – или, во всяком случае, город, который соответствовал описаниям Трои в гомеровских поэмах. На самом деле Шлиман нашел несколько городов. За время четырех раскопок он откопал не менее девяти городов, располагавшихся друг поверх друга.

Шлиман убедительно доказал, что археология может делать больше, чем просто подтверждать или опровергать историческую подлинность архаических легенд. Он также продемонстрировал, что она может облекать плотью подчас скудные, очень упрощенные скелеты-хроники прошлого. Может обеспечивать понятный человеческий и социальный контекст таким хроникам, общий фон из повседневной жизни, обрядов и ритуалов, воссоздающих ментальность и среду, в силу которых они возникли. Более того, он продемонстрировал применимость к археологии точных научных методов, таких, как тщательное наблюдение и фиксирование данных. В своих раскопках девяти расположенных друг над другом городов Трои Шлиман использовал тот же подход, который незадолго до него стал широко применяться в геологических исследованиях. Это привело его к признанию того, что для современного ума может показаться самоочевидным, – что один слой или пласт («страта») залежей можно отличать от других по той основной посылке, что самый нижний является самым ранним.

Шлиман, таким образом, стал пионером археологической дисциплины, известной в наше время под названием «стратиграфия». Практически в одиночку он совершил революцию в сфере археологических исследований и методологии. Очень быстро пришло понимание, что научная ориентация Шлимана могла быть продуктивно использована в рамках библейской археологии. Уже через несколько лет британские исследователи вели активные археологические работы в Египте и Палестине, производя раскопки, среди прочих мест, под Иерусалимским храмом. Сэр Чарлз Уилсон, в то время капитан королевских инженерных войск, обнаружил здесь, как считалось, конюшни царя Соломона. Научная методология, которая оказалась столь эффективной в археологии, также применялась к истории. В конце концов, открытия Шлимана стали в немалой степени результатом скрупулезного изучения эпических поэм Гомера, его последовательного стремления отделить факты от вымысла, применения им систематического подхода. Неизбежно поэтому, что другие исследователи обратили тот же метод безжалостного и бескомпромиссного научного исследования на изучение Священного Писания. Главным зачинщиком этого процесса стал французский историк и теолог Эрнест Ренан. Родившийся в 1823 году, Ренан вообразил, что предназначен для духовной карьеры, и поступил в семинарию св. Сульпиция. В 1845 году, однако, он оставил стезю священнослужителя, в чем немало повинны немецкие библеисты, заставившие его усомниться в истинности буквальной трактовки христианской доктрины. В 1860 году он предпринял археологическую поездку в Палестину и Сирию. В 1863 году он опубликовал свою в высшей степени смелую книгу «Жизнь Иисуса». В своей книге Ренан пытался демистифицировать христианство. Он рисует Иисуса как «несравненного человека», но не более чем как человека – как личность смертную и лишенную божественности, – и выстраивает иерархию ценностей, которая может быть вполне созвучна «секулярному гуманизму» наших дней.

Книга Ренана почти сразу же была внесена в Индекс. В последующие годы Священная канцелярия запретит не менее девятнадцати его трудов. Однако Ренан не был кабинетным ученым, писавшим малопонятным широкой публике языком на академические темы. Не был он и автором, стремившимся произвести сенсацию. Напротив, он был одним из наиболее уважаемых и почитаемых умов своего времени. Потому «Жизнь Иисуса» стала одним из сильнейших потрясений в интеллектуальной жизни девятнадцатого столетия. Она стала одной из полдюжины самых популярных книг столетия и пользуется спросом и поныне. Для образованных классов того времени Ренан был столь же привычным именем, как, возможно, Маркс, Фрейд или Юнг в наше время, а если учесть отсутствие кинематографа и телевидения, то его, вероятно, читали куда более часто. В один миг «Жизнь Иисуса» революционизировала отношение к библейской науке, произведя немыслимый переворот в умах людей. А последующие тридцать лет Ренан будет оставаться самозваным оводом для Церкви, публикуя полемичные исследования канонических церковных текстов и раннего христианства в контексте имперской культуры Рима. По сути, Ренан выпустил из прежде закупоренной бутылки джинна, которого христианству так и не удалось посадить обратно или приручить.

Гарибальди и объединение Италии

Наука – в лице Дарвина и его последователей – представляла для Церкви все более и более серьезную угрозу. Дополнительную угрозу являла собой недавно возникшая прикладная методология библейской археологии и науки, базировавшаяся на точных и строгих научных принципах. Были также и влиятельные и широко читаемые философы – например, Шопенгауэр и Ницше, провозгласивший «смерть Бога», – которые подвергали сомнениям и даже святотатственным нападкам традиционные христианские этические и теологические положения. Под влиянием доктрины французского писателя Теофиля Готье «l'art pour l'art» («искусство ради искусства») искусство стало превращаться в свою собственную независимую религию, все больше посягая на священную территорию, от которой традиционная религия, казалось, уже почти всецело отказалась. Так, например, театр Вагнера в Байройте по сути превратился в храм нового культа, а образованные европейцы считали, что быть «вагнерианцем» допустимо вполне так же, как и быть христианином. К концу столетия композитор узурпировал роль священнослужителя, сделавшись, по знаменитой фразе Джойса, «жрецом воображения».

Вдобавок ко всему этому, все больше нагнеталась политическая ситуация. В период между 1805 и 1808 годами Наполеон установил свой собственный режим в Италии, разделив страну на королевства, которыми управляли он сам и один из его братьев, а затем один из его маршалов, Иоахим Мюрат. В 1809 году Наполеон аннулировал всякую мирскую власть и владения папского престола. В ответ на отлучение от Церкви папой Пием VII «корсиканское чудовище» бросил понтифика в тюрьму. От такого унижения папский престол так никогда полностью и не оправился.

Сразу же вслед за окончательным крушением Наполеона в 1815 году были предприняты попытки восстановить старый порядок в Европе, в связи с чем последовал период реакции, продолжавшийся в некоторых странах около двух десятилетий. В Италии, однако, старый порядок был бесповоротно подорван. Большая часть территорий Апеннинского полуострова находилась под прямым или косвенным правлением австрийских Габсбургов, но сама династия Габсбургов все более слабела. Остальная часть страны была поделена между герцогствами Габсбургов и Бурбонов, папское государство номинально управлялось папой, Неаполитанским королевством Бурбонов и обеими Сицилиями, которые охватывали юг и на северо-западе только что возникшее Пьемонтское королевство, правил из Турина Савойский дом. Таким образом, Италия была столь же раздробленной, как и до французской революции и наполеоновских войн, и еще менее устойчивой. В такой ситуации едва ли можно было надеяться на сохранение какого бы то ни было политического равновесия. Национализм и стремление к объединению, которые захлестнули всю Европу в девятнадцатом столетии, в скором времени вспыхнут и в Италии.

К 1815 году уже получили толчок события, которые спустя около пятидесяти пяти лет приведут к объединению страны и появлению новой европейской державы. Одним из ключевых факторов в этом процессе были карбонарии, члены тайных обществ, которые видели свою цель в революции, изгнании с итальянской земли всех иностранных держав, объединении страны и создании независимого демократического правительства. Общества карбонариев были организованы по образцу масонских лож. В действительности многие комментаторы описывали их как по сути своей масонскую организацию. Несомненно, между карбонариями и вольными каменщиками было немало родственного, хотя бы то, что видные представители первых также принадлежали и к числу последних. Одним из таких деятелей был Джузеппе Мадзини, оказавшийся в изгнании во Франции в 1830 году, где двумя годами позже он создал тайное общество – «Молодая Италия». Еще через год к Мадзини присоединился двадцатишестилетний революционер Джузеппе Гарибальди. К этому времени общее количество членов «Молодой Италии» и карбонариев насчитывало свыше 60 тысяч человек. С точки зрения папского престола и Священной канцелярии, все они были масонами, а их деятельность служила доказательством наличия масонского заговора. Выступления папы против масонства делались все более частыми и более яростными.

В 1848 году практически всю Европу охватила волна революций, и Италия не избежала этой заразы. 9 января началось восстание в Палермо, которое быстро распространилось на остальную Сицилию. В марте свою независимость провозгласила территория Габсбургов на севере – Ломбардия и Венеция, – а Пьемонт, стремясь ее аннексировать, объявил войну Австрии. К маю пьемонтская интервенция в Ломбардию была отражена австрийскими войсками, а реакционные войска Неаполя принялись подавлять восставшую Сицилию. Однако в ноябре в Риме был убит папский премьер-министр, и папа Пий IX был вынужден в переодетом виде бежать из города. В феврале Мадзини при поддержке Гарибальди провозгласил вместо папского государства Римскую республику. С этих пор почти бесперерывно продолжались гражданские и политические потрясения. По крайней мере на время, силы старого порядка взяли власть в свои руки. Вторая пьемонтская интервенция против Австрии потерпела поражение, и Римская республика Мадзини и Гарибальди была повержена французскими войсками, посланными Луи Наполеоном, впоследствии ставшим императором Наполеоном III. К 1849 году, однако, на пьемонтский престол взошел новый король – сдержанный, умеренный в своих амбициях, Виктор Эманнуил II. Год спустя он ввел в свой кабинет пылкого реформатора и прогрессиста Камило ди Кавура. До конца своих дней Кавур посвятит себя делу объединения Италии. К 1857 году он учредил монархистскую и унионистскую политическую партию. Гарибальди стал его вице-президентом. В 1859 году Пьемонт опять вступил в войну с Австрией за контроль над Северной Италией. На этот раз, однако, благодаря тайной дипломатии Кавура не блиставшие победами пьемонтские силы были подкреплены полномасштабной французской армией под личным командованием Наполеона III. Последовали два главных сражения – при Мадженте и Сольферино, и потерпевшие поражение Габсбурги были изгнаны из Ломбардии. В январе следующего года Гарибальди, при тайной поддержке Кавура, отплыл из порта неподалеку от Генуи с отрядом добровольцев, известным под названием «Тысяча». В мае они высадились на Сицилии и быстро овладели всем островом. В августе они захватили Неаполь. 26 октября 1860 года Виктор Эммануил встретился с Гарибальди на территории бывшего Неаполитанского королевства, и Гарибальди провозгласил пьемонтского монарха королем Италии. Королевство Италия было официально провозглашено 17 марта 1861 года в столице Пьемонта Турине. За исключением папской области, вся Италия теперь была объединена. В июле 1862 года Гарибальди разослал циркулярное письмо во все масонские ложи на Сицилии, в котором писал о том, что «братья, как граждане и как масоны, должны объединить свои усилия с тем, чтобы Рим стал итальянским городом и столицей великой и могущественной нации. И их долг не только в том, чтобы помогать всеми силами патриотическому движению, но и в том, чтобы убеждать непосвященных, что без Рима судьба Италии всегда будет неопределенной и что с Римом будет положен конец всем бедам».

Но одно дело – пропагандировать захват Рима и папского государства и совсем другое – претворять это стремление на практике. Папство по-прежнему находилось под защитой французской армии, считавшейся в то время непобедимой. А у Наполеона III не было желания видеть, как объединенная и потенциально опасная Италия нарушает баланс сил в Европе. Когда в 1867 году Гарибальди попытался силой аннексировать папскую область, он получил отпор со стороны французских войск.

Впрочем, вскоре представилась еще одна возможность. 19 июля 1870 года Наполеон III – роковым образом переоценивший свои собственные военные ресурсы и недооценивший ресурсы своего противника, – ввязался в войну с Пруссией. Последовала череда тяжелейших поражений для французской армии, и вскоре войска, защищавшие папство, были отозваны. Их перевод на театр боевых действий мало что изменил в ходе продолжавшейся войны. Менее чем через три месяца Франко-прусская война фактически закончилась. 1 сентября 1870 года сражение под Седаном стало кульминацией в цепочке неудач французской армии. Войска Наполеона III были разгромлены, а за этим последовало его отречение и крушение Второй французской империи. Тремя неделями позже – 20 сентября – итальянские солдаты победоносно вступили в Рим, легко подавив по большей части чисто символическое сопротивление игрушечной армии папы. Отказавшись признать поражение, папа удалился в Ватикан и провозгласил себя узником. Королевство Италия теперь распространялось на всю территорию Апеннинского полуострова, а его столица скоро переедет из Турина в Рим. Угроза, которую представляли для Церкви наука, археология, библеистика и «культ» искусств, примером чему служил Байройт, была довольно реальна. Объединение Италии, однако, было совершенно другим делом, настоящим coup de grace [47] для Церкви предыдущих столетий. Теперь папство было полностью лишено всякой светской власти, возможности утверждать свой авторитет физической силой, способности подвергать физическим наказаниям тех, кто выказывал несогласие. Несмотря на все свое богатство и великолепие, несмотря на всю свою пышность и помпезность, Римско-католическая церковь была теперь такой же беспомощной в секулярном мире, как и в полулегендарные дни «раннего христианства». Кому принадлежит власть в Церкви? В добавление ко множеству разных давлений извне Церкви также угрожал раскол внутри нее. И как это часто бывало в прошлом, этот раскол исходил по большей части из Франции. Когда же он не шел непосредственно из Франции, он обусловливался происходящими там событиями. Франция традиционно считалась «старшей дочерью Римско-католической церкви», но часто бывала непокорной и мятежной дочерью. В начале четырнадцатого столетия Филипп IV похитил папу, перевез папский престол в Авиньон и фактически превратил его в инструмент своей собственной политики.

Последовавшая за этим схизма продолжалась 108 лет и безвозвратно скомпрометировала авторитет папства. В семнадцатом столетии два французских кардинала, Ришелье и Мазарини, безжалостно подчинили интересы Церкви интересам французской короны. В конце восемнадцатого столетия французская революция истребила, по некоторым оценкам, 17 тысяч священников и в два раза больше монахинь, разрушила церковные здания и угодья, разграбила церковные сокровища и, пусть и на краткое время, установила режим, который ни во что не ставил Рим. Вскоре после этого Наполеон превратил папское государство всего лишь в еще одну завоеванную им территорию, заключил папу в тюрьму, разграбил сокровища Святого престола и секретные архивы Ватикана, демонтировал Священную Римскую империю, которая олицетворяла собой светскую власть Церкви, прогнал рыцарей святого Иоанна с Мальты и бесповоротно подорвал во Франции отношения между Церковью и государством. Во время Второй империи Наполеона III Церкви во Франции, хотя она больше не имела прежнего господства в государстве, удалось восстановить некоторое равновесие. К 1870 году, однако, это равновесие также сделалось шатким и непрочным.

К 1870 году Вторая империя и устойчивость, которую она давала, были на грани краха, а к концу этого года он сделался полным и окончательным. Никто, разумеется, не мог предвидеть в точности, какие за этим последуют события – прусская блокада и осада Парижа, братоубийственные дни Коммуны, краткий период Третьей республики, триумфальное создание Германской империи. Но даже к середине 1870 года было ясно, что при любом развитии событий Церковь неминуемо пострадает.

В конце концов, четырьмя годами раньше прусская военная машина почти небрежно сокрушила Габсбургскую Австрию – единственную остававшуюся католическую державу с политическим весом на европейском континенте – всего за каких-то шесть недель. Было сомнительно, чтобы Вторая французская империя смогла выдержать подобный натиск, но даже если бы она выдержала, позиции Церкви все равно бы серьезно пошатнулись. А что касается военной мощи, то вскоре в Европе будет существовать только одна «сверхдержава», монолитное военное государство на севере, в котором Рим не имел ни малейшей власти и где ненавидимая Лютеранская церковь фактически являлась придатком военного министерства. На этом фоне французские церковники подняли смуту внутри самой Церкви. Со Средних веков не прекращался диспут о том, кому принадлежит верховная власть в Церкви. Является ли она прерогативой папского престола и лично папы? Или она по праву принадлежит многочисленным епископам Церкви, выражающим свое коллективное мнение с помощью церковных соборов? Должен ли папа полностью подчиняться решениям соборов епископов? Или же соборы епископов подчинены папе? Как быть в том случае, например, если бы Престол святого Петра был занят папой-еретиком? Кто обладает властью, чтобы низложить такого понтифика? Излишне говорить, что Рим настаивал на верховенстве папства. Епископы Франции, поддерживаемые многими епископами в Германии, отстаивали примат соборов. Возможность появления на Святом престоле папы-еретика с тринадцатого столетия рассматривалась и трактовалась церковными правоведами. Чтобы уберечь Церковь от такой возможности, правоведы доказывали, что верховная власть принадлежит в конечном счете Собору. Убедительность их аргументации была подкреплена во время так называемого авиньонского пленения, когда за Престол одновременно спорили два или даже три соперничающих папы и антипапы, осуждая и предавая анафеме друг друга. В 1378 году Джон Уиклиф заметил из Англии: «Я всегда знал, что у папы раздвоенные копыта. Теперь же у него и раздвоенная голова».

Наконец, в 1414 году был созван Констанцский собор – тот общий собор, который отстаивали церковные правоведы, – чтобы разрешить трудную и щекотливую ситуацию. 6 апреля 1415 года собравшиеся иерархи постановили, что «Собор выше папы». Все христиане, включая папу, были обязаны подчиняться решениям Всецерковного собора, который, как считалось, наследовал свою власть напрямую от Бога:

«Священный Констанцский синод, который образует экуменический собор… провозглашает следующее:

Первое. Этот синод, законно собравшийся во Святом Духе, который образует экуменический собор и олицетворяет собой ныне Католическую церковь, имеет прямую власть от Христа; всякое лицо, любого положения или звания, даже если это сам папа, обязано подчиняться ему во всем, что касается вопросов веры».

По словам современного теолога Ганса Кюнга, «власть в Церкви принадлежит не верховному лицу, но самой Церкви, коей папа является слугой, а не хозяином». Как объясняет Кюнг, «легитимность… всех последующих пап до наших дней зависит от легитимности Констанцского собора». И далее присовокупляет, что «невозможно уклониться от фундаментального обязательного характера постановлений Констанца. Никакой папа никогда не осмеливался отменить это решение собора… или провозгласить его необязательный характер». Постановления Констанца, которые устанавливали примат общего собора над самим папой, были приняты с особенным энтузиазмом Церковью во Франции. В 1682 году собор французских епископов и других клириков изложил свою позицию – впоследствии известную как «галликанизм» [48] – в четырех главных пунктах, так называемых «галликанских статьях». «Галликанские статьи» утверждали, что папа не имеет власти над светскими делами и что короли не подчинены папе. Одобрялись постановления Констанцского собора и заявлялось, что всецерковные соборы обладают большим авторитетом, чем папа. Вновь утверждалась традиционная независимость Церкви во Франции, а некоторые ее прерогативы – право назначать своих собственных епископов – объявлялись вне юрисдикции папы. И наконец, «галликанские статьи» утверждали, что никакое решение папского престола не является полностью обязательным до его одобрения на общем соборе. В ходе последующих метаморфоз французской истории «галликанизм» с его приверженностью к примирительной власти будет оставаться присущим церкви во Франции. По самой своей природе он был враждебен папству. Доведенный до своего логического конца, «галликанизм» фактически сводил бы папу к его изначальному положению епископа Рима, одного из многочисленных епископов, обладающего некоторым номинальным или символическим старшинством, но лишенного какой-либо реальной власти. Короче говоря, Церковь была бы децентрализована.

Противоположная позиция, которая отстаивала примат папы над епископами и соборами, стала известна как «ультрамонтанство» [49]. К 1870 году события девятнадцатого столетия довели 450-летний антагонизм между «галликанской» и «ультрамонтанской» позициями до критической точки. Из ситуации их решающего столкновения возникнет современное папство, то папство, которое мы знаем сегодня.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

НЕПОГРЕШИМОСТЬ

Один из историков и апологетов католицизма охарактеризовал в 1950-х годах папское государство в постнаполеоновский период как «благожелательную теократию». В период с 1823 по 1846 год около 200 тысяч людей в этой «благожелательной теократии» были отправлены на галеры, превращены в изгнанников, приговорены к пожизненному заключению или смерти. Инквизиторы Священной канцелярии регулярно прибегали к пыткам. В каждой общине, будь то маленькая деревушка или крупный город, на центральной площади всегда имелась виселица. Везде рыскали папские шпионы, репрессии и слежка были постоянным делом. Официально запрещалось собираться вместе более трем людям. Были запрещены железные дороги, поскольку папа Григорий XVI считал, что они могут «причинить вред религии». Газеты также находились под запретом. Согласно указу папы Пия VIII, всякий, имеющий книгу, написанную еретиком, сам признавался еретиком. Всякий, слышавший критику в адрес Священной канцелярии и не донесший об этом властям, считался виновным наравне с высказывавшим критику. За чтение книги, включенной в Индекс, или употребление мяса в пятницу человека могли упрятать в тюрьму.

В 1846 году умер папа Григорий XVI, и на Престол Святого Петра взошел новый понтифик под именем Пия IX. Это был взрывоопасный момент в европейской истории. С 1815 года – со времени окончательного поражения Наполеона при Ватерлоо и установления Венским конгрессом нового порядка – Европа прошла через тридцатилетний период сравнительной стабильности, характеризовавшийся крайне реакционным консерватизмом. Теперь же на континенте снова царило беспокойное оживление. Среди различных идей, вызывавших брожение в умах, две были особенно опасны и зловредны – революция и национализм. Довольно странно, что, учитывая его последующую карьеру, Пий IX начал свое правление, имея репутацию реформатора. Он относился с сочувствием по крайней мере к некоторым формам итальянского движения за объединение и национализм. Ему мнилось, что он служит в своем качестве понтифика божественным инструментом и проводником возрождения Италии. Он мечтал о роли главы Конфедерации итальянских государств. Он даже возбудил надежду на поддержку у Мадзини и Гарибальди, которые в своей наивности вообразили, что могут обрести нового союзника в лице Церкви.

Какие бы иллюзии ни питал Пий поначалу, они быстро испарились вместе с его популярностью. Очень скоро стало очевидно, что та Италия, которую представлял себе папа, была далека от какого-либо конституционного управления. В 1848 году он наотрез отказался предоставить свою поддержку мятежной военной кампании против австрийского владычества на севере. Его показной нейтралитет был воспринят как трусливое предательство, а последовавшая за этим яростная реакция народа вынудила его позорно бежать из Рима под видом священника в карете баварского посланника. В 1850 году папа был водворен на престол с помощью французских штыков. Теперь его политическая позиция, однако, не делала никаких уступок либерализму или реформаторству, а установленный им в своих владениях режим делался все более ненавистным.

В результате войны между Австрией и Францией в Северной Италии в 1859 году вся прежняя папская область была аннексирована новым королевством Италией, за исключением Рима и непосредственно прилегающих к нему территорий – района примерно в 120 на 30 миль. Даже в этих маленьких владениях положение папы было шатким и ненадежным и нуждалось в постоянном французском военном присутствии. Защищенный таким образом, папа воспользовался развитием транспорта и сообщения для дальнейшего ослабления авторитета католических епископов и для все большей централизации власти в собственных руках. К примеру, Алоис Гётцль, видный францисканский профессор философии и теологии, был вызван высочайшим повелением из Мюнхена в Рим из-за того, что защищал писателя, вызвавшего неодобрение папы и Священной канцелярии. Гётцля безотлагательно осудили и приговорили к отбыванию покаянного срока в римском монастыре. Его освободили только благодаря настойчивым обращениям баварского посланника, действовавшего по прямому указанию короля Людвига II; но даже в этом случае Гётцль был вынужден официально отречься от своих взглядов.

Внутри своих собственных владений папа Пий IX правил как абсолютный монарх. Старые ограничения, вроде тех, что отменяли право собрания, по-прежнему имели силу закона. Никакие независимые газеты не разрешались. Сообщения репортеров и корреспондентов, работающих в папском государстве, перехватывались полицией, прежде чем могли быть отправлены за границу. Всякая критика цензурировалась или подавлялась, а сами критики нередко оказывались под запретом.

Нежелательные книги и журналы изымались. Все произведения, в которых отстаивалась церковная реформа или хотя бы «галликанская» позиция, автоматически вносились в Индекс. Однако невозможно было совершенно игнорировать ценности и взгляды времени. Так, например, Священная канцелярия больше не обладала прерогативой сжигать людей. Были также и некоторые ограничения касательно пыток. Но Священная канцелярия, по папскому указу, по-прежнему сохраняла за собой право «отлучать, конфисковывать, запрещать, осуждать на пожизненное заключение, а также приговаривать к тайной казни в случае тяжких преступлений». Папская полиция и шпионы продолжали быть вездесущими и быстро реагировали в случае проявления политического или теологического своеволия. Аресты были обычным делом и проводились массовым порядком. Случаи политических преступлений разбирались особыми судами, в которых в качестве судей выступали исключительно священнослужители, обладавшие неограниченной властью. «В лучших традициях» инквизиции обвиненным никогда не дозволялось встречаться со свидетелями, которых использовало против них следствие, как не разрешалось им пользоваться услугами адвоката. Врачам запрещалось продолжать лечение любого пациента, который, после третьего посещения, не консультировался со своим духовником. Врачам-евреям воспрещалось практиковать вообще. Вследствие давления со стороны папы они также оказались под запретом на прилегающей территории Тосканы.

Таков был светский режим Пия IX. Словно для того чтобы также окружить себя армией небесных стражей, папа принялся канонизировать беспрецедентное количество святых. В 1862 году, например, он причислил к лику святых двадцать шесть человек, одновременно канонизировав двадцать шесть миссионеров, убитых в Японии в 1597 году.

Он назначил в епархии близких себе по духу епископов и учредил свыше 200 новых диоцезов. Действуя только от своего имени – то есть без согласия Всецерковного собора, о котором говорилось в постановлении Констанцского собора, – он наделил статусом официального догмата доктрину Непорочного Зачатия. Вопреки ошибочному толкованию некатоликов, этот догмат имел в виду не предполагаемое Непорочное Зачатие Иисуса. Скорее он утверждал то, что Мария, дабы послужить сосудом для воплощения Бога в Иисусе, должна была сама родиться свободной от греха.

Благодаря провозглашенному папой догмату Ее непорочность стала «истинной» в силу обратной связи.

В 1864 году, в то время как гражданская война в Соединенных Штатах достигла своей кровавой кульминации, а прусская военная машина под руководством Бисмарка за шесть дней сокрушила Данию, папа провозгласил свою собственную войну против «прогресса, либерализма и современной цивилизации». Эти явления были официально преданы анафеме в послании, направленном всем епископам Римско-католической церкви, в котором понтифик выразил свою мечту увидеть весь мир объединенным под властью одной религии – религии Рима.

К энциклике прилагался «Силлабус», или «Перечень главнейших заблуждений нашего времени», – каталог всех взглядов и убеждений, которые папа счел опасными, ошибочными и еретическими. Не удивительно, что «Силлабус» осудил рационализм, тайные общества и евангелические секты. По словам папы, было ошибочным также полагать, что каждый человек «свободен выбирать и исповедовать ту религию… которую он сочтет истинной».

Равно ошибочным было мнение, что «более нецелесообразно сохранять за католической религией положение единственной религии государства ценой исключения всех других форм отправления культа». Было неправильным считать, «что люди… должны иметь возможность свободно исповедовать выбранную ими веру». Восемнадцатое и последнее заблуждение, осужденное папой, состояло в мнении, что он сам, римский понтифик, «может и должен примириться и пойти на компромисс с прогрессом, либерализмом и современной цивилизацией».

«Силлабус» сопровождался кратким введением кардинала Антонелли, статс-секретаря папского государства и одного из кардиналов, возглавлявших Священную канцелярию, которая теперь именовала себя Святой римской и вселенской инквизицией. Антонелли писал, что папа «повелел, чтобы перечень тех же самых заблуждений был составлен и разослан всем епископам католического мира, дабы эти епископы могли иметь у себя перед глазами заблуждения и вредные доктрины, которые он предал анафеме и осуждению». Как вполне справедливо заметил один историк, «Силлабус» «воспринимался многими как жест проклятия, брошенный оскорбленным папой в адрес девятнадцатого столетия». В сущности, папа пытался превзойти короля Кнута. Ему хотелось в конечном счете того, чтобы Бог отменил и аннулировал целиком и полностью весь девятнадцатый век. Когда Господь не пошел ему навстречу, папа попытался присвоить и узурпировать Божественную прерогативу, провозгласив себя непогрешимым. В течение нескольких лет до этого шага Пий IX предпринимал меры, направленные на трансформацию папства. В то время, когда даже самые авторитарные светские режимы начали хотя бы немного двигаться к демократии, Церковь в правление Пия двигалась в прямо противоположном направлении – к неофеодальному абсолютизму. Могло показаться, что папа и переименованная инквизиция стремились компенсировать все большую утрату светской власти, сосредотачивая в своих руках все возрастающее психологическое и духовное влияние. Если великий инквизитор больше не мог законно отправлять людей на костер, теперь он принимался наказывать их изнутри, действуя внутри сознания людей с помощью методов, близких к методам вуду. По сути, дух папства стремился «овладеть» верующим. Лишенная мирского господства, Церковь пыталась теперь установить для себя новое владение главным образом внутри уязвимых границ души католика. Начало этому переносу «театра боевых действий» Церкви было положено I Ватиканским собором, который был созван под председательством папы Пия IX в декабре 1869 года.

Он продолжался около десяти с половиной месяцев, а когда работа собора вынужденно завершилась 20 октября 1870 года, папство было трансформировано. Собор начался довольно предсказуемым образом – с более или менее традиционного осуждения атеизма, материализма и пантеизма. Однако очень скоро стала очевидна его подлинная повестка – окончательное разрешение векового конфликта из-за власти между епископами, которые желали видеть Церковь более децентрализованной, и папством, которое стремилось к верховной и авторитарной власти. Ко времени окончания работы собора восторжествовали притязания папства.

I Ватиканский собор не был свободным собором. Напротив, он характеризовался давлением, запугиванием и принуждением. Его решения определялись всецело желаниями папы, а в силу того, что тайное голосование было не предусмотрено, несогласные с мнением папы оказывались беззащитны. Те, кто шел против воли папы, хорошо понимали, какие беды навлекают на свою голову. В лучшем случае их заставили бы покинуть Епископскую кафедру или просто-напросто изгнали бы с нее. В худшем – можно было ожидать ареста папской полицией, которая действовала заодно с инквизицией.

Поначалу события не давали повода к столь крайним мерам со стороны папства. В конце концов, многие епископы финансово зависели от Ватикана и, значит, от благорасположения папы. Свыше 300 из них приехали в Рим за счет понтифика. Сделав их таким образом своими должниками, он мог полагаться на их лояльность в теологических спорах.

Получив перевес в свою пользу, папа мог быстро, безжалостно и решительно разбираться со всяким несогласным. Так, например, когда хорватский епископ осмелился утверждать, что даже протестанты способны любить Иисуса, его речь потонула в громком негодующем крике. Когда он далее осмелился «оспаривать возможность решения доктринальных вопросов простым большинством голосов», большинство взорвалось яростными криками линчующей толпы: «Люцифер! Анафема! Второй Лютер! Вышвырните его вон!»

Не брезговал приемами запугивания и сам папа. Когда, например, иерусалимский патриарх позволил себе возражать против предложенной буллы, дававшей папе дополнительные полномочия по назначению священнослужителей, папа сердито призвал его на аудиенцию в одну из комнат своих покоев. Как только он вошел в комнату, понтифик, трясясь от ярости, закрыл за ним двери на засов. Его поставили перед выбором – либо он письменно отдает свой голос в пользу буллы, либо лишается сана. Если он не сделает ни того ни другого, он никогда не выйдет из комнаты. В этот раз патриарх уступил. Когда же позже он снова выступил на соборе против папы, он был без долгих рассуждений смещен со своего поста. В этой атмосфере запугивания и угроз мало церковных деятелей имели достаточно мужества открыто протестовать. Многие из них покинули собор еще до окончания его работы. Папа поощрял их бегство, будучи рад избавиться от противников. Вскоре стало очевидно, что главная и конечная цель I Ватиканского собора заключалась в провозглашении догмата о папской непогрешимости. Этот вопрос, однако, не был объявлен заранее. В действительности его хранили в строжайшей тайне. Префект секретных архивов Ватикана лишился места за то, что позволил некоторым друзьям заглянуть в папский регламент дебатов; а на случай, если у него был ключ, который он мог передать своему преемнику, дверь, ведшую из его комнат в архив, замуровали.

Инквизиция же была осведомлена о планах папы. В ее задачу входило сохранять их в тайне до соответствующего момента, а затем проводить их в жизнь, несмотря на возможную оппозицию. Из пяти лиц, которые председательствовали на I Ватиканском соборе, трое были кардиналами, все из которых являлись членами инквизиции. Из различных комиссий, действовавших на соборе, самой важной была комиссия по вопросам теологии и догматики. По совету кардинала Джузеппе Бизари, также члена инквизиции, было постановлено, «что Священная канцелярия должна составлять основу комиссии, наделенной прерогативой решать доктринальные вопросы». Когда один кардинал выразил беспокойство по поводу вынесения вопроса о непогрешимости папы, ему сказали, чтобы он не беспокоился и предоставил все инквизиции, а обо всем остальном позаботится Святой Дух.

В булле, которая объявляла о созыве собора, не содержалось никакого упоминания о вопросе папской непогрешимости. Никак этот вопрос не упоминался ни в подготовительной литературе, ни в изначальной повестке. Вопрос был поднят не ранее февраля 1870 года, когда собор работал уже в течение двух полных месяцев, а ряды оппонентов папы заметно поредели. Потому, когда вопрос о папской непогрешимости был наконец вынесен на собор, большинство собравшихся епископов были застигнуты врасплох. Многие из них были ошарашены. Немалое их число пришло в настоящий ужас. Как и в вопросах меньшего значения, несогласные подвергались крайнему давлению и запугиванию. Некоторым угрожали сокращением финансовой поддержки. Когда аббат-генерал армянского монашеского ордена высказался против непогрешимости, взбешенный папа припугнул его отставкой, затем приговорил к отбыванию «покаянного срока» в местном монастыре, что было, по сути, разновидностью домашнего ареста. Сходный приговор получил еще один армянский клирик. Когда он отказался его выполнять, папская полиция попыталась арестовать его на улице, и последовавшая потасовка переросла в бунт. Сразу после этого все армянские епископы потребовали разрешения покинуть собор. Когда им отказали в этом, двое из них бежали. Всего 1084 епископа имели право принимать участие и голосовать на I Ватиканском соборе, из которых в действительности присутствовало около 700. Примерно пятьдесят из них были яростными сторонниками желания папы приписать себе непогрешимость, около 130 были его ярыми противниками, а остальную часть составляли изначально индифферентные или неопределившиеся епископы. К тому времени, когда дело дошло до голосования, насильственные методы папства решительно склонили чашу весов в пользу папы. Во время первого голосования 13 июля 1870 года 451 голос был отдан «за» и восемьдесят восемь – «против». Четыре дня спустя – 17 июля – пятьдесят пять епископов официально выступали в оппозиции, однако заявили, что, из уважения к папе, воздержатся от голосования, назначенного на следующий день. Все они затем покинули Рим, как и очень многие другие до них. Второе и заключительное голосование состоялось 18 июля. Число сторонников папской позиции возросло до 535 человек. Только двое были против, один из них – епископ Эдвард Фицджеральд из Литл-Рока, штат Арканзас. Из 1084 епископов, имевших право на голосование по вопросу непогрешимости папы, в конечном итоге положительно проголосовали общим числом 535 епископа – «большинство», насчитывавшее чуть больше 49 процентов. Благодаря этому «большинству» 18 июля 1870 года папа был официально провозглашен непогрешимым в силу своего положения, а «не в силу согласия Церкви».

Как заметил один комментатор, «это устранило всякие примирительные толкования роли папства». Решающее голосование 18 июля состоялось на фоне бурных политических событий. На следующий же день – 19 июля – Наполеон III объявил войну Пруссии, явившуюся фактически самоубийством для него и империи. Политический хаос, наступивший во Франции, отвлек внимание от религиозных вопросов и, без сомнения, ослабил реакцию со стороны независимых в своих суждениях французских клириков, которая в ином случае могла бы вылиться в мятеж. В других же странах бунт все-таки воспоследовал. Предубежденность против Церкви, по всей видимости, получила новое оправдание; и по всей Европе и Северной Америке прокатилась волна антикатолических настроений. В Голландии произошел настоящий раскол. В Австро-Венгерской империи Габсбургов правительством был аннулирован конкордат [50], прежде заключенный с папством. Папский нунций в Вене сообщал государственному секретарю Ватикана, что «почти все епископы Австро-Венгрии, отвернувшиеся теперь от Рима, в ярости из-за формулировки непогрешимости»; а двое из них публично потребовали начать дебаты по отмене решения собора. Более года венгерские епископы отказывались принять постановление собора. Епископ Роттенбурга открыто назвал папу «нарушителем спокойствия Церкви». В Браунсберге видный профессор опубликовал манифест, в котором понтифик величался «еретиком и ниспровергателем Церкви», а местный кардинал и местный епископ своим молчанием выразили согласие с этим осуждением. В Пруссии Бисмарк ввел законы, которые радикально меняли статус Церкви и ее взаимоотношения с государством. Иезуиты оказались фактически под запретом на территории империи. Был создан институт назначения священнослужителей. Гражданские брачные церемонии сделались обязательными. Все учебные заведения были взяты под надзор государства. В ответ на такую реакцию папство стало просто-напросто выказывать еще большую агрессивность. Всем епископам было приказано письменно признать новый догмат, а те, кто отказывался это сделать, наказывались или смещались со своих постов. Так же поступали с мятежными преподавателями и профессорами богословия. Папские нунции имели приказ предавать анафеме и осуждать как еретиков несогласных клириков и ученых. Все книги и статьи, оспаривавшие или хотя бы бросавшие тень сомнения на догмат папской непогрешимости, автоматически включались в Индекс. По меньшей мере однажды была предпринята попытка избавиться от враждебной книги путем подкупа. Многие протоколы самого собора были конфискованы, сокращены, подвергнуты цензуре или уничтожены. Например, один из противников нового догмата, архиепископ Винченцо Тиццани, профессор истории Церкви в Папском университете в Риме, написал подробный отчет о работе собора. Сразу же после его смерти Ватикан приобрел его рукопись и с тех пор держит ее под замком.

В плане противодействия ходу истории от новоиспеченной непогрешимости папы было мало проку. В начале сентября французская армия была разбита под Седаном: Наполеон III отрекся от престола, Вторая империя пала. В безнадежно запоздалой попытке отвратить катастрофу на театр боевых действий были брошены французские войска, защищавшие Ватикан. 20 сентября итальянские солдаты победоносно вступили в Рим. Заседания I Ватиканского собора были прерваны, а сам собор завершился двумя неделями позже. В июле 1871 года Рим стал столицей объединенного и секуляризованного королевства Италии. Монарх нового государства, Виктор Эммануил, обосновался в бывшем папском дворце на Квиринале. Двумя месяцами ранее – в мае – итальянское правительство издало закон о гарантиях. Согласно ему, папе гарантировалась безопасность и предоставлялся статус правящего суверена в Ватикане [51]. Город Ватикан – участок земли общей площадью примерно в 108,7 акра внутри древних стен самого Ватикана – объявлялся независимым владением, не являющимся частью итальянской земли. Не удовлетворенный этим, папа принялся изображать из себя обиженного. Отказываясь покидать Ватикан, он жаловался, что его держат в качестве узника. Оставаясь в добровольном заточении в своем игрушечном владении, он стремился предать забвению внешний мир, и есть некоторые свидетельства того, что к этому времени непогрешимость ударила ему в голову. По отчету одного комментатора того времени:

«В последнее время папе взбрело в голову испытать свою непогрешимость. Будучи на прогулке, он крикнул паралитику: «Встань и иди». Бедняга попробовал встать и рухнул наземь, что крайне расстроило наместника Бога… Мне и правда кажется, что он лишился рассудка».

В течение последующих пятидесяти восьми лет папство продолжало упорно не признавать итальянское государство. На протяжении всего этого времени ни один папа не посетил Рим и не снизошел до того, чтобы ступить на итальянскую землю. Наконец, в феврале 1929 года был заключен Латеранский договор. Город Ватикан был официально признан и объявлен суверенным государством в соответствии с международным правом, а католицизм провозглашен государственной религией итальянского народа. Взамен папство официально признало итальянское правительство – правительство Бенито Муссолини. К тому времени папа Пий IX был уже давно мертв. Он умер в 1878 году. Он был одним из самых влиятельных пап современности, но также и одним из самых непопулярных. В 1881 году его тело было провезено во время пышной погребальной процессии из собора Святого Петра через Тибр и по улицам Рима. Толпы народа собирались на площадях и кричали вслед катафалку: «Да здравствует Италия!» «Смерть папе!» «Бросьте свинью в реку!» Вдоль пути следования процессии в катафалк летели камни, и шесть человек были арестованы полицией – по всей видимости, за то, что пытались схватить гроб с телом понтифика и бросить его в Тибр. Их обвинили в «нарушении отправления религиозного обряда», а правящий папа Лев XIII направил итальянскому правительству официальный протест по поводу «оскорбления» достоинства папства. Несмотря на подобную враждебность, однако, Пий IX оставил в истории неизгладимый след:

«Ко времени своей смерти он фактически создал современное папство, лишенное… своих светских владений, но в компенсацию вооруженное расширенной до огромных масштабов духовной властью».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

СВЯЩЕННАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ

За последнюю треть девятнадцатого столетия Церковь лишилась большей светской власти, чем за тысячу с половиной лет своего предшествующего существования. Но мало что можно было сделать, чтобы исправить ситуацию. В некоторых странах время от времени велись разговоры о создании Священной лиги, подобной той, что существовала в семнадцатом веке, которая объединяла католические державы Европы. Однако после 1870 года на европейском континенте осталось мало держав, которые официально считались католическими. Наиболее мощной из них была Австро-Венгерская монархия Габсбургов; но она, как позже скажет Роберт Музиль [52], «тратила на свою армию ровно столько, чтобы сохранять свое положение второй по силе из великих держав». Самой же слабой из всех европейских сверхдержав была недавно ставшая единой Италия, население которой по-прежнему оставалось преимущественно католическим, но чье правительство, в конце концов добившееся своей независимости от Церкви, едва ли было готово стать ее военным оплотом. Нельзя было надеяться и на то, что Италия вступит в союз со старым врагом Австрии. Как и Италия, Франция оставалась преимущественно католической страной; но Третья французская республика не отказалась от отделения Церкви от государства, провозглашенного прежним революционным правительством. А после катастрофических поражений, которые Франция потерпела в войне с Пруссией, французское правительство было не расположено бросать вызов недавно созданной Германской империи – Второму рейху, который теперь являлся главной военной силой на континенте. Испания и Португалия по-прежнему официально оставались католическими странами, но они больше не входили в число сверхдержав. Одновременно с этим на востоке возникла новая угроза. В течение столетий Восточная православная церковь играла с точки зрения светского могущества вторую скрипку после Рима. Но, будучи официальной Церковью все более укрепляющей свою международную силу царской России, она могла получить в свое распоряжение куда большие светские ресурсы, чем Рим; а в таких балканских княжествах, как Босния, она активно притязала на бывшие католические владения. Трения между Католической и Православной церквями усиливались. К 1914 году эти трения достигли немалого накала и были не в последнюю очередь причиной выстрелов в Сараеве [53], которые спровоцировали Первую мировую войну.

Однако если в секулярном мире Церковь была болезненно уязвима и беззащитна, то в других сферах она считала себя вооруженной новыми возможностями. Доктрина папской непогрешимости если и не давала ничего другого, то обеспечивала, мнилось, неприступную защиту от святотатственных поползновений науки. По крайней мере для верующих, папская непогрешимость упреждала и заранее лишала смысла любые споры. Не имея возможности справиться со своими оппонентами, Церковь уберегала себя от поражения тем, что предупреждала самую возможность столкновения. Для правоверных католиков папская непогрешимость образовывала новую «скалу» [54], о которую волны движимой инфернальными силами науки могли лишь тщетно биться.

По отношению к науке, таким образом, Церковь могла пребывать в состоянии своего рода постоянного сдерживания. По отношению к своему главному оппоненту в мире идей – то есть по отношению к исследованиям в области истории, археологии и библеистики – она считала себя в состоянии перейти в наступление. Это убеждение обернется унизительным конфузом католического модернистского движения. Модернистское движение выросло из совершенно определенного желания дать отпор опустошительным набегам на Писание комментаторов вроде Ренана и немецких библеистов. Посредством модернизма новая воинствующая Церковь – воинствующая в сфере идей – попыталась повести свое контрнаступление. Изначальным намерением модернистов было использовать строгость, систематичность и точность немецкой методологии не для опровержения Писания, а для его защиты и поддержки. Было целенаправленно и усердно взращено целое поколение католических ученых, чтобы обеспечить папство своего рода академической ударной силой, призванной подкрепить буквальную истину Писания при помощи всей тяжелой артиллерии самых современных критических методов и средств. Подобно доминиканцам в тринадцатом столетии, подобно иезуитам в шестнадцатом веке, модернисты были мобилизованы для крестового похода, имевшего целью отвоевание утраченных территорий. К стыду и ужасу Рима, однако, кампания обернулась против него же самого. Чем больше Церковь стремилась снабдить молодых клириков средствами, необходимыми для ведения борьбы на полях современных полемических баталий, тем больше эти самые клирики бросали дело, для которого они были призваны. Скрупулезное изучение Библии обнаружило множество расхождений, противоречий и двусмысленностей, которые были пугающе опасны для официальной догмы и выставляли доктрину папской непогрешимости в еще более сомнительном свете. Прежде чем кто-либо успел вполне осознать происходящее, как уже сами модернисты начали своими сомнениями и вопросами подрывать и опрокидывать те самые положения, которые они по своему статусу должны были защищать. Они также начали оспаривать идею централизации власти в Церкви. Так, например, Альфред Луази, один из самых видных и уважаемых модернистов, публично задавался вопросом, какие из доктрин Рима могут по-прежнему сохранять свою значимость после всех библейских и археологических изысканий современности. «Иисус провозгласил приход царства, – отмечал Луази, вторя великому инквизитору Достоевского, – но пришла Церковь». Луази продемонстрировал, что многие доктринальные положения оформились как исторически обусловленная реакция на определенные события, произошедшие в определенное время и в определенном месте. Их, следовательно, нельзя воспринимать как раз и навсегда установленные и непреложные истины, в лучшем случае их можно воспринимать как символы. Согласно Луази, такие базовые посылки христианского учения, как Непорочное Зачатие и божественность Иисуса, более не подлежали буквальному толкованию.

В 1893 году Луази был отстранен от преподавательской деятельности, однако это не спасло ситуацию, поскольку продолжал все так же часто выступать в печати. В связи с Луази и его коллегами-модернистами Церковь пребывала в положении поджигателя, оказавшегося в ловушке в здании, которое он сам же и поджег. Модернизм теперь был не просто источником смущения, он демонстрировал, что может стать настоящим разрушителем и ниспровергателем. В 1892 году, за девять месяцев до своей смерти, папа Лев XIII образовал Папскую библейскую комиссию для надзора и контроля за работой католических ученых-библеистов. Официальной задачей комиссии было «насколько возможно стараться сделать так, чтобы слово Божие… было ограждено не только от всякого искажения, но даже и от всякой оценки». В ее задачу входило следить за тем, чтобы ученые «старались оберегать авторитет Писания и давать правильное толкование». Лев XIII умер в июле 1903 года, его преемником стал Пий X. Новый папа незамедлительно укрепил свое положение двумя назначениями, которым суждено было оказать заметное влияние на характер Церкви в двадцатом столетии. Одно из этих назначений касалось кардинала Рафаэля Мерри дель Валь (1865-1930), зловещего и холодного человека, родившегося в Лондоне от англичанки и испанского аристократа-дипломата. Он состоял на дипломатической службе Ватикана, а в 1898 году стал консультантом департамента, уполномоченного по делам Индекса запрещенных книг. Мерри дель Валь играл ключевую роль в избрании Пия X понтификом и обладал огромным влиянием на нового папу, который возвел его в сан кардинала и назначил статс-секретарем Ватикана, – эту должность он занимал до смерти Пия в 1914 году. Его человеческая и доктринальная реакционность задавали общий тон правлению Пия. Он питал сильнейшую ненависть к модернизму и посвятил себя его уничтожению, даже способствовал учреждению сети информаторов, которые доносили на клириков и преподавателей, замеченных в склонности к модернизму. Когда Пий умер, Мерри дель Валь сделался префектом Священной канцелярии, или великим инквизитором, и занимал этот пост до своей смерти в 1930 году. Вторым назначенцем Пия был кардинал Мариано Рамполла дель Тиндаро (1843-1913), отпрыск знатной сицилийской семьи. В 1887 году он сделался кардиналом и предшественником Мерри дель Валь на посту государственного секретаря Ватикана. Во время понтификата Пия X он стал секретарем Священной инквизиции. Он также назначен членом, а затем президентом Папской библейской комиссии, которая тем самым была поставлена под начало инквизиции. Вместе Рамполла дель Тиндаро и Мерри дель Валь трансформировали комиссию в то, что один комментатор охарактеризовал как «воинствующий рупор их собственных интересов». В 1905 году комиссия официально объявила, что библейские тексты надлежит рассматривать как «подлинную» историю в абсолютном и буквальном смысле слова. Ею также были изданы декреты о «правильном преподавании Писания», соблюдение которых в 1907 году папа Пий X сделал обязательным для всей Церкви.

Взойдя в 1903 году при поддержке Рамполлы дель Тиндаро и Мерри дель Валь на Святой престол, Пий X незамедлительно включил в Индекс запрещенных книг модернистские труды Альфреда Луази. В 1904 году новый папа выпустил две энциклики, направленные против любых научных попыток изучения истоков и ранней истории христианства. Семинарии и богословские школы сделались объектом инспекции со стороны приспешников Ватикана. Все католические преподаватели, заподозренные в модернистских тенденциях, без долгих рассуждений отстранялись от работы или сняты со своих постов.

Модернисты, представлявшие собой наиболее образованную, эрудированную и творческую часть духовенства, не оставались в долгу. Они пользовались активной поддержкой светской интеллигенции – видных мыслителей, общепризнанных деятелей культуры и литературы, таких, как Антонио Фогаццаро в Италии и Роже Мартен дю Гар – впоследствии нобелевский лауреат в области литературы – во Франции. В 1896 году Фогаццаро был избран сенатором. Он также почитался как «главный католик-мирянин своего времени» и, по крайней мере своими современниками, как величайший романист Италии со времен Мандзони [55]. В романе «Святой», опубликованном в 1905 году, Фогаццаро писал:

«Католическая церковь, величая себя источником истины, сегодня противодействует поискам истины, когда объектом изучения становятся ее основы – священные книги, формулировки ее догматов, ее предполагаемая непогрешимость. Для нас это означает, что она больше не доверяет самой себе».

Излишне говорить, что само произведение было тут же внесено в Индекс. А кампания Церкви против модернистского движения, которое она взрастила и взлелеяла, усилилась. В 1907 году папа издал энциклику, которая официально осудила модернизм. В том же году инквизиция опубликовала декрет, в котором обрушилась на модернистов, дерзнувших усомниться в доктрине Церкви, папском авторитете и исторической достоверности библейских текстов. В сентябре 1907 года модернизм был объявлен ересью, а на все модернистское движение был официально наложен запрет. Количество книг в Индексе вдруг возросло драматическим образом. Была введена новая, гораздо более суровая цензура. Церковные комиссары надзирали за преподаванием богословия с доктринерским консерватизмом, неизвестным со времен Контрреформации. Наконец, в 1910 году был выпущен декрет, обязывавший всех католиков, имевших отношение к проповеднической или преподавательской деятельности, приносить обет отречения от «всех заблуждений модернизма» – обет, отмененный только в 1967 году. Целый ряд модернистских писателей был отлучен от Церкви. Студентам в семинариях и богословских колледжах запрещалось даже читать газеты. Поначалу одобряя и спонсируя модернистское движение, Церковь пыталась вступить в современный мир, воспользовавшись интеллектуальными ресурсами и научной методологией современного мира. Если учесть результат этого эксперимента, то вполне оправдан вывод о несовместимости Церкви и современного мира. К такому выводу, судя по всему, и пришла Церковь. Рим удалился в свой бункер и оставался там до 1960-х годов. Публичный имидж инквизиции серьезно пострадал в сражении с модернизмом, и ей настоятельно требовалась реорганизация. В 1908 году слово «инквизиция» было изъято из ее официального названия, и она превратилась в Святую конгрегацию Священной канцелярии.

Секретная служба монсеньора Бенини

Влияние кардинала Мерри дель Валь, префекта Священной канцелярии, продолжало ощущаться и на протяжении двадцатого столетия. Когда он умер в 1930 году, все одиннадцать кардиналов, входивших в управляющий совет Священной канцелярии, являлись его протеже. Один из них, кардинал Эудженио Пачелли, стал в конечном итоге папой Пием XII в 1939 году. Еще один – кардинал Донато Сбарретти – стал новым префектом и оставался в этой должности до начала 1940-х годов. Среди консультантов Священной канцелярии при Мерри дель Валь были две фигуры, которые сменили Сбарретти на посту префекта и пребывали в этой должности с начала 1940-х годов по 1982 год. Одним из консультантов при Сбарретти был Джованни Баттиста Монтини, ставший в 1963 году папой Павлом VI. Таким образом, тень Мерри дель Валь нависала над Священной канцелярией и папством на протяжении большей части, двадцатого столетия. Как мы скоро увидим, она все еще незримо присутствует.

Неудивительно, что кардинал и его ученики также стремились расширить свое влияние, насколько это возможно, на политику. В политической сфере одним из самых одиозных протеже Мерри дель Валь был монсеньор Умберто Бенини (1862-1934), которого современник описывал как «странную и беспринципную личность». Уроженец Перуджии, Бенини был рукоположен в 1884 году и стал преподавать Священную историю в местной семинарии. Позже он в некотором роде занялся журналистикой и основал популярное католическое издание. В 1901 году он переехал в Рим, чтобы продолжить там преподавательскую деятельность, но вскоре оставил ее ради должности в курии и поступил на должность секретаря в Конгрегацию пропаганды веры. Затем в 1906 году он оказался на работе в пресс-службе статс-секретаря Ватикана Мерри дель Валь. Следующие пять лет Бенини работал под началом будущего великого инквизитора. Наконец, в 1911 году он оставил свой пост и с благословения Мерри дель Валь полностью посвятил себя руководству тайным обществом, которое он создал двумя годами раньше, – «Sodalitium pianum» («Общество Пия»). Его изначальной целью была помощь в проведении и реализации запретов папы Пия X против модернизма. В 1907 году Пий «настоятельно посоветовал епископам тщательно надзирать за семинарским преподаванием и трудами священников и учредить в каждой епархии комитеты бдительности». В соответствии с этим предписанием Бенини создал свое тайное общество, представлявшее собой международную сеть информаторов, целью которых было шпионить и собирать информацию на подозреваемых в сочувствии модернизму, дабы затем подвергать их публичному осуждению и обличению. Действуя в качестве своего рода самозваной инквизиции современного типа, «Sodalitium pianum» использовал шифры, псевдонимы и все другие средства, которые ассоциируются со спецслужбами. Немалая часть деятельности общества остается неизвестной до сих пор, как и тайные связи, в которых оно находилось с целым спектром религиозных и политических организаций. Все документы, связанные с деятельностью «Содалитиум пианум», держатся под замком в архивах Ватикана и никогда не публиковались.

Параллельно со своей тайной деятельностью Бенини выпускал регулярное издание – «Corrispondenza di Roma», которое впоследствии стало именоваться на французский манер – «Correspondance de Rome» [56], – что отражало его ориентацию и основную аудиторию. Как и «Содалитиум пианум», издание «Корреспонданс де Ром» было посвящено обличению сочувствующих модернизму и модернистам, доносительству на преподавателей, ученых и клириков, которые якобы отступали от ортодоксальной доктрины. Оба предприятия Бенини были одобрены папой Пием X, равно как и Мерри дель Валь. Со смертью Пия, однако, поддержка, которой пользовался до сих пор Бенини, стала ослабевать. В 1913 году издание «Корреспонданс де Ром» прекратилось. Вскоре после того как в 1914 году вспыхнула Первая мировая война, германские войска захватили в Бельгии архив с документами, принадлежавшими «Содалитиум пианум». Документы содержали компрометирующие доказательства, и на Ватикан было оказано давление с требованием положить конец деятельности Бенини. В конце концов «Содалитиум пианум» было запрещено папой Бенедиктом XV в 1921 году. В лице Мерри дель Валь, однако, Бенини имел влиятельного защитника, под чьим руководством он продолжал заниматься другими сомнительными предприятиями. Столетиями Церковь мечтала о том, чтобы создать плацдарм в России и постепенно заменить или поглотить русское православие. Произойди нечто подобное, и Греческая православная церковь утратила бы свое влияние, в результате чего Рим получил бы возможность в перспективе преодолеть схизму с Византией, которая расколола христианский мир за тысячу с половиной лет до этого. В соответствии с этим, Пий X создал в 1907 году «экзархат» русского обряда и назначил униатского архиепископа Львова на территорию нынешней Польши. Сразу после этого Бенини начал вмешиваться в дела России. К 1910 году он вступил в тесные отношения с русскими дипломатами и политиками панславистского [57] – то есть крайне правого – толка.

Но какие бы планы он ни вынашивал, они были отложены началом Первой мировой войны, затем бесповоротно похоронены революцией и последовавшей за ней кровавой гражданской войной. Когда власть в свои руки надежно взяли большевики, ему, должно быть, стало ясно, что Россия – отрезанный ломоть, недостижимая цель, по крайней мере на отведенный ему жизнью срок. Потому он направил свою энергию в другое русло. В 1920 году, по-прежнему находясь под защитой Мерри дель Валь, Бенини начал издавать бюллетень на французском языке под названием «Antisemite». Несмотря на такое название, кардинал утверждал, что на самом деле не был антисемитом. Он просто выступал против международного еврейского заговора, который якобы управлял банками, масонством и большевизмом. Если бы его приперли к стенке, он, несомненно, сослался бы на то, что несколько его лучших друзей были евреями. А возможно, и нет, ведь он величал евреев «избранниками Антихриста». В 1923 году, спустя два года после запрещения «Содалитиум пианум» Бенини, во Франции появилась новая организация под названием «Entente romaine de defense sociale» [58]. Некоторые комментаторы предположили, что «Римский союз» был в действительности возрожденным «Содалитиум пианум» в новом обличье, чтобы вступить в ряды «Римского союза», нужно было быть христианином, принадлежать к «арийской или ариинизированной нации» и принимать девиз «религия, семья, родина» – девиз, возрожденный и проповедуемый одной католической организацией сегодня. Одним из главных выразителей идеологии «Римского союза» был некто аббат Булэн, который гневно писал о «наступлении» на Европу международного банковского синдиката евреев. В 1924 году Булэн стал одним из устроителей парижского съезда самозваной международной антиеврейской организации. Второй ее съезд прошел годом позже в Австрии, и Бенини присутствовал на нем. Из того, что известно о «Римском союзе», можно сделать вывод, что эта организация имела много общего с «Аксьон франсез», ультраправым националистским движением, чей культ «крови и почвы» был сходен с культом национал-социализма в Германии. Бенини был яростным сторонником «Аксьон франсез», в ряды которых, как считается, входили несколько французских лидеров прежнего «Содалитиум пианум». К сожалению для кардинала, отношения с «Аксьон франсез» оказались непрочными. В 1926 году между ними произошел разрыв, который им не суждено было преодолеть. 11 февраля 1929 года между Ватиканом и Бенито Муссолини – итальянским премьер-министром с 1922 года – были подписаны Латеранские соглашения, по которым город Ватикан получал статус независимого и суверенного государства, автономного анклава, не являющегося частью территории Италии. Церкви была компенсирована утрата прежней папской области, а католицизм был принят в качестве официальной религии Италии. Взамен папство снизошло до признания Италии как государства и Рима в качестве его столицы. Впервые с 1870 года папа решился посетить Вечный город. Его высокопреосвященство Бенини был удовлетворен. Позже он будет тесно сотрудничать с ОВРА, итальянским аналогом гестапо. Можно представить, с каким энтузиазмом он встретил бы фалангистское движение Франко в Испании, доживи он до этого времени.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

РУКОПИСИ МЕРТВОГО МОРЯ

Драматические события первой половины двадцатого столетия – две мировые войны, столкновение идеологий, революции и гражданские конфликты в Мексике, России, Испании и других странах – продемонстрировали, насколько далеко Церковь оказалась на обочине истории Запада. За исключением таких отдельных случаев, как Ирландия, история Запада делалась все более светской. И Рим, еще больше лишившись светской власти и влияния, был низведен до положения одинокого жалобного голоса среди мощного хора. Правда и то, конечно, что Церковь оказывалась во многом не у дел в многочисленных эпизодах истории в прошлом – во время наполеоновских войн или еще раньше в период борьбы за господство на европейском континенте в восемнадцатом столетии. В прошлом Запад, впрочем, все еще был, пусть и номинально, «христианским», и пока он оставался таковым, церковь по-прежнему могла претендовать на историческую роль. Но с дальнейшим ходом двадцатого века христианство все больше утрачивало свои позиции, и, как следствие, Церковь достигла нового предела бессилия. Среди кутерьмы «измов», оспаривающих верховенство, католицизм был одним из самых слабых. Такова, во всяком случае, была ситуация в том, что касалось коридоров власти, той вырабатывающей решения машины, которая определяла публичную политику и ход событий. Среди тех злополучных миллионов, отданных на милость этой машине, Церковь сохранила значительную паству – более многочисленную в действительности, чем у любого другого вероисповедания в мире. Если больше нельзя было мобилизовать эту паству для крестовых походов или священных войн, то на нее по-прежнему можно было влиять в сфере души и духа. В сфере души и духа она оставалась уязвимой. И в этой сфере Церковь по-прежнему располагала действенными средствами. Одним из них была извечная мера – отлучение.

Почти за тысячелетие до этого папа Григорий VII (1073-1085) превратил отлучение от Церкви в тончайший политический инструмент. Его можно было пускать в ход даже для низложения принцев, королей, императоров. Впрочем, в последующие столетия слишком частое использование отлучения существенно снизило его стоимость. К примеру, в девятнадцатом столетии юные прихожане регулярно отлучались от Церкви Священной канцелярией за недонесение на родителей, евших мясо по пятницам, или за чтение книги, запрещенной Индексом. Вскоре после Второй мировой войны папа Пий XII угрожал отлучением любому члену Церкви, который голосовал на выборах за кандидата от коммунистов, а не от католиков. Такая расточительность в его применении могла только придавать отлучению все более ребяческий характер, все больше лишая его силы и значения.

Для большинства католиков, однако, отлучение от Церкви оставалось – и, по сути дела, все еще остается – потенциальным источником ужаса и, следовательно, действенным инструментом запугивания. Быть отлученным означает превратиться в изгоя со всем присущим этому статусу ощущением изоляции и одиночества. Отлученному запрещается принимать участие в мессе или любых других публичных отправлениях культа. Он не может получать никакого иного причастия, кроме последнего таинства перед смертью. Его брак не может быть освящен священником или епископом, он не может пользоваться никакими дарами Церкви или духовными привилегиями. При более суровой из двух форм отлучения человек должен совершенно избегать общения с другими католиками. С формальной точки зрения, отлучение может исключать человека только из Церкви, из числа прихожан. Оно не разъединяет и не может разъединить человека с Богом. Для многих верующих, однако, эта разница не очевидна, и отлучение от Церкви воспринимается как равносильное осуждению на вечные муки. Вызываемое этим психологическое воздействие нередко может быть сокрушительным. Современный Кодекс канонического права устанавливает целый ряд преступлений, наказуемых отлучением. В их числе аборт, вероотступничество, ересь, схизма, выбрасывание или использование не по назначению освященной гостии, физическое насилие над папой и рукоположение епископа без разрешения папы. Оно также используется для подавления инакомыслия или оппозиции внутри Церкви. Так, к примеру, в 1908 году был отлучен модернист Альфред Луази; пострадали также и более поздние католические писатели и комментаторы. Расследования и трибуналы по вопросу о возможном отлучении официально проводятся Священной канцелярией. Затем по ее рекомендации папой выносится приговор об отлучении. Отлучение было одним из инструментов, с помощью которого Церковь, действуя через посредство Священной канцелярии, осуществляла контроль над своей паствой. Другим инструментом, по крайней мере в течение первой половины столетия, был Индекс, который эффективно лишал католиков доступа к любым материалам, сочтенным Римом вредными, включая исследования по истории масонства и самой инквизиции. Как уже указывалось, Индекс был впервые введен в 1559 году и оставался в силе на протяжении последующих 400 с лишним лет. Не далее как в начале 1960-х годов католическим студентам и ученым в университетах запрещалось читать не только произведения признанных классиков вроде Вольтера и Стендаля, но и остросовременные произведения таких писателей, как Сартр, Андре Жид, и других, которые входили в программу почти каждого университета. К этому времени, впрочем, Индекс становился все более несостоятельным. Книги, ранее запрещенные светскими властями – «Улисс», «Любовник леди Чаттерлей», «Лолита», даже произведения маркиза де Сада, – были легко доступны в любой крупной городской библиотеке, не говоря уже об университетских библиотеках. Сама литература становилась все более откровенной, а нецензурные слова, равно как и живописные эротические или богохульственные пассажи, невозможные в напечатанном виде всего несколько лет назад, сделались почти обязательными. Но слишком много было других произведений, нередко высокого литературного достоинства, чтобы поспеть даже самым фанатичным и ревностным инквизиторам. В 1966 году Индекс был официально упразднен папой Павлом VI.

Контроль над рукописями Мертвого моря

В известной мере отмена Индекса была простой формальностью. Уже какое-то время и раньше он был обречен развитием современной светской культуры. Образованные католики неизбежно подвергали себя методическому воздействию теологически неприемлемого материала, невзирая на запрещения Церкви. Но были и другие сферы, в которых Церковь все еще сохраняла способность регулировать, контролировать и ограничивать и доступ к знанию, и поток информации столь же безжалостным образом, как это делалось в Средневековье. Возможно, самым вопиющим примером такого рода была история с рукописями Мертвого моря. Своим обращением с рукописями Священная канцелярия, действуя от имени Церкви через посредство Папской библейской комиссии, сотворила то, что один ученый назвал «академическим скандалом par excellence[59] двадцатого века».

В 1880-х годах только набиравшее ход модернистское движение еще не стало разрушительной силой, еще не приобрело дурную славу. Среди молодых модернистских ученых той эпохи царили наивная доверчивость и идеалистический оптимизм, неколебимая уверенность в том, что целенаправленная археологическая работа приведет к подтверждению, и никак не опровержению, слов Писания. Французская Эколь библик, «Библейская и археологическая школа», в Иерусалиме – превратившаяся в конечном итоге в тирана ученых, занимавшихся рукописями Мертвого моря, – была рождена первой волной модернизма, до того как Церковь распознала, к какой головокружительной бездне она подошла. Школа появилась на свет в 1882 году, когда французский монах-доминиканец, совершая паломничество в Святую землю, решил основать доминиканскую общину в Иерусалиме, которая включала бы церковь и монастырь. Он выбрал место, где раскопки обнажили руины старой церкви. По преданию, на этом месте был насмерть забит камнями святой перводьякон Стефан, считавшийся первым христианским мучеником. Рим не только одобрил идею, но и взялся ее проработать и расширить. Папа Лев XIII распорядился, чтобы также была создана школа библейских исследований. Она и была основана в 1890 году отцом Альбером Лагранжем и официально открыта в 1892 году, для проживания пятнадцати студентов. Это учреждение было одним из многих типично модернистских проектов того времени. На принадлежащей ей территории католические ученые должны были приобретать подготовку, необходимую для того, чтобы укреплять вероучение под натиском успехов науки в исторических и археологических изысканиях. Спустя десять лет наступило крушение иллюзий, и над модернизмом нависла угроза официального осуждения. В 1903 году папа Лев создал Папскую библейскую комиссию, орган, предназначенный работать в тандеме со Священной канцелярией и надзирать за работой католических ученых-библеистов. К этому времени одного предложения о проведении исторических или археологических исследований было достаточно, чтобы навлечь гнев и осуждение церковных властей; и отец Лагранж вместе со своей Эколь библик был подвергнут комиссией надлежащей проверке. Впрочем, быстро подтвердилось, что Лагранж оставался лояльным официальной доктрине и традиции и что его сердце было по-прежнему вместе с Церковью. Лагранж в результате был назначен членом – или «консультантом» – Папской библейской комиссии. Его журнал «Ревю библик» стал официальным печатным органом комиссии; и такое положение вещей продолжалось до 1908 года, когда комиссия начала издавать свой собственный журнал. Несмотря на полученное одобрение, в адрес Лагранжа продолжали сыпаться обвинения в модернизме со стороны низших эшелонов церковной иерархии. Эти обвинения настолько деморализовали его, что в 1907 году он оставил свою работу по исследованиям Ветхого Завета. В 1912 году он решил полностью расстаться с библеистикой и уехал из Иерусалима.

Однако папа поспешил поддержать его, приказал ему вернуться на свою должность и убедил его возобновить свою работу. Под его послушным началом Эколь библик, созданная изначально в помощь модернизму, сделалась теперь оплотом борьбы с ним. Вот эта организация как раз и исхитрилась спустя полвека установить настоящую монополию над рукописями Мертвого моря.

В 1947 году в пещере вблизи Кумрана, в сорока минутах езды к востоку от Иерусалима, были обнаружены первые из этих древних текстов – манускрипты, датируемые первыми веками новой эры и более ранним временем. Оказалось, что в этой пещере, получившей впоследствии название Пещеры 1, находилась не одна рукопись. В последующее десятилетие поблизости были найдены еще десять пещер, в которых также были обнаружены рукописные материалы – некоторые практически в целом виде, некоторые в виде фрагментов, которые нужно было собирать, как головоломку. Американские и израильские ученые быстро опубликовали свои находки, вызвавшие огромный интерес во всем мире. Кумранские рукописи были самыми ранними документами подобного рода, которые когда-либо увидели свет в Святой земле. Они явно относились к периоду, близкому к началу христианской эры. Они хранили свидетельства о мессианской, апокалиптической религиозной общине, проживавшей на этом месте около 2 тысяч или более лет тому назад. Пока рукописи можно было связывать только с изолированной иудейской сектой, Церковь и Священная канцелярия оставались равнодушными к ним, рассматривая их всего лишь как любопытный исторический и археологический материал. В 1950 году, однако, профессор Сорбонны Андре Дюпон-Сомме прочитал публичную лекцию, ставшую международной сенсацией. Он охарактеризовал один из текстов Мертвого моря как описание «секты Нового Завета». Глава этой секты был мессианской фигурой, избранником божьим, именовавшимся «учителем праведности» и претерпевшим гонения и страдания. Его последователи верили в то, что близится конец мира. Спасутся только имеющие веру в Учителя. К возмущению многих, Дюпон-Сомме делал вывод, что «учитель праведности» во многих отношениях являлся «точным прототипом Иисуса». Церковь сразу же запаниковала. Документы, касавшиеся изолированной иудейской секты, были одно, а документы, которые могли бросить тень на истоки христианства, – совсем другое. Католическим ученым уже предлагалось поучаствовать в изучении обнаруженных манускриптов, но они не выказали большого интереса. Теперь, однако, нужно было принимать срочные меры по ограничению вреда и как-то скрыть опасные свидетельства. Необходимо было установить контроль за исследованиями в этой области и теми, кто занимался рукописями. Любой ценой надо было добиться того, чтобы представлять Кумранские рукописи публике таким образом, который отдалял бы их от истоков христианства, делал бы малозначимыми или случайными для католического предания, учения, доктрины и догмы. И такую кампанию за приобретение контроля над как можно большим количеством манускриптов начал с высочайшего одобрения доминиканский директор Эколь библик аббат Ролан де Во, хотя и не обладавший никакой квалификацией в археологии. В период с 1951 по 1956 год де Во предпринял свои собственные раскопки в Кумране. Его цель состояла в том, чтобы найти – или, если необходимо, сфабриковать – доказательства того, что рукописи в действительности не имели значения для раннего христианства, что они относились всего-навсего к изолированной и немногочисленной затерянной в пустыне общине ессеев[60], оторванной даже от «официального» иудаизма того времени.

Разумеется, датирование рукописей надлежало привести в соответствие с этой интерпретацией. По этой причине де Во вынужден был заниматься очень сомнительными археологическими процедурами. Так, например, при помощи простой уловки он выдумывал стены – там, где их не было, – оставляя нераскопанными отдельные участки места. С помощью таких приемов он стремился установить свою собственную хронологию для рукописей, датируя их безопасным и неопровержимым образом дохристианским периодом.

Между тем на свет продолжали появляться все новые манускрипты и рукописные фрагменты – в некоторых местах порой в большом количестве. Складывавшаяся картина угрожала обернуться для Церкви даже большим конфузом, чем мнилось поначалу. Действительно, имелись смущающие параллели между ранним христианством и общиной в Кумране, и рукописи служили тому доказательством. Одновременно с этим община в Кумране стала рисоваться не каким-то отдаленным, обитающим в пустыне анклавом, а центром религиозной деятельности, который фигурировал на переднем плане истории во времена Нового Завета, играя важную роль в событиях того времени. Хуже всего то, что община, как оказалось, была не просто мессианской и апокалиптической по своему духу, но воинствующей и революционной, нацеленной на освобождение Святой земли от ига Римской империи и восстановление иудейского царства образца Ветхого Завета. Другими словами, ее ориентация была в не меньшей степени политической, чем религиозной. Такую ориентацию было все труднее примирить с тем кротким агнцем – Спасителем христианского предания, который отдавал кесарю кесарево и призывал своих последователей подставлять другую щеку в знак покорного мученичества. Таким образом, установление полного контроля над рукописями и теми смущающими откровениями, которые они могли содержать, превращалось для Церкви во все более насущный вопрос. Посредством ловкого макиавеллистического политиканства де Во сумел добиться назначения себя главой международной группы ученых, которым было доверено собрать, перевести и опубликовать тексты, найденные в Кумране. Ему также удалось поставить эту международную группу ученых, а значит, и всю работу над рукописями Мертвого моря, под начало Эколь библик – доминиканского учреждения, подотчетного, не следует забывать об этом, через Папскую библейскую комиссию Священной канцелярии. Он сосредоточил в своих руках еще большую власть, взяв на себя издание официального академического журнала, посвященного материалам, найденным в Кумране. И, сверх того, он добился, чтобы его назначили ответственным редактором канонического, как предполагалось, перевода Кумранских рукописей – «Открытия в Иудейской пустыне», – выпущенного издательством Оксфордского университета. В результате всех этих манипуляций ему удалось стать автором якобы бесспорной и раз и навсегда установленной интерпретации всех Кумранских рукописей. Де Во и его протеже, таким образом, сделались международно признанными экспертами по рукописям Мертвого моря, и у мира, казалось, не было никаких причин сомневаться в их честности. Таковы были обстоятельства, которые примерно в течение сорока пяти лет определяли состояние изучения рукописей Мертвого моря. В течение сорока пяти лет Кумранские рукописи оставались, по сути дела, частной вотчиной, находясь в исключительном ведении группы в большинстве своем католических ученых, подконтрольных Эколь библик, Папской библейской комиссии и Священной канцелярии. Эта группа делала все возможное, чтобы не допустить к материалам «непосвященных». Публикация некоторых материалов, которые могли пошатнуть авторитет Церкви, необъяснимым образом откладывалась и задерживалась. Другие материалы публиковались не раньше, чем они приобретали наименее компрометирующее толкование. Провозглашались заведомо спорные датировки, дабы отдалить во времени рукописи от христианства и устранить всякий намек на их причастность к Иисусу, святому Павлу, святому Иакову или движению, которое вылилось в раннюю Церковь христианского предания. Места, имевшие слишком близкое текстуальное сходство с Новым Заветом, искажались при переводе и, по крайней мере в одном ключевом случае, утаивались в течение десятилетий. Приведем только один пример. 9 июля 1958 года группа ученых де Во получила в свое распоряжение новый фрагмент рукописи, содержавший небольшой кусок текста. Как и полагается, ему был присвоен идентификационный номер – 4Q246, означавший фрагмент 246 из Пещеры 4 в Кумране [61]. Текст оказался легким и достаточно простым для перевода. Действительно, как поведал одному из авторов этой книги ученый, присутствовавший при этих событиях, перевод в основном был закончен к следующему утру – к этому времени все члены группы де Во прочитали его или знали, о чем в нем говорилось. Но то, что в нем говорилось, было потенциально взрывоопасным:

«Он будет наречен сыном Божьим, и они станут называть его сыном Всевышнего… Царство его будет вечное царство».

Параллели с христианским Писанием достаточно очевидны. Этот скудный фрагмент текста мог свести на нет все усилия группы де Во по дистанцированию рукописей Мертвого моря от раннего христианства. По этой причине само его существование держалось в строжайшей тайне в течение четырнадцати лет. Возможно, это так бы и осталось тайной, если бы один из ученых, входивших в группу де Во, не обмолвился о нем во время лекции в Гарвардском университете в декабре 1972 года. Но даже после этого он отказался предоставить его копию какому-либо другому исследователю для независимого изучения. Должны были пройти еще восемнадцать лет, прежде чем текст попал из анонимного источника в журнал «Библикал Аркеолоджи Ревью», посвященный библеистским исследованиям популярного характера, который и напечатал его в 1990 году. В течение тридцати двух лет после его первоначального перевода, таким образом, текст был известен группе де Во, но держался под спудом. Не упоминая о нем ни словом, церковные комментаторы тем временем прибегали к уловкам и изображали блаженное неведение. В 1968 году, к примеру, Ксавье Леон-Дюфур, приятель де Во и член Папской библейской комиссии, уклончиво писал:

«Ни в одном из Кумранских текстов не говорится о «сыне Человеческом».

Ни словом не обмолвившись о «сыне Божьем», он принялся доказывать, что наставник Кумранской общины, как он изображен в рукописях, не имел ничего общего с личностью Иисуса. Спустя одиннадцать лет – в 1979 году – кардинал Жан Данилу, еще один друг де Во, опубликовал английский вариант своей собственной книги – «Рукописи Мертвого моря и примитивное христианство». Он продолжал вторить официальной «партийной линии». Игнорируя существование текста о «сыне Божьем», он тоже доказывал, что не может существовать никакой связи между Иисусом и главой Кумранской общины. Только в начале 1990-х годов обстоятельства, определявшие состояние научных исследований рукописей Мертвого моря, наконец-то начали меняться. Этим мы обязаны главным образом упрямству и настойчивости профессора Джеймса Робинсона, возглавлявшего группу ученых, которая перевела так называемые «Гностические Евангелия», найденные в местечке Наг-Хаммади в Египте, и профессору Роберту Айзенману из Калифорнийского университета в городе Лонг-Бич, который уже давно выступал за предоставление научной общественности свободного доступа к Кумранским рукописям. Опираясь на негативы, полученные из анонимного источника, Робинсон и Айзенман выпустили двухтомную подборку фотографий – «Факсимильное издание рукописей Мертвого моря». Впервые весь корпус Кумранских текстов сделался доступным независимым исследователям. Шлюзовые ворота наконец открылись. Хантингтонская библиотека в Калифорнии была одной из нескольких учреждений, в которых хранились фотографии всех рукописей Мертвого моря – для подстраховки, на случай, если оригиналы будут уничтожены в очередном ближневосточном конфликте. Через три месяца после публикации Робинсона и Айзенмана библиотека бросила вызов Библейской школе, объявив о своем намерении сделать свою коллекцию доступной для ученых. Айзенман первым получил доступ к материалам. Он и профессор Майкл Уайз из Чикагского университета быстро собрали две группы ученых – каждый из своего собственного университета, – чтобы заняться переводом пятидесяти наиболее значимых неопубликованных текстов. Их перевод появился в 1992 году под названием «Рукописи Мертвого моря без покрова».

В настоящие дни Церковь больше не контролирует доступ к текстам, обнаруженным в Кумране, но она по-прежнему старается контролировать их интерпретирование. Католические ученые продолжают настаивать на своем собственном ортодоксальном толковании и между делом пытаются подавить всякую оппозицию.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

КОНГРЕГАЦИЯ ДОКТРИНЫ ВЕРЫ

В 1962 году мир еще не ведал о той фальсификации, которая была связана с рукописями Мертвого моря. В это время перед Церковью стояли другие, более насущные и настоятельные проблемы, представлявшие больший интерес для духовенства, верующих, средств массовой информации и мировой общественности. В период пребывания на Святом престоле папы Иоанна XXIII – самого либерального, здравомыслящего, прогрессивного и энергичного понтифика двадцатого столетия – Церковь принялась наводить порядок в своем собственном доме и конструктивным и творческим образом интегрироваться в современный мир. Усилия в этом направлении приняли форму II Ватиканского собора, который был созван 11 октября 1962 года и продолжал свою работу до конца 1965 года.

Иоанн XXIII первым предложил идею собора на конклаве кардиналов в январе 1959 года. По его словам, ему хотелось видеть реформистский собор, который обновил бы Церковь и привел бы ее в соответствие с послевоенным миром. Он желал начать процесс примирения, который воссоединил бы различные церкви христианского мира. Он искал нового сближения с протестантизмом. Он также хотел навести мосты между Римско-католической и Восточной православной церквями, которые были разделены взаимными объявлениями об отлучении в 1054 году.

Курия была в ужасе. Были предприняты упорные попытки помешать проведению собора папы или, если это не удастся сделать, по крайней мере отсрочить его. Несмотря на такое противодействие, понтифик, однако, не отступился от своих планов, воспользовавшись для претворения их в жизнь всею властью, которая досталась ему от его предшественников. Собор, представлялось ему, должен был иметь интернациональный и экуменический уклон. Поэтому он принялся подготавливать почву, устанавливая контакты не только с другими христианскими церквями, но и с другими религиозными течениями.

Впервые со времени создания Англиканской церкви римский понтифик лично встретился с англиканским архиепископом Кентерберийским. Подобные же контакты были установлены с Греческой и Русской православными церквями. Впервые католическим представителям было позволено присутствовать на съезде Всемирного совета церквей. И был начат диалог с иудаизмом, кульминационным моментом которого стала энциклика, освобождавшая еврейский народ от всякой вины за смерть Иисуса. Иоанн XXIII также расширил коллегию кардиналов, включив в нее новых членов со всех континентов и сделав курию более итернациональной по составу, чем когда-либо прежде. В I960 году он сформировал официальный департамент в рамках курии, поручив ему заниматься объединением всех христианских церквей. В марте 1962 года он предпринял полный пересмотр Кодекса канонического права, который был в конечном итоге опубликован в 1983 году. Таковы были меры, предпринятые папой для подготовки к II Ватиканскому собору. Созванный в октябре 1962 года, собор проводил свою работу открыто, без параноидальной секретности, которая была присуща церковным делам в прошлом. В самом деле, на соборе официально присутствовали наблюдатели из не менее чем восемнадцати некатолических церквей. Это побудило некоторых членов курии и Священной канцелярии пожаловаться, что папа общается с еретиками – а ведь это, согласно каноническому праву, преступление.

Силы, составлявшие оппозицию папе в работе собора, возглавлял, что неудивительно, префект Священной канцелярии в то время кардинал Альфредо Оттавиани. Он неоднократно пытался добиться того, чтобы работа собора проходила под контролем курии. Однако собственная харизма папы и новые кардиналы, введенные им в коллегию, склонили чашу весов в пользу политики, проводимой понтификом. Попытка курии диктовать свою волю собору была пресечена. Для собравшихся клириков, равно как и для мировой общественности, стало неприятным открытием и потрясением, что курия, вопреки расхожему мнению, больше не олицетворяла всю Церковь в целом. В ходе работы собора воинственно настроенная «старая гвардия» была вынуждена уступать буквально по каждому пункту, и благодаря новым силам в Церкви были приняты радикальные реформы. Одна из наиболее назревших реформ касалась мессы, которая теперь наконец-то должна была служиться не на латыни, а на местном наречии. Одновременно с этим был упразднен – как не соответствующий духу времени и современным реалиям – «Силлабус», введенный с помощью Священной канцелярии Пием IX. До завершения работы собора надлежало отменить взаимное отлучение Римской и Православной церквей. В энциклике, опубликованной весной 1963 года, папа Иоанн XXIII открыто признал и одобрил прогресс, который его предшественники в девятнадцатом столетии открыто осуждали. А в одном из положений энциклики, небывалом для римского понтифика, утверждалось право каждого человека «поклоняться Богу в соответствии с велениями его совести». 3 июня 1963 года, вскоре после опубликования этой энциклики, Иоанн XXIII умер. 21 июня новым папой был избран Джованни Баттиста Монтини, консультант Священной канцелярии, который взял имя Павла VI. К этому времени реализация программы реформ, принятой собором, уже набрала слишком большой ход, чтобы ее можно было полностью свернуть. Однако было заметно торможение; поступательное движение по пути прогресса, с энтузиазмом воспринятое всей мировой общественностью, как католиками, так и некатоликами, со временем постепенно сошло на нет. Впоследствии оно приняло обратное направление. В некоторых сферах дух прогресса II Ватиканского собора остался нетронутым. Месса, например, по-прежнему официально служится на местном языке. Индекс был упразднен, и никаких серьезных попыток вернуть его к жизни не предпринималось.