Помоги проекту - поделись книгой:
Еще в девятом столетии рассказы о полетах ведьм на свой шабаш были объявлены Церковью фантазией – но всякий, разделявший подобную фантазию, считался утратившим веру и тем самым оказывался «неверным и язычником». Это положение впоследствии будет включено одним из пунктов в каноническое право. Предполагалось, что те, кто верил в колдовство, утратили веру и впали в заблуждение. Поскольку оно являлось результатом утраты веры, то утверждалось, что подобное заблуждение составляло ересь. Примерно в середине пятнадцатого столетия позиция Церкви начала меняться. В 1458 году один инквизитор, некто Николай Жакерии, доказывал, что «существующая секта ведьм» совершенно отличается от еретиков, указанных в соответствующих разделах канонического права. Другими словами, настаивал инквизитор, власть, которой обладали ведьмы, была очень реальной и не могла считаться фантазией. В 1484 году Церковь радикальным и роковым образом поменяла свою позицию. Папская булла, датируемая тем годом, полностью пересмотрела прежнюю позицию Церкви и официально признала мнимую реальность колдовства. В этой булле папа писал:
«С великой скорбью осведомились мы, что в некоторых частях Германии, особенно в областях Майнца, Кельна, Трира, Зальцбурга и Бремена, весьма многие особы как мужского, так и женского пола, не заботясь о собственном спасении, отвернулись от католической веры, имеют греховные половые связи с демонами, принимающими облик мужчин или женщин, и своими колдовскими действиями, песнями, заклинаниями и другими внушающими ужас и отвращение волшебными средствами наводят порчу, губят рождаемое женщинами, приплод животных, плоды земли, виноградники и плодовые сады, а также мужчин, домашних и других животных, виноградные лозы, фруктовые деревья, луга, посевы и урожаи».
Спустя семь лет, в 1491 году, Кельнский университет выпустил предупреждение, что всякое оспаривание реальности колдовства «повлечет за собой грех противодействия инквизиции». С помощью псевдологических доводов это положение было вскоре после того превращено в неоспоримое инквизитором из Комо, который заявил, что «многие люди были сожжены за посещение шабаша, что не могло быть сделано без согласия папы, а это является достаточным доказательством того, что эта ересь была реальной, ибо Церковь наказывает только явные преступления». По словам современного историка:
«Не удовлетворяясь более обвинениями в ведовстве или даже предположением, что ведовство по своему существу означало дьявольскую магию, судьи желали теперь изображать колдунов как участников дьявольского заговора против христианской веры и христианского общества. Колдун, занятый только причинением вреда конкретным врагам, уступал место сообществу ведьм, приверженных погибели христианского мира».
В прошлом было ересью верить в колдовство. Теперь, в одно мгновение, ересью стало не верить. Уже имелась машина, от которой никому, кого Церковь желала счесть опасным, не было спасения. Повсеместно была создана атмосфера массовой паранойи. И теперь можно было призывать к ответу козлов отпущения даже за природные катаклизмы, тем самым реабилитируя и Бога, и дьявола. Если учесть яростное женоненавистничество инквизиторов, то этими козлами отпущения почти неизменно должны были становиться женщины. В булле от 1484 года, которая официально признавала реальность колдовства, папа Иннокентий VIII особо упомянул двух людей:
«И хотя возлюбленные сыны наши Генрих Инститорис и Яков Шпренгер… нашим апостольским посланием были назначены инквизиторами… С великим попечением мы поручаем вышеназванным инквизиторам, чтобы они всякого, кого найдут виновным в указанных преступлениях, исправляли, заключали под стражу и наказывали с лишением имущества».
Генрих Инститорис был доминиканцем и около 1474 года уже назначался инквизитором в Зальцбург и Тироль. В Зальцбурге он служил духовным наставником доминиканской церкви. В 1500 году он был назначен папским нунцием и инквизитором в Богемию и Моравию. Его коллега Яков Шпренгер также был доминиканцем, приором монастыря ордена в Кельне. В 1480 году он стал деканом теологического факультета Кельнского университета. Годом позже его назначили инквизитором в области Кельна, Майнца и Трира. В 1488 году он стал главой всей немецкой епархии доминиканского ордена. Около I486 года, примерно через два года после того как они были упомянуты в булле папы Иннокентия VIII, Генрих Инститорис и Яков Шпренгер выпустили книгу. Этот текст безусловно должен стоять в ряду самых постыдных и непристойных – в самом глубоком моральном значении этого слова – произведений во всей истории западной цивилизации. Книга имела название «Маллеус Малефикарум», «Молот ведьм», подразумевавшее молот для использования против ведьм, и более чем на 500 страницах современного издания и в самом деле вполне буквально являла собой молот. Популярность ее была такова, что к 1520 году, спустя всего лишь тридцать четыре года после своего появления, она выдержала тринадцать изданий. С тех самых пор ее не устают переиздавать, и, как ни дико, все еще находятся люди, которые принимают ее всерьез. Еще совсем недавно, в 1986 году, она была заново переведена на английский язык и сопровождена восторженным панегириком Монтагю Саммерсом, эксцентричным эзотериком, претендующим на посвященность, и самозваным экспертом по вампирам и оборотням. По словам Саммерса, «Маллеус» – «в числе самых важных, мудрых и весомых книг мира». На случай, если такая похвала покажется слишком сдержанной или слишком умеренной, Саммерс заключает:
«Это произведение, которое неотразимо пленяет внимание всех тех, кто думает, всех, кто видит – или стремится увидеть, – конечную реальность за акциденциями материи, времени и пространства».
С профессиональными, жуткими и подчас порнографическими подробностями «Маллеус» берется описать предполагаемые проявления колдовства. Книга притязает на то, чтобы быть авторитетным самоучителем не только для инквизиторов, но и для судей, магистратов, светских властей разного рода и – шире – всякого достаточно неуравновешенного психически гражданина, склонного подозревать вокруг себя присутствие колдовства. В действительности же она являет собой руководство по сексуальной психопатологии и служит наглядной иллюстрацией патологической фантазии, вырвавшейся из-под контроля на волю. С одержимостью, суть которой тут же бы стала очевидной любому современному психологу, – и даже с любованием – в тексте живописуются совокупления с дьяволом, половая связь с инкубами и суккубами, другие различные формы эротических переживаний и сексуальной деятельности (или бездеятельности), приписываемой извращенным воображением демоническим силам. В тексте предлагаются методы постановки диагноза и определения прогноза. Описываются терапевтические процедуры и якобы целительные наказания. Приводятся формулы и рецепты экзорцизма [21]. В своей трактовке заявленной темы книга претендует на поистине энциклопедический размах и масштаб. И, по сути дела, она стала разновидностью суррогатной Библии для инквизиторов и не только для них одних. Как говорит в своем неуместном панегирике Монтагю Саммерс – на этот раз справедливо, – «Маллеус» «лежал на скамье каждого судьи, на столе каждого магистрата. Он был последней инстанцией, неоспоримой и не подлежавшей сомнению. Неявным образом он признавался не только католическим, но и протестантским законодательством». «Маллеус» начинается с открытого заявления о том, что «утверждение о существовании ведьм является настолько католически верным, что упорное отрицание его должно считаться определенно еретичным». В этом слышится явный отзвук папской буллы 1484 года, которая пересмотрела предыдущую позицию Церкви, официально признав пресловутую реальность колдовства. Заявив о своей основной посылке, «Маллеус» идет дальше:
«Вот в таком случае каково наше основное положение: демоны своим искусством действительно вызывают пагубные последствия через колдовство, однако верно, что без помощи какого-то посредника они не способны произвести какой-либо формы… и мы не утверждаем, что они способны причинить вред без помощи какого-то посредника, но с таким посредником могут быть вызваны болезни и другие человеческие страдания или страсти, и они настоящие и реальные».
Другими словами, инфернальные силы беспомощны сами по себе. Они способны творить зло только с помощью какого-то человеческого посредника. А потому теперь вина за невзгоды, прежде приписываемые неисповедимым поступкам Бога, процессам природного мира или козням дьявола, недоступного для власти инквизиции, возлагается на людей. Теперь, случись что не так в отлаженном функционировании мира вещей, всегда можно наказать кого-нибудь за это. Согласно свободно-ассоциативной логике «Маллеуса», ведьмы, обладающие наибольшей властью, способны насылать град и бури. Способны вызывать молнию и заставлять ее поражать людей и животных. Способны также вызывать чуму. Способны убивать детей, принося их в жертву демоническим силам. Когда никто не видит, способны делать так, чтобы дети падали в воду и тонули. Способны принудить лошадь взбеситься под своим седоком. Способны возбуждать в людях как сильную любовь, так и сильную ненависть. Способны убивать людей или животных взглядом – так называемым «дурным глазом». Способны прорицать будущее. Способны переноситься по воздуху, «телесно либо мысленно». «Маллеус» признает, что некоторые инквизиторы могут оказаться нерешительными в вынесении наказания, хотя бы из-за боязни колдовских действий против себя, упреждающих или ответных мер со стороны ведьм. Поэтому он спешит заверить, что ведьмы «не могут повредить инквизиторам и другим служителям, поскольку они осуществляют общественное правосудие. Можно было бы привести много примеров в доказательство этому, но время этого не позволяет».
Время явно подгоняло. Авторам «Маллеуса» надо было написать еще около 500 страниц, развить и подкрепить свой тезис. Посему они удовлетворились дополнительным небольшим заверением:
«Три рода людей пользуются настолько милостью Божией, что с ними ничего не может поделать это отвратительное отродье своим колдовством: 1) кто выполняет обязанности общественного суда против ведьм или выполняет какую-либо другую общественную службу против них; 2) кто охраняет себя, согласно принятым священным обрядам, как то – окроплением святой водой, принятием освященной соли или посредством освященной в день Сретения Господня свечи… 3) кто различными и бесчисленными средствами пользуется милостью через святых ангелов».
Другими словами, у Церкви имеются свои собственные суеверия, свои собственные магические ритуалы и обряды, которые выше по своей природе, просто потому что исходят от Церкви. А в лице «святых ангелов» Церковь имеет своих собственных бестелесных оккультных союзников, которые по природе своей более сильны, чем бестелесные оккультные союзники ведьмы. «Подобными же средствами и Церковь изгоняет бесов, и вообще они самые действительные средства для охранения себя от нападения ведьм». «Маллеус» являет собой воинствующее – по сути психопатическое – женоненавистничество. Какую бы неустрашимость ни демонстрировали авторы текста в борьбе с невидимыми силами, они боялись женщин до такой степени, что это граничило с сумасшествием. Женщины, на взгляд авторов, слабы от природы и почти по определению «порочны». Женщина «всегда обманывает, так как она лишь несовершенное животное». Она «более неустойчива» в религиозной вере. Она «от природы расположена ко лжи». Ее вид «красив, прикосновение противно, сношение с ней приносит смерть». В сущности, она виновата буквально во всем: «Из-за ненасытности женщин к плотским наслаждениям человеческая жизнь подвержена неисчислимому вреду». Если на особом подозрении были красивые женщины, то также подозревали и повивальных бабок с их сокровенным знанием о том, что инквизиторами воспринималось как недоступные пониманию женские тайны. В случае появления мертворожденных детей по обыкновению считалось, что они убиты повивальной бабкой для принесения в жертву дьяволу. Если ребенок рождался калекой, с деформированными членами, больным или даже плохо вел себя, то это точно так же объяснялось колдовством повивальной бабки. В силу того доверия, которое она вызывала у других женщин, и той конкуренции за влияние среди прихожан, которую она составляла священнику, повивальная бабка оказывалась идеальной мишенью. На повивальной бабке инквизитор мог безнаказанно тренировать и оттачивать свои садистские навыки.
«Маллеус» безжалостен в своем отношении к девушкам, которых соблазнили, а затем бросили:
«Падшие девицы, покинутые своими любовниками, которым они отдавались ради обещания жениться на них, потеряв всякую надежду и отовсюду встречая только позор и стыд, обращаются к помощи дьявола».
Однако никаким позором не клеймится сам соблазнитель, разве что, как подразумевает «Маллеус», он может стать жертвой происков ведьмы. «Маллеус» с готовностью толкует как колдовство всякое поведение, которое не могут объяснить его авторы-клирики, – поведение, которое могло не предполагать ничего зловещего, кроме действий наркотических средств, таких, как спорынья или «волшебные грибы», женской мастурбации или всего лишь чувственного принятия солнечных ванн:
«Часто многие видели на полях и в лесах, как ведьмы лежали на спине оголенные ниже пупка и, придав членам соответствующее непотребству положение, двигали бедрами и голенями, в то время как демоны-инкубы действовали невидимо для окружающих».
При этом книга предлагает объяснение, которое, должно быть, проливало елей на оскорбленную гордость немалого числа обманутых мужей:
«Но известно, что случается и так: мужья видят инкубов, которых они, однако, принимают не за демонов, но за мужчин, проделывающих непотребство с их женами, схватывают оружие и хотят проколоть их, но демон исчезает, сделавшись невидимым».
«Маллеус» обращается и ко многим другим проявлениям и ритуальным приемам колдовства. Повествует о якобы бытующей практике убийства, приготовления и поедания детей. Описывает различные пути, которыми ведьмы связывают себя с демоническими силами. Обсуждает обряд втыкания иголок в восковые изображения. Вновь и вновь, однако, с одержимой целеустремленностью неуправляемого снаряда, книга возвращается к вопросам сексуального рода. Подчас навязчивое повествование о явлениях сексуального свойства переходит в возбужденное фантазирование. В книге, к примеру, говорится «о тех ведьмах, которые собирают мужские члены в большом количестве, до двадцати или тридцати членов зараз, и скрывают их в птичьем гнезде или ящике, где они движутся, как живые, и принимают пищу». Подобные чувственные образы приписываются дьявольскому наваждению, порождаемому «воздействием на способность воображения посредством перемещения чувственных образов». Однако невольно закрадывается подозрение, что авторы сего труда и сами принимали какое-то психотропное средство, хотя бы для того чтобы измыслить подобные вещи, либо обладали воображением более извращенным и воспаленным, чем воображением Босха [22].
Авторы «Маллеуса» особенно одержимы совокуплениями с бестелесными демоническими сущностями – с инкубами (мужскими) и суккубами (женскими). Подобные сексуальные отношения с бесплотными существами зачастую могли быть не чем иным, как ночной поллюцией. В силу этого авторы книги уделяют большое внимание мужскому семени. Во всех подробностях они исследуют вопрос о том, как именно демоны совершают половой акт. Рассматривают вопрос о том, «всегда ли это сопровождается излиянием семени». Если это так, то, вопрошают авторы, откуда берется семя – является ли оно, например, дьявольским по своей природе или же похищается у смертных мужчин. Затем скрупулезному рассмотрению подвергается вопрос качества семени. По каким критериям демоны выбирают мужчин, у которых берут семя? Могут ли демоны собирать извергаемое во время «невинной» ночной поллюции семя и, так сказать, использовать его повторно? Ни одна возможность не оставляется неисследованной. Для авторов «Маллеуса» совокупление с бестелесной сущностью было особо тяжким и мерзким преступлением. В их глазах оно представляло собой богохульственную пародию на непорочное зачатие, то действо, посредством которого был зачат святым духом Иисус. Через четыре столетия прозаик Карл Гюйсманс [23] будет строить догадки о таинственном, якобы не подлежащем упоминанию и неискупимом «грехе против Святого Духа» – том самом грехе, за который, как утверждалось, не было прощения. Гюйсманс определил этот грех – природа которого держалась Церковью в строжайшей тайне – именно как богохульственную пародию на непорочное зачатие, порождаемую сексуальными отношениями с бестелесной сущностью. Вполне возможно, что он был прав, а эта страшная тайна, возможно, была не такой уж тайной, каковой притязала быть. К примеру, в «В трагической истории доктора Фауста» Марло [24] – написанной в ту пору, когда «Маллеус», изданный столетием раньше, был все еще широко в ходу, – Фауст прибегает к дьявольскому посредничеству, чтобы вызвать бесплотную тень Елены Троянской. Тень Елены была бы определенно отнесена к разновидности суккуба. И именно после плотского соединения с нею роковым образом решается его судьба, и он окончательно и бесповоротно осуждается на вечные муки.
Вооруженная «Маллеусом», инквизиция принялась насаждать царство террора по всей Европе. В своих расследованиях и допросах она придерживалась простого критерия доказательства вины. Все, что клятвенно подтверждалось двумя или тремя свидетелями, признавалось правдой и полностью доказанным. Эффективно использовались каверзные вопросы, предназначенные для того, чтобы загнать в ловушку подозреваемого и свидетеля. Так, например, подозреваемого могли спросить, «верит ли он в существование ведьм и в то, что могут вызываться бури или околдовываться люди или животные. Отметь, что в большинстве случаев ведьмы поначалу отрицают это». Если же подозреваемый все-таки отрицает, что верит в колдовство, следует другой вопрос, захлопывающий ловушку: «В таком случае они безвинно осуждены, когда их сжигают? И подозреваемый должен ответить». Неважно, что отвечает подозреваемый, он уже обречен, ведь неверие в колдовство само по себе ересь.
При взятии ведьмы под стражу принимались всевозможные предосторожности, чтобы нейтрализовать ее чары. Дабы не допустить того, чтобы она соприкасалась с землей, а через нее с силами преисподней, ее следовало вносить в корзине или на плечах. В камеру суда ее полагалось вводить лицом назад, спиной к судье, чтобы не позволить ей околдовать его взглядом. Судьи и их помощники на процессе должны были следить за тем, «чтобы ведьма к ним не прикасалась, в особенности не дотрагивалась до запястья их рук». Судьям также рекомендовалось носить у себя на шее соль, освященную в Вербное воскресенье, освященные травы и воск. Несмотря на повторяемые заверения о том, что инквизиторы и судьи защищены от колдовского влияния, надлежало всячески ограждать себя от него.
Процесс велся с немалой психологической изощренностью. Использовавшиеся приемы демонстрируют изрядные познания инквизиторов в деле вытягивания или вырывания информации. Инквизиторы сознавали, что ум подчас может быть самым страшным своим врагом, что в одиночестве и изоляции может рождаться страх, который нередко способен приносить не менее богатые плоды, чем физическая жестокость. Самый очевидный пример – страх пытки. Поэтому его внушали, поддерживали и доводили до панической формы, которая делала излишней саму пытку. Если обвиняемый тут же не признавался, ему сообщалось, что его ждет допрос с применением пытки. Однако пытка следовала не сразу. Вместо этого «Маллеус» советует, чтобы «обвиняемого раздели. Если это женщина, то пусть ее отведут сначала в камеру для наказаний и разденут там надежные почтенные женщины».
Ее судьи могли затем «приступить к умеренным пыткам, не прибегая к кровопролитию», однако только после того, «как подержат в состоянии неопределенности, постоянно откладывая день допроса и часто прибегая к словесным увещеваниям». Инквизитора поощряют использовать такие теперь знакомые методы, как «суровые» и «мягкие» служители Фемиды:
«Пусть он велит помощникам связать ее веревками и подвергнуть ее какой-нибудь пытке, а затем пусть заставит их подчиниться – сразу, но не радостно, скорее с видом, будто они расстроены своей обязанностью. Затем пусть ее снова освободят по чьей-нибудь настойчивой просьбе, отведут в другую комнату и снова станут увещевать сказать правду. При этом пусть ей пообещают, что она не будет предана смерти, если сознается».
«Маллеус» пропагандирует откровенное двуличие. Ведьма может быть оставлена в живых, но приговорена к пожизненному заключению на хлебе и на воде.
«Но ей не надо сообщать, что она будет содержаться в тюрьме. Ее надо лишь уверить, что жизнь будет ей сохранена и что на нее будет наложено некоторое наказание».
Но и для того, чтобы добиться этого двусмысленного помилования, она должна была выдать и назвать других ведьм. Впрочем, спешит уточнить «Маллеус», первоначальное обещание жизни на самом деле выполнять не обязательно. С ведьмой дозволено обращаться бесчестно, и многие инквизиторы «полагают, что это обещание надо держать лишь некоторое время, а потом ведьму все же следует сжечь».
Либо считается возможным, «чтобы судья обещал такой ведьме жизнь, но смертный приговор обязан вынести уже другой судья, а не тот, который уверил ее в сохранении жизни».
Когда ведьму возвращают в ее камеру после пытки, «судье следует также позаботиться о том, чтобы заключенная все время между пытками была под наблюдением стражи. Ведь черт посетит ее и будет ее искушать наложить на себя руки».
Иными словами, самоубийство или попытку самоубийства под влиянием агонии и отчаяния тоже надлежит интерпретировать как результат действия дьявола и, следовательно, как вящее доказательство вины. Тем самым инквизиторы снимали вину с себя. Когда женщины пытались покончить самоубийством, втыкая себе в голову булавки, которыми скреплялись платки на голове, «то, поднявшись к ним, мы заставали их в таком положении, словно они хотели воткнуть их нам в головы». Даже такие проявления крайнего отчаяния были бы приписаны зловредному намерению и истолкованы в пользу следствия.
В любом случае самоубийства или попытки к самоубийству были, судя по всему, довольно частым явлением. «Маллеус» отмечает, что «многие ведьмы, после того как под пыткой признаются в своих преступлениях, всегда пытаются повеситься». А «когда стражники проявляли небрежение, их обнаруживали повесившимися на завязках от ботинок или одежде».
Если же, несмотря на продолжительную пытку, ведьма по-прежнему отказывается сознаться, «Маллеус» рекомендует пускаться на более причудливые уловки. Например, ведьму могли отвезти в замок, владелец которого «делает вид, что уезжает. В это время к обвиняемой впускаются доверенные от инквизиции мужчины и женщины, близко стоящие к ведьме. Эти посетители обещают добиться ее полного освобождения, если только она обучит их тому или иному колдовству. Многие обвиняемые, согласившись на это, были тут же обличены и принуждены были признаться в своих чародеяниях». В качестве последнего средства «Маллеус» предлагает самое откровенное и бесстыдное вероломство:
«И наконец, пусть судья войдет и пообещает, что будет милосердным, сделав мысленную поправку на то, что будет милосердным к себе или государству. Ибо все, что делается для безопасности государства, является милосердным».
Мы все прекрасно знаем из опыта нашего собственного времени, как способен, словно эпидемия, распространяться тот или другой общественный «страх», приобретая размеры массовой истерии. Так, 1950-е годы в Соединенных Штатах были отмечены параноической кампанией сенатора Джозефа Маккарти по изобличению мнимых коммунистов. В своей пьесе «Салемские ведьмы» драматург Артур Миллер провел параллель между маккартизмом и салемскими процессами над ведьмами семнадцатого столетия. С появлением пьесы Миллера понятие «охота на ведьм» сделалось общепринятой современной идиомой для обозначения любых попыток выявления предполагаемых врагов путем внушения и распространения коллективного страха. В более недавнее время мы испытали на себе также и другие формы массовой паники. Мы были свидетелями того, как вслед за бомбардировками Ливии Рональдом Рейганом огромное число американских туристов стали менять планы своих путешествий и в ужасе отказываться от полетов на международных рейсах. Мы видели, как целые общины в Англии поддавались на голословные утверждения о якобы использовании детей в сатанинских ритуалах, приводившие к насильственному разлучению десятков родителей со своими детьми. Если принять во внимание эти примеры общественных страхов, нетрудно понять, как страх перед колдовством, пропагандировавшийся высшей религиозной инстанцией того времени, смог приобрести размеры паники в эпидемическом масштабе, стать, по сути, психологическим аналогом чумы. По словам одного историка:
«Это массовое помешательство на ведьмах было по существу болезнью воображения, порождавшейся и стимулировавшейся преследованием колдовства. Всякий раз, когда инквизитор или гражданский судья приходил, чтобы уничтожить его огнем, следом вырастал урожай ведьм».
Говоря о Церкви, тот же историк отмечает:
«Каждый инквизитор, которому поручалось искоренять колдовство, был активным миссионером, засеивавшим семенами этого поверья еще большие площади».
Оголтелое преследование колдовства началось под руководством инквизиции, когда церковь еще обладала неоспоримой властью над общественно-религиозной жизнью Европы. И в самом деле, инквизиция была столь одержима колдовством, что вскоре была застигнута совершенно врасплох появлением куда более серьезной угрозы – в виде впавшего в ересь монаха Мартина Лютера. Впрочем, спустя тридцать лет после публикации «Маллеуса» волна «массового помешательства на ведьмах» докатилась и до новоиспеченных протестантских церквей. К середине шестнадцатого столетия и протестанты, и католики сжигали ведьм не единицами, а сотнями, и это поджигательское безумие продолжалось более столетия, достигнув своей кульминации во время массовой бойни Тридцатилетней войны в 1618-1648 годах. В период с 1587 по 1593 год архиепископ-курфюрст Трира сжег 368 ведьм, что составляло более одной ведьмы в неделю. В 1585 году две немецких деревни подверглись столь массовым казням, что в каждой из них в живых осталось только по одной женщине. За трехмесячный период епископом Женевы были сожжены 500 мнимых ведьм. Между 1623 и 1633 годами принц-епископ Бамберга сжег более 600 женщин. В начале 1600-х годов принцем-епископом Вюрцбурга были сожжены 900 человек, среди которых были девятнадцать священников, один из его собственных племянников и немало детей, обвиненных в половых сношениях с демонами. В Савойе в тот же период были сожжены свыше 800 человек. В Англии во времена протектората у Кромвеля имелся свой собственный «генеральный обвинитель ведьм», пресловутый Мэтью Хопкинс. К концу семнадцатого столетия истерия перекинулась через Атлантический океан на колонии пуритан в Новой Англии, породив там печально известные судебные процессы над ведьмами в Салеме, ставшие материалом для пьесы Артура Миллера. Однако даже самые страшные преступления протестантства не могли сравниться с преступлениями Рима. В этом отношении послужной список инквизиции не знал соперничества. Инквизиция самолично похвалялась, что сожгла, по самым скромным подсчетам, около 30 тысяч ведьм за период в 150 лет. Церковь всегда была более чем склонна к женоненавистничеству. Кампания против колдовства обеспечила ей мандат на полномасштабный крестовый поход против женщин, против всего женского.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
БОРЬБА С ЕРЕСЬЮ ПРОТЕСТАНТИЗМА
Крестовый поход против колдовства позволил Церкви вволю потешить свое женоненавистничество и поставить женщин под авторитарный контроль, переводивший их на положение подчиненных и державший их на якобы предназначенном для них месте. В конечном счете, однако, имелись и не столь очевидные последствия. Ибо ведьма, как хранитель женских тайн и древней языческой религии, была также и олицетворением естественного порядка, мира природных явлений, с которым она имела куда более тесную, куда более интимную связь, чем священник. А ведь природа, как мы знаем, была по сути своей «нераскаявшейся». Природа по-прежнему пребывала в «падшем» состоянии, ей еще только предстояло быть искупленной, еще только предстояло быть приведенной в безропотное согласие с божественным законом – или по крайней мере с божественным законом в истолковании церковных умов мужского пола. Природе еще только предстояло быть прирученной и упорядоченной. Только тогда она перестала бы служить прибежищем, укрытием и потайным лазом для демонического. К несчастью для Церкви, эта проблема была не так проста. С самого начала – с тех самых дней, когда из иудаизма и язычества выросло узнаваемое и отличимое «христианское» учение, – церковные теологи сталкивались с трудностями при определении демонического. В периоды социальной, культурной, политической или духовной анархии, когда Церковь являла собой оплот порядка и последовательности, демоническое могло быть безопасно определено как любое проявление беспорядка. В такие периоды дьявол и правда был прямым потомком козлоподобного Пана, властелина «нераскаявшейся природы» со всей ее необузданной и, по всей видимости, хаотической энергией, которая, естественно, включала также и сексуальность. В такие периоды вера несла ярмо рационализма, а ее антитезой было демоническое – бесноватость, одержимость, разнузданность, иррациональность. Потому считалось, что демоническое проявляется в колдовстве и особенно в Вальпургиевой ночи, или «шабаше ведьм». И потому именно в колдовстве и в иррациональных, подчас сексуальных обрядах языческой религии инквизиция стремилась распознать исконного противника христианства – врага рода человеческого. Были, однако, и другие примеры, когда сама Церковь плодила безумие, а вера объединялась не с рационализмом, но с иррациональностью. Если бы можно было вулканическую и буйную энергию Вальпургиевой ночи трансформировать в благочестие – в истерию, ассоциирующуюся, например, с некоторыми церковными праздниками или с самозабвенностью, нередко наблюдающейся в евангелических сектах сегодня, – ее могли бы признать и одобрить. Посещение суккуба в виде Елены Троянской, быть может, и послужило к осуждению Фауста на вечные муки, но тот же психологический механизм, породи он вместо этого видение Богоматери, мог даровать венец святости. Если в видении являлась Богоматерь, а не Елена, демоническим становилось то, что подвергало сомнению действительность видения. Если брать шире, то демоническим становился скептический ум, который оспаривал правоту провозглашаемого Церковью. Если дьявол мог порой принимать вид бесноватого Пана, он также мог принимать вид холодного, хитрого, вкрадчиво обольстительного и убедительного Люцифера, коварного логика и искусителя, чья тонкая софистичная аргументация могла обмануть самого искусного богослова. Именно в таком виде – в облике змея в саду Эдема – дьявол якобы впервые явил себя в Ветхом Завете. И именно в таком виде, согласно христианским пропагандистам, Люцифер, вследствие своей интеллектуальной гордыни, был якобы впервые изгнан из рая и со своего места рядом с Богом. Если дьявол мог порой быть неистово иррациональным, значит, он также мог быть сверхрациональным, сверхинтеллектуальным.
Когда вера зависела от иррационального убеждения и беспрекословного послушания, дьявол становился принципом, который осмеливался задавать вопросы, – иначе говоря, любой вызывающе независимой мыслью. В эпоху Возрождения и лютеровской Реформации именно в таком виде, согласно инквизиции, являл себя дьявол и именно в таком обличье инквизиция пыталась поймать и уничтожить его. Это не значит, что преследование иррационального демонического прекратилось. Изобличения ведьм, колдунов и других последователей древней языческой религии продолжались, даже обрели новую силу, а только что созданные протестантские церкви охотились на них не менее усердно, чем Рим. Лютер самолично обрушился на дьявола и колдовство, а протестантские религиозные лидеры всех мастей быстро последовали его примеру. Протестантизм мог быть столь же нетерпимым, столь же узколобым, столь же фанатичным, невежественным и изуверским, как сама инквизиция. Но хотя католическая и протестантская полиция мысли совместно преследовала традиционные иррациональные формы демонического, инквизиции приходилось теперь бороться также и с демоническим в его антитетической форме – в форме интеллектуальной гордыни, независимой мысли, исследования и вопрошания, которые открыто не повиновались духовенству и преследовали свои собственные цели. Для инквизиции эпохи Возрождения и Реформации сатана мог быть различим в пожилой повивальной бабке или знахарке той или другой деревушки, но он также мог узнаваться – и даже более явственно – в облике таких фигур, как Мартин Лютер, Галилео Галилей, Джордано Бруно и Томмазо Кампанелла. Чем же в таком случае было демоническое? В действительности
В прошлом вне Церкви было очень мало ученых людей и еще меньше тех, кто мог надеяться высказать свои сомнения, не навлекая на себя тяжелых, даже фатальных последствий. Теперь же возводилась целая доктрина познания, которая дерзко игнорировала, а порой и нагло отрицала власть Рима. Если присутствие дьявола сквозило в разнузданной иррациональности колдовства, то теперь оно равным образом сквозило в красноречии печатного слова – и в дерзости вопрошающего, сомневающегося и независимого ума, который с безрассудной смелостью кидался туда, куда прежде боялись ступить ангелы, глупцы, священнослужители и даже святые.
К Риму новая ситуация предъявляла новые требования. Не уступая больше, чем она была вынуждена уступить, Церковь стремилась приспособиться к новым условиям – и параллельно приспособить инквизицию. В тринадцатом столетии, во время крестового похода против альбигойцев, появление доминиканских монахов составило крупное нововведение в силу их учености – в силу их подготовленности в теологии и способности вести споры с катарами и другими еретиками на своих собственных условиях. В последующие три столетия, однако, доминиканцы, как и конкурировавшие с ними ордены, все больше предавались лени, сибаритству, почивая на лаврах, держась за власть и привилегии, которыми обладали, предпринимая мало усилий к тому, чтобы соответствовать новым требованиям. Их позиция в связи с повсеместно распространявшейся протестантской ересью была в лучшем случае оборонительной. Чаще же обычного они были попросту пассивными, надеясь, что протестантское движение сойдет на нет. Преследование за колдовство беспомощных женщин требовало мало усилий, мало дисциплины, мало организованности. Противодействовать влиянию искушенных и красноречивых ересиархов вроде Лютера, Кальвина и Цвингли было куда более хлопотным делом. Чтобы бороться с протестантизмом в шестнадцатом веке, Церковь нуждалась в аналоге того, чем были доминиканцы 300 годами раньше, – в когорте хорошо выученных и преданных идее служения истинной вере людей, которые могли бы реально дискутировать со своими противниками с равным знанием дела и умом, с равной тонкостью, с равной психологической изощренностью. А если протестантизм собирался устоять, несмотря на все попытки по его уничтожению – что казалось все более и более вероятным, – то Церкви требовалось, по крайней мере, установить своего рода количественное превосходство – в плане размеров своей паствы и территории, над которой она осуществляла духовную власть. Среди прочего ей надлежало укрепить свои позиции в тех частях мира, которые только начинали исследовать, надо было обратить в истинную веру целые регионы и континенты язычников, прежде чем до них доберется протестантизм. Другими словами, Церковь нуждалась в организации или сети умных, образованных, преданных, хорошо обученных и хорошо вымуштрованных миссионеров – в новой гвардии Христа (или «милиции Христовой»), которая могла бы вести крестовые походы в сфере ума точно так же, как это делали на полях сражений Святой земли тамплиеры и госпитальеры [25]. Такой организацией, построенной на принципах воинской дисциплины и воинского духа и отвечавшей указанным задачам, стало «Общество Иисуса», более известное как орден иезуитов. «Общество Иисуса» было создано испанцем Игнатием Лойолой [26], чьей изначальной мечтой было снискать славу на военном поприще.
Во время осады Памплоны в 1521 году Лойола был тяжело ранен. Оправляясь от раны, он стал все больше предаваться размышлениям и чтению духовной литературы. После выздоровления он совершил паломничество в Монсеррат и повесил там в усыпальнице свое оружие, а затем вернулся и в течение года жил отшельником в пещере. В период этого затворничества он написал свое руководство «Духовные упражнения», в котором излагалась новая и риторичная программа христианской медитации. В 1523 году он предпринял второе паломничество – на этот раз в Иерусалим. Вернувшись в Испанию, он принялся изучать богословие в университете города Алькала. К 1526 году Лойола начал читать публичные проповеди – и навлекать на себя подозрения в ереси со стороны испанской инквизиции, которая арестовала его и продержала в своем застенке около трех недель, пока изучались его «Духовные упражнения». В конце концов его освободили, сняв выдвинутые против него обвинения, но запретили высказываться по вопросам веры в течение четырех лет. Чтобы обойти этот запрет, Лойола перебрался в 1528 году в Париж. Тут он собрал вокруг себя небольшой кружок преданных последователей, которые и стали первыми иезуитами. В 1534 году все они дали обет верности в церкви на Монмартре. 27 сентября 1540 года папа Павел III официально учредил орден иезуитов под его изначальным названием – «Общество Иисуса». Хотя иезуиты не носили оружия, их подготовка, дисциплина и терминология по существу своему имели военный характер. Утверждалось даже, и не без оснований, что в качестве модели для своего ордена Лойола взял иерархию и внутреннюю организацию ордена рыцарей Храма. В следующие полтора столетия иезуиты станут головным отрядом Контрреформации, проводником методических усилий Церкви по установлению новых сфер влияния, равно как и по возвращению по крайней мере некоторых территорий, сданных под нажимом протестантизма. Подобно военным штабам, иезуиты организовывали свои кампании в соответствии с законами стратегии. Чтобы заручиться средствами и доверием, они были вполне готовы присоединиться к общему преследованию колдовства. По словам Хью Тревора-Роупера, «если доминиканцы были проповедниками средневековой Контрреформации, то иезуиты были проповедниками Контрреформации шестнадцатого столетия, и если протестантские проповедники приносили помешательство в страны, которые они завоевывали для реформаторского движения, то эти католические проповедники точно так же приносили его в страны, которые они отвоевывали для Рима. Некоторые из самых известных миссионеров-иезуитов прославились распространением ведовского помешательства». В конечном счете, однако, колдовство или ведовство имело второстепенное значение для иезуитов.
Главный их интерес состоял в другом. Вскоре, например, для Церкви будут взборонены Богемия и Польша, оказавшиеся благодатной почвой для протестантизма. А спустя несколько лет сеть иезуитских миссий, как в прошлом общины тамплиеров и госпитальеров, охватит весь мир. Они расширят свое влияние на запад – через Атлантический океан – до Южной и Северной Америки, на восток до Индии, Китая, Японии и островов Тихого океана. В пределах же европейских владений иезуиты являлись орудием обновления инквизиции – ее организации, внешнего облика, названия и целей. К 1540 году, когда папа Павел III официально учредил орден иезуитов, окончилось «вавилонское пленение» в Авиньоне, а с ним завершилась и «Великая схизма», которая расколола Церковь более чем на столетие. Спустя пять лет Тридентский собор сформулировал программу, которая будет определять статус папы, административный аппарат, ориентацию и иерархию приоритетов в последующие три с четвертью столетия. И для вновь объединившейся Церкви первостепенной заботой неизбежно был крестовый поход против ереси протестантизма. В качестве прелюдии к собору в Триденте папа Павел произвел радикальное реформирование папского правительства и администрации. Для управления различными делами Церкви был создан целый ряд отдельных канцелярий или служб. Все эти службы ставились под непосредственный контроль папы и именовались как «конгрегации» и «советы». Инквизиция теперь становилась одной из таких «конгрегации». Лойола, который сам пострадал от рук испанской инквизиции, вероятно, не питал к ней особой любви, но его восхищала ее дисциплина, ее действенность, отлаженный механизм ее работы. В немалой степени с подачи иезуитов прежняя папская или римская инквизиция была реконструирована – и сделано это было именно по модели ее испанского аналога. Точно так же как испанская инквизиция служила инструментом политики испанских королей, папская – или римская – инквизиция сделается инструментом политики Церкви. Другими словами, ее главным приоритетом будет полагаться больше не «чистота» веры, а стабильность и благополучие папства и Церкви. Ее официальным названием будет являться отныне «Священная конгрегация римской и вселенской инквизиции, или Священная канцелярия». В 1908 году ее название снова будет изменено и трансформируется в «Конгрегацию Священной канцелярии».
Большинство комментаторов впоследствии чаще обычного пользовались сокращенной формой – просто «Священная канцелярия». Редкий случай, чтобы столь безобидное, даже как будто бы похвальное название приобретало столь зловещие ассоциации. В целях очищения от этих ассоциаций и придания еще более благовидного облика инквизиция была еще раз переименована в 1965 году, теперь в «Конгрегацию доктрины веры». Под этим названием она действует и сегодня, являясь прямым потомком и преемником первоначальной инквизиции, созданной в 1234 и реконструированной в 1542 году. Лойола и иезуиты были одним из главных факторов влияния при создании обновленной инквизиции, или Священной канцелярии. Не меньшее влияние оказал честолюбивый и фанатичный доминиканец Джованни Караффа. В период между 1515 и 1522 годами Караффа состоял папским нунцием в Испании, где его, как и Лойолу, поразила эффективность машины испанской инквизиции. По возвращении в Италию он стал лидером благочестивого кружка из высокопоставленных священнослужителей, одержимых идеей восстановления чистоты и моральных устоев Церкви. Одним из средств достижения этого для Караффы и одновременного привлечения к себе внимания была кампания против фрески Микеланджело с изображением Страшного суда в Сикстинской капелле. Когда фреска была открыта для обозрения публикой в 1541 году, Караффа и его кружок подняли шум. Они были возмущены откровенным фаллическим символизмом Микеланджело, изображенной им сценой, в которой одного мужчину тащат за гениталии, а другие целуются, и с гневом осудили произведение как непристойное. Их негодованию скоро вторили коллеги-единомышленники, и критика не умолкала в течение ближайших двадцати четырех лет.
В 1551 году, например, видный доминиканец писал, что Микеланджело «превосходно изображает обнаженные тела людей и их половые органы», и посетовал, что «совершенно неприлично повсеместно видеть всю эту наготу – на алтарях и в храмах Божьих». В конце концов Тридентский собор постановил, что на фреске надлежит сделать «исправления». В 1565 году для этой цели был специально нанят художник, который благопристойно облек все оскорбляющие взор выпуклости набедренными повязками и одеяниями. До сих пор сохранилась расписка, удостоверяющая в том, что он получил за свои старания «причитающуюся сумму в 60 скудо… в оплату работы, которую выполнил в 1565 году, прикрыв половые органы фигур в капелле папы Сикста». К тому времени сам Караффа был уже мертв. Но его нападки на фреску в 1541 году вызвали сочувственный интерес папы Павла III, который произвел Караффу и пятерых других членов его кружка в кардиналы. В конце концов в 1555 году Караффа и сам стал папой; он взял имя Павел IV и занимал Престол Святого Петра вплоть до своей смерти в 1559 году.
Поддержанный Лойолой и доминиканским кардиналом, архиепископом Бургоса, Караффа, снискав расположение папы Павла III, стал настаивать на учреждении постоянного трибунала инквизиции по модели инквизиционного трибунала в Испании. Потому-то в 1542 году была создана Священная канцелярия. Караффа был назначен первым инквизитором-генералом реконструированного института. Папа зарезервировал за собой право помилования. Не считая этого, новой папской инквизиции, или Священной канцелярии, была дана практически неограниченная власть, включая право делегировать полномочия другим священнослужителям и в случае необходимости прибегать к помощи светских властей. Сразу же после получения своего назначения Караффа завладел солидным каменным домом в Риме и оборудовал его тюремными камерами. Затем он издал четыре процессуальных правила, которых должны были придерживаться все инквизиторы. Им надлежало «наказывать даже по подозрению». Им надлежало «не щадить великих». Им надлежало быть суровыми со всяким, кто «прикрывается властью». И им надлежало «никому не давать пощады, тем паче кальвинистам». По поводу этих предписаний в частных разговорах Караффа особо подчеркивал необходимость наносить удары по людям на высоких постах, «ибо… от их наказания зависит спасение подчиненных им классов». Разумеется, ему не было надобности говорить, что подобное наступление на влиятельных особ эффективно нейтрализовывало любых его потенциальных соперников или претендентов на власть. Затем последовали чистки, ставшие прообразом тех чисток, которые проводились уже в наше время Гитлером, Сталиным и другими более мелкими тиранами того же пошиба. По словам одного историка, вся Италия «была парализована». Глава ордена капуцинов бежал в Женеву. Другие видные деятели, как светские, так и церковные, искали убежища в других местах. В 1546 году был распущен весь университет в Модене. Однако Караффу по-прежнему раздражала готовность папы миловать и то, в какой степени это подрывало способность Священной канцелярии проводить свой террор. Только став папой в 1555 году, Караффа наконец получил столь долгожданную лицензию на полную свободу действий. Чтобы сполна ею воспользоваться, он передал свои инквизиторские полномочия своей правой руке – доминиканцу Микеле Гислиери. В 1557 году Гислиери был назначен кардиналом, а год спустя – великим инквизитором. Впоследствии, в 1566 году, Гислиери тоже в свою очередь станет папой под именем Пия V. Едва Караффа взошел на Престол Святого Петра, как началось самое настоящее царство террора. В 1556 году в Анконе были сожжены двенадцать обращенных евреев, – видимо, их обращение сочли недостаточно полным. В 1557 году в тюрьму был заключен кардинал. В том же году немалое число венецианцев было обвинено в ереси, их доставили в Рим и отправили на костер. Когда Караффа умер в 1559 году, он пользовался такой ненавистью у жителей Рима, что городской люд взял приступом помещения Священной канцелярии, разрушил здания, разграбил и сжег все записи. Невзирая на это, однако, Священная канцелярия продолжила свою деятельность. В 1562 году в жестокой бойне в Южной Италии лишились жизни примерно 2 тысячи вальденсов. В 1567 году был обезглавлен видный флорентийский гуманист. В 1570 году в Сиене был казнен с помощью гаротты профессор риторики. В 1573 году Священная канцелярия взялась «изучать» картину Веронезе «Пир в доме Левия», и для допроса на трибунал был вызван сам Веронезе. Он избежал наказания, но получил предписание изменить картину за свой собственный счет.
Между тем Церковь претерпела значительную трансформацию. Уже в 1523 году быстрое распространение протестантизма сделало полностью очевидной необходимость в реформе. Высказывалось предложение, что такую реформу лучше всего провести на общем церковном соборе. Поначалу папа и курия были напуганы таким предложением, боясь, что любой собор может объявить себя выше папы. Действительно, стоило перспективе собора получить огласку, как резко упали в цене продававшиеся духовные должности в Риме. В конце концов, однако, в 1545 году папа Павел III все-таки созвал Тридентский собор. Тридентский собор был одним из важнейших соборов в истории Церкви, сыгравшим эпохальную роль в определении Церкви и папства в том виде, в каком они дошли до нас. Отмеченный длительными перерывами, собор растянулся в общем итоге на восемнадцать лет и продолжался с 1545 по 1563 год. Он пережил и папу Павла III и Караффу в его ипостаси папы Павла IV.
Собор открылся попыткой – не имевшей, правда, поддержки в самых влиятельных кругах – найти компромисс и примирение с протестантизмом. Впрочем, быстро стало понятно, что любая подобная попытка обречена. Посему собравшиеся священнослужители обратились к тому, как бороться с протестантизмом, и, дабы делать это наилучшим образом, к тому, как приспособить Церковь к этой борьбе. Собор провозгласил, например, «равный авторитет Священного Писания и предания». Другими словами, постановлялось, что Церковь, как воплощение предания, обладала авторитетом, равным авторитету самого Писания. Это, естественно, было по сути своей несовместимо с протестантизмом, который признавал только авторитет Библии. Размежевание с протестантизмом было еще более отчетливо обозначено другими решениями собора – например, формулировкой доктрины первородного греха и отказ признать правомерность утверждения Лютера об оправдании верой. Одновременно Тридентский собор взялся прояснить позицию папского престола в отношении епископов и церковных соборов. Так, к примеру, некоторые реформаторы поначалу пытались «утвердить примат собора даже по отношению к папе и тем самым провозгласить свой верховный авторитет». В конечном счете, однако, именно папский престол оказался верховным авторитетом, осуществляющим контроль над епископами, равно как и над церковными соборами. Тысячелетием раньше Церковь была преимущественно децентрализованной, а папа был всего лишь епископом Рима, как говорилось – «первым среди равных». В последующие столетия его власть постепенно все больше расширялась, но как таковая она не признавалась официально. После Тридентского собора Церковь стала аналогом абсолютной монархии – с папой в роли правителя. С этого момента иезуиты, Священная канцелярия и все остальные институты римско-католической церкви в меньшей степени заботились о предполагаемой «чистоте» веры, чем о сохранении устоев папства и Церкви.
А устои и границы Церкви уже сильно пострадали от широкого распространения еретических и гражданских идей. В регионах, где укрепился протестантизм, мало что можно было сделать для исправления нанесенного ущерба. В других же местах Церковь делала попытки восстановить и вернуть себе хотя бы подобие той монополии на знания, которой она обладала прежде. С этой целью была введена новая форма цензуры. Она приняла вид пресловутого «Индекса запрещенных книг» Священной канцелярии. Уже в 1554 году местные трибуналы Священной канцелярии – к примеру, в Венеции и Милане – составили свои собственные списки книг, на которых накладывался запрет. В 1559 году, в своем качестве папы Павла IV, Караффа опубликовал свой собственный нормативный «Индекс либрорум прохибиторум». В него входили не только еретические тексты, но также и те произведения, которые Священная канцелярия сочла аморальными. Среди них были произведения герметистов, таких, как Генрих Корнелий Агриппа Неттесхеймский, и гуманистов, таких, как Эразм Роттердамский. Были запрещены все труды Мартина Лютера, как и работы Яна Гуса. Подверглись запрещению книги, касавшиеся магии, алхимии и астрологии. Та же судьба постигла цикл сказаний о короле Артуре и собрание пророчеств, приписываемых Мерлину. Под запретом оказался Талмуд – вместе с тридцатью переводами Библии в ее целом виде и одиннадцатью переводами Нового Завета. Прилагался также список шестидесяти двух неблагонадежных печатников, большинство из которых находились в протестантском Базеле. В 1564 году Индекс Караффы был официально одобрен Тридентским собором и переиздан с целым рядом добавлений.
В 1571 году Микеле Гислиери – в прошлом соратник Караффы и великий инквизитор, а теперь папа Пий V – создал под началом Священной канцелярии особую «Конгрегацию Индекса», чьей единственной обязанностью было надзирать за соблюдением, сохранением и обновлением списка запрещенных книг. Этот институт просуществовал в таком виде вплоть до 1917 года, когда его обязанности вновь были вверены непосредственно Священной канцелярии. Последнее полное издание Индекса, отпечатанное в Ватикане, появилось в 1948 году. Среди авторов и книг, на которых налагался запрет, были (в алфавитном порядке) Иоганн Валентин Андреэ [27], Бальзак, Джордано Бруно, Вольтер, Виктор Гюго, Декарт, Дюма (отец и сын), Золя, молитвенник англиканской церкви, Джон Локк, Джон Стюарт Милль, Монтень, Генри Мур, Эрнест Ренан, Руссо, Сведенборг, Спиноза, Стендаль, Лоренс Стерн, Фенелон, Роберт Фладд [28], Флобер, Фридрих Великий Прусский, Яков I Английский, все исторические документы о масонстве и все исторические документы о самой инквизиции. В 1950-х годах вдогонку этому списку был опубликован перечень целого ряда других писателей – Сартр, Альберто Моравия, Жид, Казандзакис, Унамуно и Симона Бовуар. Такой список ставит огромные проблемы перед католическими историками и литературоведами. Одному из авторов настоящей книги вспоминается его первый год обучения в Чикагском университете, где программа основного курса включала обязательное чтение Стендаля. Среди студентов в то время присутствовали несколько семинаристов и две или три монахини. Чтобы получить разрешение прочесть «Красное и черное», они были обязаны обратиться через местного архиепископа в Священную канцелярию и получить специальное письменное уведомление. Впрочем, к тому времени шлюзовые ворота уже открылись. «Улисс», «Любовник леди Чаттерлей», «Лолита» и другие значительные произведения, которые прежде были запрещены гражданскими властями, сделались широко доступными массовому читателю. То же произошло и с целым рядом других менее крупных, но все же значимых произведений – например, Уильяма Берроуза, Генри Миллера и Хьюберта Селби. Библиотеки монастырей и семинарий оказались одураченными шутниками и накупили множество экземпляров «Богоматери цветов» Жене [29], которую также из озорства предлагали не подозревающим подвоха монахиням. Для блюстителей «чистоты» морали и теологии из Священной канцелярии уже сам процесс отслеживания предположительно порочных книг, а тем более их запрещения, должен был казаться поистине сизифовым трудом. Наконец, в 1966 году Индекс был официально упразднен, что – как хотелось бы считать – было актом капитуляции и отчаяния.
Преследуя волхвов Ренессанса, Церковь вышла из Тридентского собора с новой консолидацией папской власти и двумя институтами – иезуитами и инквизицией в ее новом обличье Священной канцелярии – в качестве авангардной силы Контрреформации. В отвоевывании для Рима таких территорий, как Польша и Богемия, равно как и в распространении влияния Церкви за морями, эти институты демонстрировали энергию, изобретательность и рвение подчас эпического масштаба. В конечном же счете война уже была проиграна, и за небольшими исключениями ведшиеся сражения носили оборонительный характер – это были попытки удержать еще остававшиеся островки влияния Церкви.
Вначале, например, протестантизм означал исключительно лютеранство, вероучение, которое проповедовал в Германии Мартин Лютер. Однако новая ересь протестантизма очень скоро оказалась под стать гидре многоголовой, и с пугающей быстротой появлялись все новые протестантские секты. За Лютером последовали Кальвин в Женеве, Цвингли в Цюрихе, Джон Нокс в Шотландии. Хотя вряд ли он руководствовался при этом богословскими соображениями, Генрих VIII создал англиканскую церковь и разорвал связи с Римом. Наблюдалось также и возрождение некоторых древних ересей в новых формах, и был целый ряд мессианских или милленаристских [30] движений и течений – к примеру, самозваные анабаптисты, которые сначала объявились в протестантской Голландии, а затем, в 1534 году, захватили немецкий город Мюнстер, провозгласили свое собственное «царство Сиона» [31] и установили режим анархической вседозволенности и разнузданности нравов. Даже католические схоласты все больше подпадали под влияние «заразных» еретических учений. К тому времени, когда в 1563 году завершился Тридентский собор, мир изменился. Благодаря книгопечатанию и быстрому распространению идей светская ученость и протестантизм сделались свершившимся фактом, который Церковь была не в состоянии ни признать, ни отменить. Не прошло полстолетия, а прежняя гегемония Рима в духовной жизни Европы была ощутимо поколеблена, его духовные владения сократились примерно на треть. Массовые преследования ведьм продолжались – и столь же фанатически проводились протестантизмом, как и Церковью. Не считая этого, впрочем, деятельность Священной канцелярии стала носить более направленный, более специальный, более выверенный, более интеллектуальный и точечный характер. С середины шестнадцатого столетия история переименованной инквизиции сделалась больше историей отдельных случаев, чем повсеместного террора и преследований всех без разбора, – правда, некоторые из этих отдельных случаев касались ряда наиболее выдающихся имен в истории западной цивилизации.
Среди главных мишеней Священной канцелярии были фигуры фаустианского типа, ставшие известными под именем «волхвов Ренессанса». Это были люди, чьи жажда знаний, дерзания духа и визионерские устремления охватывали искусство, науку, богословие, философию, медицину, технику и целый ряд дисциплин под общим названием «эзотерика», включавший астрологию, алхимию и магию. В первой трети шестнадцатого столетия наиболее значительной из этих фигур были Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхейм, впоследствии известный попросту как Парацельс, и Генрих Корнелий Агриппа Неттесхеймский, основной прототип как доктора Фауста Марло, так и Фауста Гете. И Парацельс и Агриппа имели целый ряд памятных для них встреч с инквизицией. Однако в их время это была еще старая инквизиция, еще не трансформированная в Священную канцелярию. Потому оба уцелели, хотя и подвергались время от времени запрету или заключению на короткое время. Агриппа клеймил инквизиторов своего времени как «кровожадных стервятников» и бичевал глупость церковников, считавших, что еретиков «должно вразумлять не Священным Писанием и убеждениями, а костром и огнем». В одном из случаев, в бытность свою должностным лицом вольного города Меца, он выступил в роли защитника женщины, обвиненной в колдовстве, против местного инквизитора-доминиканца, которого не побоялся разбить в пух и прах в открытом суде. Судьба «волхвов», живших после Парацельса и Агриппы и имевших дело с обновленной Священной канцелярией, была не столь счастливой. В 1591 году, например, Томмазо Кампанелла, доминиканец-мистик с «розенкрейцерскими», как позже будет замечено, тенденциями, опубликовал книгу, отстаивавшую законность эмпиризма – и веры – в философии. Книга была осуждена Священной канцелярией, а Кампанеллу заключили в тюрьму за ересь. В 1599 году, вскоре после своего освобождения, он снова навлек на себя беду, на этот раз своей подрывной политической деятельностью. Как и полагается, его арестовали, пытали и приговорили к пожизненному заключению. Позднее друг, навещавший его в камере, сообщал, что «его ноги были все в синяках, а ягодицы почти без плоти, которую отрывали кусок за куском, дабы вытянуть из него признание в преступлениях, в которых его обвиняли». Во время своего тюремного заключения Кампанелла написал свою самую известную книгу «Ла читта дель соле» («Город Солнца»), рисующую образчик того идеального утопического общества, о котором мечтали в то время писатели-мистики. В другом произведении он утверждал, что вся природа живая и что мир обладает душой, «которую сотворил и вдохнул в него Бог». Это вызвало гнев инквизиторов, которые указали в своем обвинении, что если бы утверждение Кампанеллы было верно, то мировая душа наделила бы своими качествами «паразитов и другие недостойные предметы». В 1626 году, после более четверти века, проведенных в заключении, Кампанелла наконец-то был освобожден. К 1634 году он снова оказался под угрозой заточения и бежал во Францию.
Еще более трагичной, чем участь Кампанеллы, была судьба Джордано Бруно (1548-1600). Подобно Парацельсу и Агриппе до него, Бруно являл собой как раз подлинный образец «волхва Ренессанса». Среди многих прочих вещей он был поэтом, драматургом, философом, теологом, ученым, визионером и самозваным чародеем. В некоторых отношениях (например, его мегаломания) он, быть может, и был в немалой степени сумасшедшим, но он также неоспоримо был гением, одним из самых глубоких, блестящих, оригинальных и необыкновенных умов своего времени, чьи мысли докатились до нашего столетия и оказали влияние на такую фигуру, как Джеймс Джойс. По прошествии пятнадцати лет, проведенных в доминиканском монастыре в Неаполе, Бруно бежал в 1576 году и пустился странствовать по миру, параллельно пропагандируя свою мистическую систему через проповеди, частные уроки и лекции, а также через книги. К 1581 году он сделался известной фигурой в Париже и пользовался благосклонностью при дворе. В 1583 году он прибыл в Англию, остановившись в резиденции французского посла. Он выступил в знаменитой публичной дискуссии в Оксфорде, дал подробное истолкование теории Коперника о том, что Земля обращается вокруг Солнца, и оказал заметное влияние на такую фигуру, как поэт Филип Сидни. В последующие восемь лет он путешествовал по Германии, Швейцарии и Богемии, а в Праге свел знакомство с императором Священной Римской империи Рудольфом II. К несчастью для Бруно, успех породил у него излишнюю самоуверенность и неуместное чувство собственной неприкосновенности. В 1591 году по приглашению одного знатного венецианца он опрометчиво вернулся в Италию. Год спустя Священная канцелярия получила на него донос, после чего его арестовали, переправили в Рим и там заключили в тюрьму. На протяжении семи лет, несмотря на самые страшные и мучительные пытки, он упрямо препирался с инквизиторами. На все их требования отречься от своих убеждений он вновь и вновь отвечал непреклонным отказом. Наконец, в 1600 году его официально осудили как еретика и приговорили к смерти. 17 февраля того же года он взошел на костер. В рот ему вставили кляп, дабы его еретические речи не смущали его палачей и не приводили в замешательство собравшихся зрителей.
Для современных читателей самой известной жертвой Священной канцелярии периода Контрреформации несомненно является Галилео Галилей (1564-1642), который сегодня знаком каждому школьнику. Хотя телескоп был изобретен совсем незадолго до него, Галилей в 1609 году сконструировал свой собственный более мощный вариант этого инструмента и стал использовать его – впервые – для изучения звездного небосклона. Его астрономические наблюдения позволили ему продемонстрировать эмпирически, что теория Коперника была верна – что Земля и другие планеты Солнечной системы действительно обращаются вокруг Солнца и что Земля, таким образом, не является центром Вселенной. Это шло вразрез с учениями церкви, которые покоились на библейском повествовании о сотворении мира из Книги Бытия, – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Потому Галилей был арестован Священной канцелярией и провел последние восемь лет своей жизни в тюрьме, осужденный за ересь. С огромным опозданием Ватикан снял с него обвинения в 1992 году – спустя три с половиной столетия после его смерти.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
СТРАХ ПЕРЕД МИСТИКАМИ
В «Братьях Карамазовых» великий инквизитор Достоевского готов безжалостно отправить на костер самого Иисуса во имя сохранения устоев и законности Церкви. Чтобы понять такой менталитет – понять, в сущности, роль инквизитора в европейской истории и культуре, равно как и ее собственные приоритеты, – необходимо провести разграничение между религией и «духовностью». Или, если слегка перефразировать, необходимо провести разграничение между «религией» и «религиозным опытом». Это разграничение имеет основополагающее, по сути решающее, значение для понимания любых религиозных вопросов. И однако оно почти неизменно выпускается из виду, затушевывается или нарочно игнорируется. Для большинства людей слова «религия» и «духовность» означают одно и то же и употребляются нераздельно и взаимозаменяемо. Данный момент можно проиллюстрировать простой, даже по видимости легкомысленной аналогией. Давайте представим себе человека, никогда не сталкивавшегося с электричеством в том виде, в котором знакомы с ним сегодня мы, – в виде прирученной силы, подвластной человеческому контролю, приводящейся в движение одним щелчком выключателя. Этот гипотетический человек мог бы быть из так называемого «примитивного» общества, подобно, например, тем жителям некоторых островов в Тихом океане во время Второй мировой войны – приверженцев «карго культа» [32], – которые воспринимали солдат союзников как настоящих богов, спускающихся с небес на огромных металлических птицах, и продолжали спустя уже немало времени после прекращения военных действий поклоняться на алтарях, сооруженных из останков самолетов, брошенных джипов, резиновых покрышек или даже консервных банок из-под супа «Кэмпбелл». Либо наш гипотетический человек мог бы быть из прошлого – к примеру, американским индейцем до прихода белого человека или даже одним из наших собственных средневековых предков, телепортированным, как в некоторых научно-фантастических фильмах, в настоящее.
Такой человек был бы ошеломлен, даже напуган тем окружением, в котором вдруг оказался. Но при всех тех чудесах, с которыми ему пришлось бы столкнуться, его, вероятно, мало поразили бы змееподобные провода, соединяющие наши лампы, наши холодильники, наши телевизоры и другие электроприборы с розетками в стене. Если бы ему сказали, что эти розетки являются источником огромной силы, наш гипотетический человек вполне мог бы воспринять это скептически. Если бы, однако, он засунул свой палец в одну из таких розеток, он испытал бы своего рода откровение. Говоря современным языком, его бы здорово тряхнуло. С ним бы произошло нечто драматическое, даже травматическое, последовавшее с незамедлительностью и интенсивностью, которые не терпели ни сомнения, ни акта веры или неверия. Допустим, что его не убило бы на месте током, тогда наш гипотетический индивид испытал бы на несколько секунд «состояние измененного сознания». Его волосы встали бы дыбом. Он потерял бы способность ориентироваться. Он утратил бы способность связно думать, тем более связно говорить. Он мог бы расплакаться или закричать, притом совершенно невольно. Он был бы вырван из самого себя, из своего привычного умственного жилища, и перенесен в какое-то другое измерение чувств. Для стороннего наблюдателя переживания нашего гипотетического индивида были бы, естественно, достаточно реальными, «объективно» реальными. Он ведь не просто вообразил происходящее, не просто испытал галлюцинацию чувств. Был бы задействован узнаваемый механизм не только физиологически, но также и психологически. Тем не менее это было бы совершенно объяснимо с рационалистической позиции. Для нашего же гипотетического человека испытанное им было бы абсолютно другого порядка. Реальность, с которой он столкнулся внутри своей психики, сильно бы отличалась от реальности стороннего наблюдателя. Эта реальность узурпировала бы все другие реальности, наполнила бы и захватила его сознание, вытеснив из него все остальное. Она могла бы даже полностью затмить его сознание. Допустим, что он выжил бы, тогда наш гипотетический индивид, несомненно, вернулся бы к жизни в состоянии глубокой дезориентации. Придя в себя и оправившись от шока, он захотел бы узнать, что же произошло с ним, что же вызвало столь экстраординарные переживания, далеко выходящие за пределы его обычного жизненного опыта. Он не смог бы отмахнуться от своих переживаний или усомниться в их реальности, не смог бы отрицать их, но был бы не в состоянии объяснить, что они означают, на что указывают. В этот момент перед ним встала бы проблема, которая сопровождает всякий религиозный опыт, всякую попытку его осмысления, установления его связи с повседневным существованием и обществом в целом – проблема интерпретации. Поскольку сам он не имел бы контекста или опыта, чтобы объяснить то, что он испытал, мы могли бы предложить нашему гипотетическому индивиду интерпретацию, которую он, вероятно, склонен был бы принять за отсутствием какой-либо альтернативы. Мы могли бы сказать ему, что он только что вступил в прямой и непосредственный контакт с Великим Богом Электричеством. Мы могли бы дать красноречивые описания могущества этого божества. Могли бы объяснить, как это божество снабжает нас неистощимыми запасами божественной энергии, которая освещает наши дома и наши города и позволяет нам обращать ночь в день, которая дает нам возможность принимать волшебные звуки из воздуха с помощью наших радио и волшебных движущихся картинок из наших телевизоров, которая приводит в действие наши автомобили, холодильники, телефоны, стиральные машины и все другие приборы и приспособления современной цивилизации. Мы могли бы затем разработать подробнейшую теологию, основанную на Великом Боге Электричестве. Могли бы описать, как добиться милости этого божества и как умиротворить его. Могли бы показать и объяснить, как это божество можно убедить служить нам. И после этого мы могли вернуть нашего гипотетического человека в его прежнюю среду обитания, предварительно снабдив его, скажем, переносным генератором электрической энергии и всем необходимым, чтобы он мог познакомить свое общество с этим могущественным божеством.
В его собственной среде наш гипотетический индивид мог бы без особых трудностей создать культ, а сам сделаться верховным жрецом. Имея при себе переносной электрогенератор, он мог бы «посвящать» в «таинства» своего культа своих соплеменников – возможно, многих из них, а возможно, небольшое избранное их число. Для большинства было бы достаточно просто стать свидетелем того, как новое божество «тряхнуло» друга, родственника или знакомого. После этого человек с готовностью принял бы нового бога на веру, не имея надобности самому переживать «контакт» с божеством. Благодаря демонстрируемой и контролируемой им силе наш гипотетический индивид мог бы насаждать свою собственную теологию, а с ней и свою собственную космологию, свою собственную доктрину, свой собственный морально-этический кодекс, свои собственные заповеди, свой собственный каталог запретов и заветов. В отсутствии другого толкования его интерпретация считалась бы окончательной истиной, а его власть была бы абсолютной. До тех пор пока кто-нибудь, бродя по лесу во время грозы или запуская самодельного змея, как якобы делал Бенджамен Франклин, не установил бы свой собственный – уникальный и независимый от господствующей теологии и доктрины – контакт с Великим Богом Электричеством. Тогда он открыл бы, что значимо только само это переживание – то, что получено из первых рук, – а все интеллектуальные толкования, все апостериорные интерпретации не имеют никакого значения.
Поделиться книгой: