Лоренцо Медичи и поэты его круга. Избранные стихотворения и поэмы

Лоренцо Медичи, Анджело Полициано, Луиджи Пульчи

Лоренцо Медичи и поэты его круга. Избранные стихотворения и поэмы

© А. Триандафилиди, предисловие, перевод, комментарии, 2013

© Издательство «Водолей», оформление, 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Век великолепного

О Лоренцо Медичи, прозванном Великолепным (1449–1492), знает, пожалуй, каждый, кто имеет хоть небольшое представление о Высоком Возрождении в Италии. А кто хоть раз посетил Флоренцию, уже никогда не останется равнодушным к незаурядной личности ее правителя. Недолгая жизнь его, как яркая комета, озарила Флоренцию, сделав культуру города национальным достоянием, заложив основы новой эпохи, «Века Великолепного».

Род Медичи, пришедший в 30-х годах XV века к власти во Флорентийской республике, вскоре поравнялся с могущественными королевскими династиями Европы. Пример такого стремительного взлета банкирского клана, удержавшего свои высокие позиции на протяжении многих лет при неисчислимых богатствах и неограниченной власти, в высшей степени привлекателен. Между тем, если бы Лоренцо не был тем, кем он являлся, а только бы писал стихи, он всё равно вошел бы в анналы итальянской культуры и истории и занял бы в них далеко не последнее место. Поэтому в нашей книге речь пойдет о творчестве Лоренцо и двух значительных поэтов из его ближайшего окружения – Анджело Полициано и Луиджи Пульчи.

Пятнадцатый век или кватроченто принято считать периодом раннего Возрождения, когда всё средневековое в искусстве постепенно безвозвратно отмирало и зарождалось новое гуманистическое искусство – живопись, архитектура, скульптура и, конечно, поэзия, свободная от религиозной догматики. Это был век, когда итальянская культура главенствовала в Европе. Если, по расхожему выражению, Италия – сад Европы, то цветком, украшением сада, является Флоренция. Именно тосканский диалект лег в основу литературного итальянского языка, именно здесь величайшие поэты – Данте, Петрарка и Боккаччо – возвели его на недосягаемую высоту. Кватроченто принял эстафету, выдвинув на первое место своих трех поэтов, живших и творивших также во Флоренции. И если первопроходцев еще тяготили цепи схоластики, то творцы следующего поколения, казалось, стряхнули их с себя, что позволило Полициано как будто напрямую передавать в своих произведениях эстетику Древней Эллады и Рима и пересадить ее на благодатную почву ренессансной поэзии, а Луиджи Пульчи обратиться к народной комической традиции, к крайнему ее проявлению – бурлеску.

Как поэта Лоренцо можно поставить посередине между классически строгим и изысканным Полициано и подчас не в меру грубоватым, но ярким и самобытным Луиджи Пульчи. Его творчество, как неоднократно утверждалось в литературоведении, эклектично и разнообразно, в нем присутствуют почти все жанры, за исключением героического эпоса. Наследие поэта сравнительно невелико. Поэтическое включает в себя около двухсот пятидесяти стихотворений, шесть небольших поэм, две эклоги и духовную драму; прозаическое и того меньше: философско-эстетический трактат «Комментарий к некоторым моим сонетам», несколько новелл в духе Боккаччо и эпистолярное наследие.

* * *

Лоренцо появился на свет в первый день 1449 года и получил свое имя в честь святого покровителя Медичи, довольно частое в их роду. Его дед Козимо, прозванный Великим (1389–1464), опираясь на огромное состояние, накопленное благодаря успешным коммерческим предприятиям (Медичи вели финансовые дела и римских пап), а также свои широкие полномочия, стал главою республики. Он положил начало знаменитого покровительства Медичи искусству и наукам. Начиная с него, все представители рода получали превосходное образование, обучались латинскому, древнегреческому и даже древнееврейскому языкам, во Флоренцию привлекались лучшие ученые умы того времени. Во время его правления в республике воцарился мир, сохранение которого было несомненной заслугой Козимо, на волне народной любви ему удалось успешно противостоять олигархической верхушке, претендовавшей на власть. Под руководством Козимо возводились великолепные дворцы, в которых он со страстью истинного коллекционера собирал произведения искусства (картины, статуи, монеты, ювелирные изделия и т. п.); сами эти здания были шедеврами зодчества и поныне украшают Флоренцию. Из творцов искусства при дворе Козимо Медичи достаточно назвать скульптора Донателло, художников Филиппо Липпи и Андреа дель Кастаньо, архитекторов Филиппо Брунеллески и Лоренцо Гиберти. За год до смерти Козимо, в 1463 году, внезапно скончался его младший сын Джованни, бремя власти и управления всей банковской империей легло на его старшего сына Пьеро. Страдая острой формой подагры (или, как сейчас принято считать, полиартритом), Пьеро был крайне ограничен в передвижениях и с начала 60-х годов фактически не покидал стен своего замка, тем не менее, успешно выполнял свои задачи. Он был женат на Лукреции из аристократического рода Торнабуони. Лукреция, что редко для женщин того времени, была прекрасно образована, проявляла искренний интерес к искусствам, танцевала и сама писала стихи. Кроме старшего сына Лоренцо, она подарила Пьеро ещё двух дочерей и младшего сына Джулиано (род. 1453).

Детство Лоренцо, как и его брата и сестер, проходило в роскоши дедовских замков и поместий. Обладая по своей природе ярким и чутким умом, необыкновенной сообразительностью, еще в раннем возрасте он быстро усваивал науки, как точные, так и гуманитарные, древние языки, знание которых было в ту пору обязательным; остроту ума развивал игрой в шахматы и в диспутах с учеными. Среди его учителей были выдающиеся гуманисты: латинский поэт и комментатор Данте Кристофоро Ландино, философ Марсилио Фичино; греческую культуру и философию Лоренцо постигал в высшей школе (Studio) у ученого грека Аргиропуло, воспитавшего впоследствии и Полициано. XV век, в плане образования, шагнул значительно вперед по сравнению с предыдущим. Если познание Гомера, Аристотеля и Платона в оригинале было заветной, но недоступной мечтой для Петрарки и Боккаччо, а Данте, не зная греческого, мог в лимбе своего Ада только издали восхититься тенью l'altissimo poeta, Гомера, то в среде интеллектуалов кватроченто это уже становилось нормой. В Каредже Лоренцо под руководством Марсилио Фичино постигал платоновское учение, свое восприятие которого он затем воплотил в философской поэме «О высшем благе» («De summo bono»). Параллельно с научными занятиями юный Лоренцо проходил и «школу» политики, присутствуя при всех церемониях, самостоятельно принимая послов и делегации. Его безмятежной жизни пришел конец со смертью деда: молодой человек должен был принять на себя государственную власть и управление банками, всё бремя забот и ответственности. Но сейчас, в окружении ученых и поэтов, в лучах великолепия произведений искусства, при богатейшем собрании книг и рукописей постоянно пополнявшейся медичейской библиотеки, в нем не могла не зародиться страсть к искусству, не только как собирателя и «куратора», но и как самостоятельного, самобытного творца. Способности Лоренцо проявились в области литературы. Ранние его стихотворные опыты, преимущественно в форме сонета, соответствовали классическим канонам итальянской лирики, идущим еще от конца XIII века, от так называемого направления «новый сладостный стиль». Лирическое «я» автора складывалось через подражание Петрарке. Именно как певец любви воспринимался Лоренцо своими современниками на протяжении всей творческой деятельности. Своей музой Лоренцо избрал знатную флорентийскую даму Лукрецию Донати (1447–1501). Поклонение ей, как можно предположить, было чисто платоническим, и Лукреция с полным правом приравнялась к «прекрасным доннам» Беатриче, Лауре и Фьяметте. Лоренцо было шестнадцать, когда восемнадцатилетняя красавица Лукреция вышла замуж за Николо Ардингелли, а сам он не мог на ней жениться, потому что был связан семейной договоренностью на династический брак с Клариче Орсини. Следуя Петрарке, Лоренцо наполняет свои сочинения образами жестокого лучника Амора, любовного пламени и томления, вздохами, слезами, идущими из сердца, очами-светилами и т. п., свободно использует весь накопленный итальянской поэзией арсенал риторики и привычных мифологических сюжетов. Не стоит этому удивляться: петраркизм оказывал громадное влияние на лирику, главенствуя в ней в течение нескольких столетий, и не только в Италии, но и далеко за ее пределами.

Конечно, в ранних его стихах можно отметить искусственность литературных построений, обилие штампов, однако чувство меры поэту никогда не изменяло, и его стихи, по сути проникновенные лирические зарисовки, не лишены блеска. К середине 1470-х годов у Лоренцо уже скопилось достаточно материала, и он, по примеру Петрарки, собирает свои стихотворения в единый свод «Canzoniere». Всего в «Книгу песен» Лоренцо включено 150 сонетов, 9 канцон, несколько секстин и баллата.

Также к ранним его произведениям относится эклога «Коринто» (1465). Считалось, что под этим именем Лоренцо изобразил себя самого, а под маской прекрасной нимфы Галатеи скрывалась Лукреция Донати, поэтому у произведения было и второе название «Влюбленность Лоренцо Медичи». Жанр эклоги тогда еще не достиг такой популярности, как в XVI веке, когда появились классические его образцы на «народном» языке – «Аркадия» Якопо Саннадзаро и «Пасторали» Маттео Боярдо. «Ученые» эклоги Данте и Петрарки еще сугубо в традициях Вергилия и написаны на латинском языке. Но на пороге Высокого Возрождения на буколику стал оказывать существенное влияние народный поэтический фольклор, значительно удалив ее от классических античных образцов. Так пастораль обрела народный язык, в чем была немалая заслуга и нашего автора. В «Коринто» Лоренцо еще сильно зависит от лирических штампов, но вместе с тем стремится придать своему герою и реальные, земные черты. Коринто, после пространного восхваления своей возлюбленной и жалоб на ее неприступность, говорит: «Не белолицый, но не хилый ведь,/Да я пастух не робкого десятка!/А кто не смугл, тот лучше, мне ответь?» В этих его грубоватых и не вяжущихся с прежней изысканной риторикой словах выражено чувство собственного достоинства, индивидуальности. Здесь уже типично ренессансная концепция. Далее пастух расхваливает свои достоинства, упоминая и о победах (убийство медведицы, первенство в поэтическом состязании), и о своем богатстве. Коринто свободный пастух, у него свой дом и хозяйство с прекрасным садом и пасекой, он не зависит ни от кого и, безусловно, уверен в любовной победе. Напомнив избраннице о быстротечности времени и недолговечности земной красоты, Коринто-Лоренцо заканчивает свои излияния однозначным призывом: «Сорви же розу, ведь еще не поздно», и эта сентенция, пожалуй, как ничто лучше отображает духовную свободу эпохи Возрождения.

Эклога «Аполлон и Пан» написана на мифологическую тему. Аполлон, бог красоты и искусства, убивший циклопа Стеропа из мести за своего сына Фаэтона, по приговору отца богов Юпитера отправляется во временное изгнание на землю, в живописные края греческой Фессалии. Здесь он скрывает свою божественную сущность, приняв обличие пастуха. Аполлон влюбляется в местную нимфу Дафну, посвящая ей сладостные песни на своей кифаре. Произведение открывается красочным описанием фессалийской природы, реки Пеней и долины Темпе, в котором отчетливо просматривается любовь Лоренцо к родным тосканским пейзажам. Аполлон принимает вызов состязаться в пении от бога Пана. У читателя, хорошо знакомого с греческими мифами, может возникнуть ассоциация с трагическим поединком между Аполлоном и сатиром Марсием. Пан также, как и сатир, со своей свирелью-сирингой олицетворяет земное начало в сравнении с началом небесным в образе Аполлона. Но никакого трагизма у Лоренцо нет. И Аполлон, и Пан посвящают своим возлюбленным – Дафне и Сиринге – равно витиеватые, равно гладкие песни; для передачи чувств обоих разнородных персонажей автор использует риторику. Исход поединка нам неизвестен: окончание эклоги либо не было создано, либо утеряно.

К «Аполлону и Пану» примыкает, также, к сожалению, не оконченная, но гораздо более интересная мифологическая поэма «Любови Венеры и Марса» («Amori di Venere e Marte»). Любопытна сама форма изложения (диалог), восходящая к «Разговорам богов» Лукиана. Здесь Лоренцо уже мастерски владеет стихом, бегло, но четко обрисовывая характеры персонажей и их чувства. Полная страсти, в ожидании своего любовника Марса, Венера призывает Ночь скорее сойти на землю, а Луну, богиню Диану, удалиться в лес для охоты, тем самым лишая «веселую ночь» света. Марс, входя в ее опочивальню, произносит не менее страстный монолог, впечатляющий своим эротизмом («…я целую этот рот и нежное чело, два небесных светоча и белую грудь, и тонкую руку, полную всяческой красоты»). Монолог Марса внезапно обрывается, и на воображаемую сцену выходит бог Солнце. В своей речи Солнце остерегает Венеру («часто великое наслаждение оборачивается великой бедой») и призывает нимф, звезды и луну быть свидетелями прелюбодеяния. Вернувшийся из кузницы супруг Венеры Вулкан задумывает жестокую месть жене и ее любовнику («тяжкая вина заслуживает великого урока»), и на этом поэма обрывается. Нам неизвестно, почему Лоренцо не придал своему произведению, столь многообещающему и яркому, окончательный вид, оставив его во фрагментах. Но поэту было свойственно быстро охладевать к своим замыслам, сколь бы великолепными они не были, оставляя их ради воплощения новых или попросту отвлекаясь на насущные дела. К прежнему он, как правило, не возвращался, отсюда и обилие у него неоконченных и недоработанных произведений. Однако этого принципа он придерживался только в поэзии, отнюдь не в делах государственных и банкирских.

Возмужание Лоренцо и в жизни и в творчестве произошло быстро.

В юности, ни в чем не зная ограничений, Лоренцо сполна отдается сладострастности своей натуры. Показательны отзывы о нем знаменитых писателей. Макиавелли: «чудесно погружен в любовные дела» («nelle cose veneree maravigliosamente involto»); Гвиччардини: «сладострастный и весь захваченный любовью» («libidinoso e tutto venereo»). Если куртуазная традиция обязывала молодого Медичи изображать себя обожателем прекрасной дамы без всякой надежды на ее взаимность и выступать под знаменем с ее изображением на рыцарском турнире, как было в 1469 году на площади у Санта-Кроче, то в реальной жизни он что называется «гулял напропалую». Вокруг Лоренцо образовался довольно тесный круг его друзей, называемый им «бригада» (brigata). Они разделяли с ним все забавы, с ними он мог быть вполне откровенен, для них он и писал свои произведения. Во время бесшабашных гуляний и конных поездок по землям цветущей Тосканы Лоренцо вдоволь наслаждался любовью сельских красавиц, а расцвет женской красоты, как известно, в Италии считался в пятнадцатилетнем возрасте. Лоренцо был хорошим семьянином, его жена Клариче исправно рожала ему наследников, но и своих случайных подруг он тоже не забывал. Вполне естественно, что в ходе этих «сближений» с народом, Лоренцо не мог не замечать особенностей речи, обыкновений, образа мыслей простых людей. К тому же немалую ставку в своей политике Медичи делали на народ.

Свое известное произведение, идиллию «Ненча из Барберино» (1468), он пишет на народном наречии от лица наемного работника, эдакого простака, Валлеры. «Ненча» в европейской пасторали сыграла переломную, новаторскую роль: уйдя от книжной условности, сельский мир в ней принял свои реальные, несколько гротескные, но верные очертания. Вся поэма представляет собой объяснение в любви пастуха Валлеры к красавице Ненче (Лауренсии), родом из небольшой тосканской деревеньки. Поток неудержимого «красноречия» крестьянина внезапно прерывается – его зовет домой хозяйка Маза, и ему нужно отвести в загон стадо и готовить виноградное сусло. Всего лишь три года отделяет «Ненчу» от «Коринто», но язык и приемы в творчестве Лоренцо за это время заметно эволюционировали. Образ влюбленного Валлеры, предлагающего непреклонной красавице нехитрые подношения (фрукты, белила, булавки и т. п.) и восхваляющего ее на все лады, в высшей степени трогателен и вместе с тем комичен. Так, среди многочисленных комплиментов и восхищений ее красотой он сравнивает белые крепкие зубы Ненчи с зубами кобылы, а нежность ее тела с жирком теленка. Здесь и меткая пародия на любовную лирику, и умение автора легко перевоплощаться в человека из в общем-то чуждой ему среды. Лоренцо явно подсмеивается над своим героем, но это лишь благодушная ирония, которая должна была в очередной раз повеселить бригаду. Поэма не лишена и некоторой грубости, натуралистичности, свойственной для комической поэзии того времени. Это сближает «Ненчу» с бурлеском и творчеством Луиджи Пульчи. Здесь, впервые в крупном произведении, Лоренцо использует октаву, классические образцы которой даны еще Боккаччо. Позднее эта форма в эклогах и идиллиях уступит место терцине, став основной строфой эпических поэм. Существует несколько вариантов поэмы (до семи), отличающихся количеством строф (от 20 до 51) и их очередностью. Внутри октав в разных редакциях есть небольшие разночтения. Так, например, в одном из вариантов ради звучной рифмы и красного словца сказано, что Ненча «красивей, чем сам папа» («più bella che non è um papa»), в основной же версии опасная ирония смягчена заменой на нейтральную «мону Лапу». Ради рифмы и комического эффекта Лоренцо использует изысканные и заведомо абсурдные сравнения, например, «пригожей…мухи, чьи в сиропе вязнут лапы, и уховертки, вползшей на инжир». Некоторые строфы не получили своей окончательной обработки, в них явно страдает техника стиха (неточные рифмы, повторы тематики прежних строф), создается впечатление, что эти строфы были присочинены кем-то другим, не столь искушенным в поэзии, как Лоренцо. В современных итальянских изданиях, да и в переводах на другие языки, поэма публикуется в кратком виде, в двадцать октав, без строф непристойного содержания и поэтически несовершенных. В таком виде ее легко можно размещать в различных антологиях старинной итальянской поэзии. Однако установить, какую редакцию поэмы автор считал окончательной, вероятно, невозможно, поэтому в настоящем издании читателю предлагается оценить это творение в полном объеме. «Ненча из Барберино» вызвала целую волну поэм подобного содержания. Первым ее пародировал Луиджи Пульчи, но в его «Беке из Дикомано» (1473) грубоватый комизм доходит до откровенного фарса.

Наряду с женщинами и поэзией в досугах молодого флорентийского правителя была и третья, не уступающая им, страсть – охота. В развлечениях бригады охота играла важную роль, имелись все условия для этого. Лоренцо предпочитал соколиную охоту как поистине королевскую забаву. Его соколиному двору могли бы позавидовать многие монархи. Причем тренировкой ловчих птиц и уходом за ними занимался сам Лоренцо, а сокольничие и псари были у него в большой чести. Не оставлял он своим вниманием и гончих псов, имена которых обессмертил в следующей поэме «Соколиная охота» («La caccia col falcone»). Незатейливый сюжет поэмы ограничен одним днем из жизни бригады. После красочного, мажорного описания раннего летнего утра Лоренцо сразу переходит к действию. Звук рога призывает его самого и друзей на птичью охоту, и вот выводят горячих, заждавшихся коней, привязывают на сворки псов; суетятся псари (канатьеры) и сокольничие; звук рога смешивается с громким лаем своры. Всё с необыкновенным задором и лаконичностью вмещено в рамки всего лишь трех начальных октав. И вдруг неожиданный пассаж: четвертая октава почти полностью состоит из прозвищ собак, участвующих в охоте. Их 25! И не стоит сомневаться: эти псы реальные любимцы Лоренцо, особенно у него в почете старый Счастливчик (Buontempo). По мере развития действия мы встречаем многих из этих четвероногих, у которых заботливый автор постарался даже выписать определенные черты характера. Такой прием, безусловно, ассоциируется с традицией перечислений войск и племен в эпических поэмах, начиная с «Илиады» Гомера. Действительно, «Охота» может восприниматься и как пародия на героический эпос, а пародия в творчестве Лоренцо этого периода занимала первое место. Поэма написана в специфическом жанре фроттолы – короткого юмористического рассказа, байки, облеченной в поэтическую форму. Фроттолы принадлежали к комико-реалистическому жанру и писались, как правило, с большой примесью народных выражений. Уже в пятой октаве мы знакомимся с героями: это люди из ближайшего окружения, которым Лоренцо и адресовал свою «Охоту». Дальше весь сюжет распадается на ряд комических эпизодов, произошедших с отдельными персонажами. Всё пестро, живо и красочно. Вот Диониджи, видимо, еще не окончательно отошедший от попойки накануне, сонный, падает с коня в овраг прямо на своего ястреба, помяв тому крыло и бок; рассерженная птица пыталась атаковать обидчика, но тот с досады сел на нее и «сплющил в блин». Луиджи Пульчи (тоже персонаж поэмы) не попал на охоту, потому что ему пришла в голову «фантазия» сочинить сонет, и он заплутал в роще, а некий Носач высморкался так, что распугал стоявших коней. Впечатляет и баталия двух сцепившихся ястребов, повлекшая за собой ссору их хозяев, и ловкость старой куропатки, оставившей без перьев незадачливого ястребка. На «сцену» выступает и суровый Строццо из рода Строцци, прежде могущественных противников Медичи. Одна из октав состоит полностью из охотничьих криков и команд, как будто Лоренцо передает акустическую запись с места событий. День малоудачной охоты заканчивается веселой пирушкой и примирением враждовавших. Тема охоты в итальянской поэзии не была нова. Достаточно вспомнить, что первой поэмой Боккаччо была «Охота Дианы», где маски охотниц-нимф носят светские дамы Неаполя. Но именно Лоренцо передает весь накал страстей охоты так, что мы всё воспринимаем как вживую, как будто присутствуем при всех описываемых событиях. И в этом, кажется, есть высшее достижение его зрелой поэзии. Он использует «камерную» лексику, где нет риторики, а вместо нее царит необыкновенная гибкость, красочность народного языка. О прежней «искусственности» Лоренцо здесь нет и речи. Думается, не прав был нобелевский лауреат Джозуэ Кардуччи, обвиняя эту поэму в малосодержательности.

Вершиной пародийного искусства в творчестве Лоренцо явилась последняя из его комических поэм – «Пир, или Пьяницы» («Simposio, altrimenti i Beoni»). Датировка ее спорна, возможно, замысел относится к 1469 году. Это довольно язвительная пародия на «Божественную комедию» Данте и «Триумфы» Петрарки, уникальный пример травестирования обеих поэм. «Пир» изобилует скрытыми реминисценциями и намеками в таком количестве, что можно в нем видеть целую мозаику из слов и выражений классической литературы. Сюжет снова несложен. Возвращаясь из Кареджи, где провел лето, автор у ворот Флоренции встречает несметную толпу людей, спешащих куда-то. На его вопрос один из толпы, в котором Лоренцо узнает своего друга Бартолино, сообщает, что все бегут в Рифреди, пригород Флоренции, чтобы там, в таверне у Джаннесси, пить вино, и берется рассказывать о каждом. Таким образом, Бартолино принимает на себя роль проводника, Вергилия. А в пятой главе (капитоло) его заменяет сер Настаджо Веспуччи, отец знаменитого мореплавателя Америго. Первый «проводник» или, подантовски, «вождь», несовершенный, т. е. рассказывает сбивчиво и торопливо, боясь опоздать на попойку. Между тем Настаджо лишен таких недостатков и может гротескно олицетворять Беатриче, проведшую Данте через сферы Рая. В ходе действия, которого и нет как такового, перед читателем проходит огромная вереница шаржированных персонажей: политиков, чиновников синьории, нотариусов, ученых, богословов, священников. Всё это реальные люди, занимавшие важные посты, настоятели богатых приходов, представители знатных фамилий. Смеяться над ними было бы далеко не безопасно, но только не для Лоренцо Медичи. Правда, он зачастую называет их по прозвищам, но так, чтобы в бригаде знали, о ком идет речь и на что дан тот или иной намек. Большинство таких прозвищ и намеков исследователями до сих пор не расшифровано. Здесь люди искусства и науки: Марсилио Фичино под маской Ачинуццо («виноградинка»); великий художник Боттичелли, чье прозвище, под которым он вошел в историю, означает «бочонок»; «приятель» Анджело Полициано и другие. Изображая своих героев закоренелыми обжорами, пьяницами, людьми недалекого ума, Лоренцо не прибегает открыто к морализаторству, его цель позабавить читателя, но за этим добродушным тоном мы можем легко ощутить весь ужас и отвратительность чревоугодия и пьянства. По мере действия пьяницы как бы разоблачаются, представая нам со всевозможными увечьями, припадками, идиотизмом. Целая галерея уродов. Некто Скассина «до подбородка и ноздрей / Распялил губы, как в огне недуга» – прямая отсылка к раздутому чудовищной водянкой фальшивомонетчику Адамо, встреченному Данте в одном из кругов Ада. Подвижный и дряблый зад пастыря Леонардо (кстати, облеченного высоким духовным саном в те годы) напоминает трубу, что, в свою очередь, Данте приписывал одному из бесов. Важный Строццо издали кажется автору башней, а от его голоса у слушателей закладывает уши, как от близкого колокола или шума нильских водопадов. Перечень можно продолжить. Многочисленные чудеса из «Божественной Комедии» в пародии имеют необычное отражение: плевок одного из пьяниц на глазах у героев превращается в… лягушку. Сама метаморфоза передается через реминисценцию из Лукреция и Овидия, описывавших такими словами сотворение мира. Но, издеваясь над духовенством, экспериментируя с двойным смыслом и языком, Лоренцо идет дальше. Особое место в поэме занимают дерзкие переклички со Священным Писанием, столь пугавшие прежде издателей, что они, как правило, заменяли их многоточием. Слова Иисуса, обращенные к самарянке: «всякий пьющий воду сию, возжаждет опять» в устах пьяницы применяются к вину. С тем же смыслом звучит и «жажду!» (в оригинале латинское «sitio!»), произнесенное Спасителем на кресте. Божественное и грешное соседствуют в утонченной игре слов: «divin» (божественный) и «di vin» (относящийся к вину). Привлекает внимание язык поэмы. По-дантовски вычеканенные терцины изобилуют оборотами, идиомами народной речи. Именно за этот «низкий штиль» через несколько столетий некоторые классицисты будут упрекать автора «Ада». Те или иные словосочетания, фразы Данте Лоренцо подает комически, уже с новым смыслом, в новом ракурсе, приноравливая высокое к низкому. Пестрота стиля, поистине, великолепна. При переводе поэмы болезненно ощущалось даже малейшее упущение авторской мысли. Исключительное богатство русского языка позволило свести такие потери к минимуму. Например, идиоматический оборот «poi come 'l finocchio» в ту эпоху мог означать «придти поздно, пропустить что-либо», по-русски ему соответствует «придти к шапочному разбору», что применено нами. Точность канонического перевода «Божественной Комедии», выполненного М.Л.Лозинским, дала нам возможность сохранить большей частью текстовые переклички обеих поэм, передавать скрытые цитаты и заимствованные слова. К финалу шутки Лоренцо становятся грубее, сравнения резче, и на весьма пикантном эпизоде поэма внезапно обрывается, как будто кто-то из рьяного благочестия вырвал последние страницы рукописи. «Пьяницы» остались не завершенными: даже до обещанного в заглавии пира автор не дошел. Но и в таком виде поэма уникальный памятник бурлеска, умножающий славу ее создателя.

Между тем реальное положение дел в Тосканском государстве, власть и попечение над которым Лоренцо принял по прошению народа и членов синьории сразу после смерти отца, было не столь безоблачным и радужным, как могло бы показаться на первый взгляд. Перед Лоренцо стояла основная задача сохранить мир в республике, оградить ее от внешних бурных событий, как бы мы сказали сейчас, выбрать правильный политический курс. Теперь всё бремя ответственности лежало на нем одном. В начале 1470-х годов Лоренцо вникал в государственные дела, и его муза в это время молчала. Более важные, глобальные проблемы и задачи постепенно превращают прирожденного банкира в абсолютного правителя, «государя» макиавелливой теории, которой в ту пору еще не существовало. Он закалял в себе необходимую твердость, решительность. Необходимость проявления волевых качеств не заставила долго ждать: в 1470 году Лоренцо жестоко подавляет восстание в тосканском городке Прато, казнив многих зачинщиков смуты. Прато упоминается в «Ненче», а в «Пьяницах» это всего лишь место забавного происшествия с одним из персонажей. Но поэзия одно, а жизнь другое. Через год такие же жесткие меры он был вынужден применить против Вольтерры, когда подавление восстания обернулось кровавой резней в городе, учиненной его войсками. Власть Медичи все-таки была тиранией. Волей-неволей Лоренцо приходилось участвовать в сложных играх внешней политики, налаживать отношения с Миланом и Венецией, отстаивать свои интересы в противостоянии с королем Неаполя. Но самым могущественным скрытым его врагом стал Сикст IV, в августе 1471 занявший папский престол в Риме. Открытого противостояния у Медичи с папой, разумеется, не было. Лоренцо в сентябре того же года в составе дипломатической миссии отправился в Рим к нему на поклон, был принят милостиво и приобрел для своей коллекции произведения искусства. Однако на прочный союз со святейшим ему рассчитывать не приходилось. Впоследствии понтифик благоволил к Неаполю, очевидно, не доверяя Медичи. К 1474 году вражда с Римом на почве финансовых интересов обострилась. Сикст IV оказал покровительство флорентийскому банкирскому дому Пацци, что не могло не вызвать у Медичи гнева, так как Пацци находились в зависимом от них положении. Лоренцо провел ряд карательных мер по отношению к соперникам. В результате чего Франческо де Пацци, заручившись поддержкой многих недовольных политикой Медичи, организовал заговор против братьев с целью убийства обоих. Папа втайне одобрил план низвержения по его мнению узурпаторов Флоренции. Их место должны были занять Пацци и кардинал Джироламо Риарио, племянник папы. 2 мая 1478 года произошло покушение на Лоренцо и Джулиано в соборе Санта-Мария дель Фьоре при большом стечении народа. От кинжала Пацци пал двадцатипятилетний Джулиано, Лоренцо же успел дать отпор убийцам (двум монахам), по примеру Юлия Цезаря заградившись широким плащом, и был легко ранен. Заговорщики были казнены, сам Пацци повешен на оконной решетке Палаццо Веккио, а его родственники, не участвовавшие в заговоре, высланы с конфискацией имущества. Бежавший в Константинополь один из убийц, Бернардо Бандини, был выдан султаном по прошению Лоренцо и разделил участь Франческо Пацци. Повешенного, его зарисовал Леонардо да Винчи.

Лоренцо устроил пышную церемонию похорон брата. Скорбь о нем открытого отражения в его поэзии не нашла. В творчестве он намеренно абстрагировался от событий действительности. Двумя годами ранее на смерть возлюбленной Джулиано, прекрасной Симонетты, скончавшейся в возрасте двадцати трех лет от чахотки, он всё же написал четыре сонета. Чахоткой, кстати, страдала и жена Лоренцо, Клариче. Так в «Книгу песен» вошла тема смерти. И, может быть, тогда родился сонет с убийственно горькой истиной в конце:

Всё мимолетно здесь, всё легковесно,Фортуна злоковарна, ненадежна,И только Смерть незыблема одна.

В те годы им была создана философская поэма «О высшем благе». В ней отразилась мечта правителя-поэта о мирной созерцательной жизни в единении с природой; бегство души «от гражданских бурь к более спокойной жизни», в мир мудрости и фантазии. В начале поэмы автор выводит себя под именем Лавра и ведет диалог с пастухом Альфео о преимуществах и недостатках жизни городской и сельской. Это вполне согласуется с традицией буколики. Однако дальше произведение принимает форму стихотворного трактата: спорящие встречают Марсилио Фичино, и тот излагает им свои воззрения о «высшем благе». Поэма изобилует цитатами и реминисценциями из поэтической классики и трактатов Фичино, она знаменует начало нового, зрелого, этапа творчества Лоренцо.

В конце 70-х и в начале 80-х годов он работает над двумя значительными произведениями: стансами «Леса любви» и прозаическим «Комментарием к некоторым моим сонетам». «Леса» – изысканный гимн платонической любви, очередной памятник в честь Лукреции Донати. Как в сонетах, в стройных октавах здесь поэт излагает душевные чувства и переживания влюбленного с обязательными обращениями к античной мифологии и цитатами из Данте и Петрарки. Крупные произведения ему давались с трудом, посему и стансы он закругляет несколько искусственно. Нарушается симметрия, соблюдение которой требовала ренессансная эстетика. Так, первый «лес» включает 141 строфу, а второй только 30; правда, каждая кантика поэмы завершается мадригалом. Сам жанр «лесов» заимствован у римского поэта Стация (I век н. э.), озаглавившего сборник своих стихотворений на случай «Silvae» (лат. «леса») в значении «смесь». Книга Стация, манускрипт которой был обнаружен флорентийским гуманистом Поджо Браччолини, как новинка, оказывала большое влияние на поэтов, Полициано назвал так одно из своих латинских сочинений.

Разбирая свои сонеты и компонуя «Книгу песен», Лоренцо не мог не выделить те, которые он счел бы наиболее удачными; в большинстве своем это были сонеты, написанные в зрелые годы. Очевидно, у автора накопилось к тому времени много размышлений и воспоминаний, связанных с этими стихами, которые он пожелал выразить философской прозой. Так, можно предположить, возник у него замысел «Комментария». Здесь Лоренцо не был самостоятелен. Образцы, на которые он опирался – «Новая жизнь» и «Пир» Данте. Всего даны комментарии к 41 сонету. Произведение предваряется обширным прологом, из которого, в качестве иллюстрации взглядов автора на литературу, приведем следующую выдержку: «Данте, Петрарка, Боккаччо, наши флорентийские поэты, в своих серьезных, сладостнейших стихах и речениях ясно показали, с какой великой легкостью на этом языке можно выражать любые чувства. Ибо кто читает «Комедию» Данте, находит в ней множество предметов теологии и естества, изложенных с большой гибкостью и легкостью; находит еще много замечательного в этих трех категориях стиля, заслуживающих похвалы от ораторов, сиречь, простом, среднем и высоком; таким образом, в одном только Данте заключено абсолютное совершенство, какое есть у различных авторов, как у греческих, так и у латинских. Кто будет отрицать, что у Петрарки обретается единый стиль, серьезный, остроумный и сладостный: эти любовные стихи переполнены такой торжественностью и красочностью, какой, несомненно, не встретишь у Овидия, Тибулла, Катулла и Проперция или у какого-нибудь иного латинского автора? Канцоны и сонеты Данте так величественны, утонченны и роскошны, что кажется, будто их не с чем и сравнить. О прозе и растворенных в ней речениях тот, кто читает Боккаччо, мужа ученейшего и достойнейшего, легко будет судить, что она необычайная и неповторимая в мире не только по своей занимательности, но и по щедрому красноречию автора. Рассуждая о его «Декамероне», о разнообразии материи, подчас серьезной, иногда средней и временами низкой, содержащей все потрясения, которые могут случаться с людьми от любви, ненависти, страха и надежды, столько новых ухищрений и выдумок; показывающей все характеры и страсти людей, какие только есть в мире, – без спора заключишь, что никакой другой язык лучше нашего этого не выразит».

Так, витиеватой прозой обосновывается выбор языка для трактата: именно итальянский, а не латынь. Казалось бы, очевидно, что сонеты комментировать нужно на том языке, на каком они написаны, но для данной эпохи выбор языка для подобного рода сочинений был еще принципиальным вопросом. Лоренцо решает его, следуя авторитету Данте, в пользу родного языка. Его взгляды на литературу мало отличаются от нынешних, а насколько Лоренцо понимал тонкости стиля классиков, прекрасно видно из всех его сочинений. Только в XIX веке были обнаружены две новеллы Лоренцо, написанные в стиле Боккаччо, «Джиневра» и «Джакопо».

Постепенно жизненные силы покидали Лоренцо, сказывался наследственный недуг – подагра, острые приступы которой лишали его прежней подвижности и бодрости духа. Он ищет утешения в градоустройстве, искусстве и музыке: дает заказы на возведение зданий, роспись храмов, живописные полотна (в том числе и молодому Леонардо), приобретает орган, содержит зверинец. Но меланхолия всё чаще давала о себе знать: на пороге сорокалетия он уже чувствовал себя стариком. Лоренцо впадает в несвойственную ему прежде религиозность. Духовные стихи, которые с этого времени и до самой смерти будут его всецело занимать, составляют отдельный глубокий пласт в позднем творчестве Великолепного. Здесь и капитоло (рассуждения в терцинах) о всемогуществе Господнем, и сонеты, и многочисленные баллаты духовного содержания, многие из которых были положены на ту же музыку, что и писавшиеся в эти годы карнавальные и танцевальные песни. Наконец, в 1490 году, он создает Rappresentazione sacra (мистерию) из времен Юлиана Отступника – «Представление о Петре и Павле». Как такового театра и драматического репертуара в Италии еще не существовало. Спектакли обычно ставились любительски при дворах вельмож и правителей, либо служили народным развлечением на карнавале и других праздниках, причем преобладали духовные драмы, поэтому мистерия Лоренцо вполне соответствовала вкусам эпохи.

Последним всплеском мирских удовольствий Лоренцо явились его знаменитые карнавальные песни, датированные 1490–91 гг., и «лебединая песня», поэма «Амбра». Эти произведения золотою страницей завершают его творческое наследие.

Карнавальные песни, как особый жанр, возникли впервые во Флоренции при Лоренцо Великолепном. Полагают даже, что их основоположником явился он сам. Они обязательно перекладывались на музыку и исполнялись народом на праздничных шествиях и представлениях. На время карнавала привычные моральные устои как бы утрачивали свою силу, сама церковь, казалось, была не столь строга к мирянам, к тому же необходимо было забыть все тяготы минувшего поста. Это накладывало свой отпечаток на песни, популярные в народе, придавало им вольность, доходившую порой до непристойности. Признанным мастером карнавальных песен был Анджело Полициано, чьи творения в этом роде настолько безукоризненны и поэтичны, что затмевают многие песни самого Лоренцо. Однако сохранившиеся одиннадцать песен Великолепного по сей день признаются абсолютной поэтической классикой. Их можно разделить на два рода. К первому относятся песни от имени представителей различных ремесел. Пекари и кондитеры, садовники и огородники, торговцы мускусным маслом и благовониями расхваливают свой товар или искусство со скрытым эротическим смыслом. Все песни обращены к флорентинкам; автор как бы преподает им «науку любви» на время карнавала, давая такие советы, от которых мог бы покраснеть сам Овидий. Песни второго рода исполнялись ряжеными, изображавшими тех или иных персонажей. Разнузданность карнавальных нравов напоминала древние вакхические празднества, поэтому неудивительно, что среди ряженых флорентийцев были и те, что изображали бога вина Вакха с его хмельной свитой. Устройством карнавальных торжеств (как бы мы сейчас сказали, их сценарием) руководил Лоренцо. Его «Вакхическая песня» – непревзойденный шедевр гедонической лирики – может являться гимном целой эпохи, когда после веков мрака лучшие умы человечества вновь обратились к свету великого искусства и науки Древней Эллады. В соответствии с эпикурейской философией Лоренцо учит наслаждаться каждым текущим мгновением мимолетной юности, потому что «даль грядущего темна». Так, по замечанию де-Санктиса, «зарождалась среди танцев, празднеств и пиршеств» новая поэтическая культура.

Привкус меланхолии ощущается в «Амбре». Среди владений Медичи, на реке Омброне, располагался крошечный островок с поэтическим названием «Амбра», что в переводе означает «янтарь». Видимо, само его название привлекло внимание хозяина этих мест, и он, уединившись со своим неразлучным Полициано в одном из имений, в короткий срок сочинил идиллию под таким названием. В ее основу лег овидианский миф, придуманный самим автором либо подсказанный ему другом, о любви речного бога Омброне к местной нимфе Амбре. Сюжет построен по античному шаблону: распаленный страстью бог гонится за целомудренной нимфой, которая, чтобы не достаться преследователю, милостью бессмертных превращается в камень. Очередная Дафна или Сиринга своим окаменением уподобляется Ниобе, что позволяет ей стать островом, который вечно обнимает своими водами неутешный Омброне. Действие начинается с 23-й октавы, а всего в поэме 48 строф. Таким образом, первая ее половина отведена под лирическое вступление. Открывается поэма описанием зимы. Именно так свое состояние тогда оценивал Лоренцо. Если «Соколиная охота» начинается с бойкого описания летнего утра, а «Пир» – осеннего дня с яркой деталью сбора винограда, то зима в «Амбре», несомненно, символизирует смерть, что подкрепляется еще картиной наступающей ночи. Вымышленным страстям героев противопоставляется глубоко переданное автором земное страдание: строфы, посвященные наводнению, бедствию, столь актуальному для Тосканы, и не только для нее, вплоть до наших дней, поражают своей трагической выразительностью. В «Амбре» сказалось влияние Полициано: живописные картины в ней напоминают «Стансы на турнир».

Каков был Лоренцо на закате дней, лучше всего представить по портрету кисти Джорджо Вазари, написанному спустя почти полвека после кончины Великолепного. В его тяжелом, мудром взгляде, устремленном в самую глубь души, читается и гордость от всего сделанного им, и усталость мыслителя-поэта, облеченного безграничной властью.

* * *

«Тенью» Лоренцо назвал Полициано один из исследователей. Действительно, никто не пользовался таким доверием и расположением Великолепного, как его ближайший друг, писавший и импровизирующий на трех языках и бывший сам по себе замечательной фигурой зрелого европейского гуманизма.

Он родился 14 июля 1454 года в городке Монтепульчано, что на юге Тосканы, в семье юриста Бенедетто Амброджини. Отец предполагал пустить сына по своим стопам, позаботившись об его образовании с ранних лет. Однако скучные пандекты мало привлекали юношу, навсегда пленившегося величественной латинской, а затем и греческой словесностью. Вергилий, Овидий и Цицерон стали его неизменными спутниками на всю жизнь. От латинского названия родного города образовал юный Амброджини свой звучный псевдоним. Полициано учился во флорентийском Studio у тех же учителей, что и Лоренцо, и тогда же был замечен отцом последнего, мессером Пьеро. Так произошло сближение двух поэтов и, несмотря на разницу в возрасте, их дружба продолжалась до самой смерти Лоренцо. Полициано несказанно повезло: он раз и навсегда обрел себе друга, единомышленника и могущественного покровителя в одном лице. Впоследствии он стал наставником старшего сына Лоренцо. Поэтому отнюдь не стоит осуждать Полициано за не в меру пышные похвалы, расточаемые им дому Медичи – это не заискивание, а вполне искреннее чувство признательности и благоговения перед меценатами. Не стоит приписывать возвышение Полициано сугубо покровительству Лоренцо. Он проявил такие незаурядные способности, что вскоре встал на один уровень со своими недавними учителями, и они сами приходили послушать «гомеровского юношу», с кафедры страстно вещавшего о тонкостях языков классической древности. Столь же блистательно он освоил и древнегреческий, на котором писал стихи в малых формах. В двадцать шесть лет он уже профессор красноречия во Флорентийском университете, переводчик на латынь трех песен «Илиады» Гомера, комментатор и текстолог Аристотеля, Вергилия, Квинтиллиана и др. Латинское творчество Полициано обширно и многообразно, на нем лежит отпечаток филологических исследований. Так, в стихах и прозе он создает ряд литературных вступлений к комментируемым им авторам, и эти плоды его пера не лишены достоинств изящной словесности.

Наряду с научными заслугами Полициано хорошо вписывался во всю бесшабашную жизнь лоренцевой бригады. Тот называл его в своих стихах не иначе как «приятель» (comparon), и в этом видится признак особенной задушевности в их отношениях. Для прочих же поэтов медичейского круга, и прежде всего для Луиджи Пульчи, Полициано авторитетный арбитр в вопросах стихотворства и красноречия. Если его латинское творчество представляет сейчас в основном только исторический интерес, то слава Полициано-поэта до нынешнего времени покоится на его итальянских песнях, «Орфее» и «Стансах». В отличие от многих современников, он не подпал под влияние петраркизма, а сочинял изящные страмботти (краткие стихотворения обычно в одну октаву), а также в большом количестве танцевальные, майские и карнавальные песни на народном языке. Поэзия, рождавшаяся «среди танцев, празднеств и пиршеств» и доступная для простого народа, служила политическим целям правителя: чем больше народ отвлекался на развлечения, тем меньше Лоренцо тревожился за непоколебимость своего господства. Полициано и в этом плане прекрасно соответствовал устремлениям покровителя.

В 17 лет, по заказу кардинала Франческо Гонзага, не без протекции Лоренцо Медичи, Полициано всего в несколько дней создает «Орфея». Пьеса предназначалась для представления при дворе герцогов Гонзага в Мантуе. Готовилось масштабное зрелище с костюмами и декорациями и требовалось написать речи для персонажей. Учитывая малое количество светских драм в то время (комические фарсы не в счет) и скудость уже имевшихся образцов, становится ясно, что, создавая стихотворную пьесу на античный сюжет, Полициано был новатором. «Орфей» сымпровизирован блестяще: в 400 безукоризненных строк ему удалось вместить и красочную эклогу, и лирическую песнь, и латинский гимн в честь мантуанского кардинала, и краткие, емкие диалоги мифологических героев, в том числе, колоритных фурий, Плутона и Прозерпины, и песнь исступленных вакханок в финале. Действие в пьесе развивается стремительно, даже экспрессивно, каждой деталью автор угождает вкусам образованных людей эпохи. «Орфей» заложил основу и стал образцом светской драмы Ренессанса, вплоть до «Аминты» Торквато Тассо. Успех и признание молодому автору были обеспечены.

Знаменитые «Стансы» Полициано создавал спустя четыре года после «Орфея» буквально по горячим следам ярких событий в жизни двора Медичи. В последних числах января 1475 года на площади Санта-Кроче в дань средневековой традиции рыцарских турниров была устроена джостра. В ней принимал участие Джулиано, избравший дамой сердца юную красавицу Симонетту Веспуччи. Выступавшему под стягом с ее аллегорическим изображением работы Боттичелли, младшему Медичи, разумеется, присудили победу в рыцарском поединке. К тому времени уже существовала традиция сочинения подобных поэм на случай: Луиджи Пульчи написал стансы в честь победы Лоренцо на турнире 1469 года. Перед Полициано стояла задача не только превзойти ближайшего предшественника, но и создать долговечный памятник всему великолепию эпохи, верным сыном которой он являлся. И в этом он преуспел. Несколько громоздкая и растянутая поэма Пульчи не могла соперничать с тем замыслом, который возник у великого импровизатора. Полициано предстояло воплотить в изысканных стихах всю свою лирическую утонченность, вооружившись мифологической эрудицией, знанием античных классиков, и создать памятник поэзии новой эпохи. Ведущей темой была избрана высокая любовь. Поэма представляет собой ряд живописных эпизодов, скрепленных между собой незатейливым сюжетом. Во вступлении автор как бы вскользь упоминает заслуги своего покровителя и намекает на собственные – важный для науки того времени перевод из Гомера. Джулиано вначале повествования предстает диковатым гонителем бога любви Амора и произносит риторическую инвективу против него, в идиллических нотах, с грустью по утраченному Золотому веку. Далее, в противовес риторике, следует динамичное описание охоты, сделанное в угоду Лоренцо, к тому времени уже автора «Соколиной охоты». Как художник Полициано идет гораздо дальше предшественника – его мифологические метафоры придают охоте как бы тонкий аромат, представляя нашему воображению всю сцену более выпукло и ярко. Например, шум, производимый всадниками, сравнивается с топотом кентавров, несущихся по склонам древнего Пелиона или Гема. Чувствуется увлечение автора ученой александрийской поэзией. Мир поэмы – языческий, христианским реалиям в нем нет места. Симонетта, героиня поэмы, в первой части предстает нимфой, а по сути идеальной дамой куртуазной лирики, силой своей красоты пробуждающей в Джулиано то чувство, против которого он еще недавно восставал. Джулиано в эти мгновения проходит инициацию, которая в итоге должна была завершиться превращением его в идеального рыцаря. Такова месть Амора, и ликующий бог улетает во владения своей матери Венеры, дабы похвастаться победой. Здесь на нас буквально обрушивается поток описаний земного рая, тоже, кстати, языческого – Кипра, резиденции Венеры. Описание ее садов, по примеру Овидия, предваряется воззванием к Эрато, музе любовной поэзии. После традиционного ряда аллегорических фигур и резвящегося «воинства» Венеры, маленьких купидонов, продолжается каталогизация красоты выразительным перечислением всевозможных видов цветов, деревьев, животных, птиц и рыб. Полициано не утомляет читателя/слушателя, а заставляет его смаковать красоту природы в мифологическом ракурсе. Создается впечатление, по замечанию русского исследователя Л. Баткина, что вся поэма была задумана ради перечисления, столь любимого античными поэтами приема.

Когда любования природой исчерпываются, Полициано готовит «новую волну», изображая дворец Венеры, описанию ворот которого уделено целых 23 строфы. Здесь он как будто задается целью переложить в октавы как можно больше сюжетов из мифологии, взяв за образец «Метаморфозы» Овидия, цитатами из которых пересыпан текст. Апофеозом выводится картина рождения Венеры, вдохновившая Боттичелли на создание живописного шедевра. Для автора чрезвычайно важны детали: так, он приковывает наше внимание к лепесткам роз, рассыпаемым купидонами над ложем любовников, Марса и Венеры.

Через год после состоявшегося турнира, когда Полициано начал сочинять вторую часть «Стансов», двадцатитрехлетняя Симонетта умерла от чахотки. Сюжетная линия не могла не пострадать, но гибкий Полициано, поворачивает ее в нужное ему русло. Теперь красавица живет в воображении героя, на ней уже не наряд нимфы, а доспехи Минервы с ее страшным атрибутом – головой Медузы Горгоны. «Безжалостная донна», совершающая поругание над Амором, воплощает триумф Целомудрия в противовес триумфу Любви в первой части. Таким образом, «Стансы» перекликаются с «Триумфами» Петрарки, несомненно, превосходя их силой фантазии. Мрачные атрибуты изменившейся героини (голова Горгоны, змеикерасты) знаменуют появление новой аллегорической фигуры – Фортуны, темного Рока, губителя земной красоты. И дальше следует еще один, последний, триумф – Доблести над Фортуной. Череда аллегорий своей последовательностью должна была привести к развязке – собственно к турниру. Но рок воспрепятствовал замыслам поэта: восстание Пацци и убийство Джулиано выбило почву из-под его ног. «Стансы» утратили смысл, а завершать серию триумфов торжеством Смерти их автор не захотел. Поэма так и осталась формально незавершенной, но ее замысел был исчерпан. Подводя итог, можно вспомнить Филиппа Монье, назвавшего октаву Полициано «легким и звучным инструментом, который будут подносить к своим губам Ариосто и Тассо».

* * *

Имя Луиджи Пульчи, крупного поэта Возрождения, русскому читателю, как правило, мало знакомо. Оказавший несомненное влияние на Рабле, восхищавший Вольтера и Байрона, «титан бурлеска» Пульчи почти не выходит за рамки италоязычной культуры – слишком своеобразно его творчество, слишком чуждым по духу кажется оно сегодняшнему времени, а язык даже для итальянского читателя малопонятен без специального комментария.

Луиджи происходил из знатного, но обедневшего старинного рода. Он родился во Флоренции 15 августа 1432 года. В семье Якопо Пульчи и Бриджиды ди Бернардо де Барди было пятеро детей. Старший сын Лука также был поэтом, его идиллию «Дриадео» иногда вспоминают исследователи. Младший, Бернардо, писал лирику, теперь напрочь забытую. Как расцветал поэтический гений среднего брата можно только догадываться, так как проб его пера не сохранилось. Но, видимо, Пульчи сочинял стихи с ранних лет в избытке; он предстает нам сразу зрелым мастером, со сложившимся, отточенным стилем. Якопо прочил своих сыновей по финансовой части, с этой целью Лука был послан в Рим обучаться банковскому делу, обучался ему и Луиджи. Но конкурировать с Медичи было бесполезным делом, и финансовые дела семьи оставляли желать лучшего. Неудачливый банкир Лука умер в нищете.

Луиджи, положение которого не позволяло существовать без покровителя, в 1460 году состоял писцом и счетоводом при Франческо ди Маттео Кастеллани. А уже через год его «переманила» к себе Лукреция Торнабуони, оказавшая ему расположение. Так он стал вхож в дом Медичи, где ему суждено было провести лучшие годы жизни. К тому времени, когда Лоренцо и Полициано находились в нежном возрасте, а Пульчи достиг тридцатилетия, поэзия на народном языке, так называемом вольгаре, процветала благодаря щедрому меценатству Козимо и Пьеро Медичи. По заказу Лукреции, матери Лоренцо Великолепного, Пульчи приступил к обработке популярной в Италии с XIII века темы о подвигах Роланда и других рыцарей Карла Великого. Традиция обязана своим происхождением кантасториям, уличным певцам-буффонам, сочинявшим поэмы о приключениях рыцарей, пересыпая их острым словцом и шутками в народном стиле с необузданными, часто нелепыми выдумками. Итальянские версии, возникшие на почве «Песни о Роланде» и других жест, только формально походили на свои французские образцы. Луиджи предстояло из этого громадного, но еще сырого средневекового материала создать первый ироикомический эпос Возрождения. Благодаря его стараниям традиция получила свое блестящее развитие и, через Маттео Боярдо, в следующем веке достигла совершенного воплощения у Ариосто. «Большой Моргант» был завершен в апреле 1468 года и разросся до небывалого размера – двадцать восемь песен, иные из которых включают по 200–250 октав. В его основе множество сюжетных линий, самая яркая – история двух сарацинских великанов Морганта и Маргутта, забияк и обжор. Гротескный мир пульчевских великанов напоминает «пантагрюэлизм» Рабле, однако влияние Пульчи на прославленного француза до сих пор, кажется, достаточно не изучено. Каждая песнь начинается реминисценциями из Священного Писания. Открываясь библейским «Вначале было Слово…», поэма завершается страстным гимном в честь Богородицы, но вместе с тем многими современниками была сочтена кощунственной и подвергалась резкой критике. Прикрываясь маской народной буффонады, Пульчи выразил в ней всю широту своих взглядов и интеллектуальных пристрастий, проявляя интерес к магии, эзотерике, аверроизму, ветхозветным легендам. В уста демона Астаротта он вложил свое скептическое отношение к феодально-католическим устоям. Еретиком, чуть ли не атеистом, слыл Луиджи при жизни. Впрочем, такая репутация автора вполне соответствовала стилю бурлеска, великим памятником которого явился «Моргант». К сожалению, рамки статьи не позволяют нам углубиться в разбор поэмы, и остается надеяться, что подробное ее исследование и, главное, перевод в будущем обогатят русскую культуру.

Малые произведения Пульчи на протяжении веков меркли в лучах славы его грандиозной эпопеи. Только с 1759 года, когда вышло в свет издание Росси, в Италии появился массовый интерес к Пульчи-сонетисту, в каковом качестве его особо ценил Лоренцо. Пульчи – непревзойденный мастер «хвостатого» сонета. Форма, характерная для комико-реалистического направления, в XV веке составляла, пожалуй, единственную весомую альтернативу петраркистским сонетам, привнося в лирику мощную реалистическую струю. К канонической форме в четырнадцать строк здесь прибавлялись дополнительные терцеты, число которых во времена нашего автора не превышало три. Позднее, у Франческо Берни, число «хвостов» возрастет. Форма существовала еще у поэтов «нового сладостного стиля», отдал дань ей и Данте, но родоначальником сатирического «хвостатого» сонета был народный поэт Доменико Буркьелло (1404–1448). Сын ткачихи и лесоруба, по ремеслу брадобрей, Буркьелло обладал веселым нравом, имел проблемы с правосудием и находился в сложных отношениях с Медичи, из-за чего на какое-то время даже бежал в Сиену, а затем в Рим, но задор его шуточных сонетов и их стиль покорили многих флорентийцев. Среди последователей «буркьелловой» школы были такие значительные поэты, как автор «Ямы в Монтефельтро» Стефано ди Фортегьерри по прозвищу Дза, Луиджи Пульчи и Маттео Франко. Последний носил духовный сан и был капелланом богатого прихода Святого Михаила в Бисдомини. Пульчи и Маттео Франко состояли на службе у Лоренцо и были непримиримыми соперниками. Оба писали полемические, по сути ругательные, сонеты друг против друга. Разгар их знаменитой дуэли приходится на середину 1470-х годов. Пульчи, как и его оппонент, проявлял мастерство версификации, умело использовал приемы Буркьелло, в основном опираясь на взаимные оскорбления. Латинские цитаты из Библии и римских классиков, философские понятия, мифологические и исторические имена, употребленные в заведомо абсурдном значении, сплетены в один клубок с простонародными и жаргонными выражениями, детским лепетанием и непристойностями. Относительно последних Пульчи проявлял особую изощренность, дав тем самым целую коллекцию обсценных намеков и выражений, по которым можно изучать городской диалект XV века. В последующие века сочтут это пошлым и непозволительным, но на фоне эпохи (вспомним «Карнавальные песни» Лоренцо) такие вольности считались уместными. Буркьелловым абсурдом и шутовством прикрывал Пульчи свои нигилистические взгляды. Мишенью для язвительных его нападок и инвектив становились и другие видные деятели, такие как Бартоломео Скала и Марсилио Фичино. В знаменитом сонете «Достопочтенный сыч…» Фичино предстает уродливой фигурой, напоминающей чудовищ Босха. Но и этим Пульчи не ограничивался: в сонете, обращенном к другу Пандольфо, метя в Фичино, он высмеивает неоплатоническое учение о душе, которому следовал Лоренцо. Сонет, адресованный путешественнику Бенедетто Деи, содержит нападки на религию, а в посвященном Бартоломео делл’Авведуто сонете лейтмотивом проходит тезис о том, что все ветхозаветные тексты лживы.

Лоренцо не сильно обременял поэта службой, однако часто поручал ему несложные дипломатические миссии. Во время путешествий по городам Италии Пульчи писал ему письма, являющиеся любопытными историческими документами и одновременно блестящими образцами эпистолярной прозы. В одном из писем содержалась двойная канцона Пульчи, в которой символически изображалась юношеская любовь Лоренцо к Лукреции Донати. Для наблюдателя и острослова Пульчи поездки в Рим, Милан, Пизу, Сиену, Неаполь и другие города не пропадали даром. В комическом плане он обрисовывает на смех патрону нравы жителей. Так, неаполитанцы – воры и грязнули, опорожняющие ночные горшки на головы прохожим; сиенцы твердолобы; миланцы столь глупы, что предпочитают мясной кухне репу и салат и т. д. Для пущей убедительности автор стилизует язык сонетов под местные диалекты, зачастую коверкая, разбивая слова, подбавляя долю тарабарщины. Странствия по городам Италии приводят Луиджи в 1482 году в Венецию, центр книгопечатания того времени. Здесь анонимно он публикует «Морганта», правда, в сокращенном варианте, в 23 песнях. От прежнего, первого, издания поэмы ни одного экземпляра не сохранилось. Примечательно, что в списке книг личной библиотеки Леонардо да Винчи значится и «Моргант». В это же время обострился конфликт Пульчи с Марсилио Фичино. В 1484 г. Лоренцо отправил поэта в свите Роберто Сансеверино в объезд по своим провинциям. Простудившись по дороге, Пульчи умирает в Падуе от воспаления легких.

Католическая Церковь отомстила своему насмешнику только после его смерти: как еретик, он был похоронен в неосвященной земле.

* * *

Лоренцо Медичи, Анджело Полициано и Луиджи Пульчи внесли золотой вклад не только в итальянскую, но и во всю европейскую культуру, доказав, что национальная литература, созданная трудами гениев Данте, Петрарки и Боккаччо, не только жизнеспособна, но и подлежит развитию. Всё их творчество служило совершенствованию и раскрепощению жадной до познаний человеческой души в великую эпоху, которую по праву можно назвать великолепной.

Лоренцо Медичи

Сонеты

Сраженный этим лучником мятежным,Я принял в сердце первую стрелуИ не питал надежд, горя в пылу.Смерть приравнял я к сладостям безбрежным.Но не отрекся в возрасте том нежномЯ от Амора, нес ему хвалуИ покорялся радостному злу,Гордясь таким уделом неизбежным.Встал при твоем я знамени высоком,Ты вмиг, Амор, меня пленил засим,Что не послужит для других уроком.Прошу я, сжалься над рабом своим,Пусть донна гордая в огне жестокомПознает, каково страдать другим.

* * *

Была пора, когда лучи Титана,Труд годовой свершившего на треть,Еще не раня, начинали гретьТем жаром, что мы сносим невозбранно;Когда и холм, и поле, и полянаМогли цветами яркими пестреть,И мне в листве случалось лицезреть,Как Филомела плачет неустанно, —Тогда, еще не испытав кручин,Как Геркулес, что к жизни возвратился,Поймал я мимолетный дивный взгляд.Был сладостен и легок мой зачин,Но вдруг я в лабиринте очутился,И в нем горю, и нет пути назад.

* * *

Уже семь раз лучистая планетаНад миром путь свершила круговой,Как я, лишенный солнца, сам не свой,Не вижу ни сияния, ни света.И тенью скорби всё во мне одетоНаместо прежней радости живой;Амор казался ласковым впервой,Но свирепел – я позже понял это.Печальное начало у любви,И я уже раскаялся в затее,Но не могу спасти себя от бедствий.Пылает факел в сердце и в крови,И мой огонь час от часу лютее.Так, действуя, не ведал я последствий.Сонет, написанный, когда доннаприбыла на виллуПоля и виллы, вы, леса густые,Плодовые деревья и трава,Колючие терновники, листваИ вы, луга, где я любил впервые;Холмы и горы темные, крутые,Потоки, чья прозрачна синева,Вы, звери и лесные божества:Сатиры, фавны, нимфы озорные —Диану перестаньте почитать,Есть новая богиня в вашем царстве,Что также носит и колчан и лук.В зверей не станет стрел она метать,Но, как Медуза, поразит в коварствеИ в камень превратит от горьких мук.

* * *

Глаза мои, лишенные светила,Сиявшего целительно для вас,Вы тьмой окутаны, ваш взор погас,И век вам плакать в горести унылой.Весна блаженная зимой постылойОборотилась вмиг; желанный час,Который ждал я, обратился вразТомленьем муки. Вот Амора сила!Обманчивая сладость первых стрел,Удар такой разительный и нежныйИ первый приступ – всё казалось дивным.Но вместо нег несчастье мой удел,Срываюсь в пропасть я, во мрак кромешный,Где мне пылать в страданье беспрерывном.Блажен тот край, где у меня синьораРуками сердце из груди взяла,И злой, и доброй воле обрекла,Где гибну я, но возрождаюсь скоро.То муку шлет, то мне сама опора,То радость на душе, то грусть и мгла,Мятется сердце средь добра и зла:Жизнь или смерть – всё жду я приговора.И в том краю я видел, как, взошед,Сияли два светила. Солнце в небеЗавидовало солнцу на земле.Шесть лун сменилось, как мой бренный жребийЕго лишен был, но стремлюсь во мгле,Как феникс, я за этим солнцем вслед.

* * *

Глаза мои не в силах выноситьЛица ее лучистого сиянья,Для взора нестерпимо испытанье —Ее ответный взор не уловить.Но разум не преминет уяснитьБожественную суть ее призванья,И что вовеки бренного созданьяТакой красе ответом не почтить.Дитя небес, не дольняя жилица,Даруя людям свой нетленный свет,Средь нас проходит по земле она.И всякая душа преобразится,Ее узрев; лишь мне отрады нет:Всем прочим мир, и только мне – война.

* * *

Мой утлый челн в ненастном море тонет,Валами беспощадными тесним,Отдавшийся пучинам роковым,Под гнетом дум, надломленный, он стонет.Нептун его к подводным скалам клонитИ не внимает жалобам моим,И бездна разверзается под ним,Но просветленье тьму из мыслей гонит.Я вижу: свирепеет ураган,Но у руля Амор с Фортуной встали,Веля мне страх от сердца отрешить;Спасения залог в надежде дан.На разум полагаюсь, ведь едва лиЕго ненастья смогут сокрушить.

* * *

В часовне ты, нарядная, стояла.Зерцалом совершенной чистотыКрасавиц древних побеждала тыИ нынешних; краса твоя сияла.Судьба мне утешенье даровала,Избавив от душевной пустоты,И эти светозарные чертыДуша, как дар целительный, впивала.Но я не выдержал, мой взор поникПеред сияньем, кое самоцветамИль самым адамантам не чета.Нарядная стояла, как мечта,И я смутился, ослепленный светом,Который излучал твой дивный лик.Сонет, написанный в реджо,когда я возвращался из Милана,где узнал, что донна занемоглаБоялась громовержцева сестрица,Что воспылает вновь ее супруг,И Цитерея – что сердечный друг,Ее свирепый Марс, другой прельстится;Богиня чистая, лесов жилица,Той донне позавидовала вдруг,Что затмевает блеском всё вокруг,С чем не смогла Паллада примириться —Вдохнула хворь она в святую кровь,Что недостойно благости премудрой.О злая зависть, корень твой на небе!Коль помнишь первую свою любовь,То смилостивься, Феб золотокудрый,И, если сможешь, осчастливь мой жребий.

* * *

Я полон вздохов, на душе разор,Я полон дум различных и печалей,По жизни я, не грезя о привале,Бреду, куда велит мне мой синьор.Фортуне не пойду наперекор,Нескор мой шаг, уверен я едва ли,Что рядом хоть когда-то сострадалиТем мукам, что терплю я до сих пор.Так вздохами, слезами неизменноВся жизнь моя питается, покаНе будет Паркой нить пресекновенна.Но хоть на сердце мука велика,Двум светочам подвластен я смиренноТой, коя от меня так далека.

* * *

Мечты, не уходите слишком скоро!Куда вы? Я отраду в вас нашел.Иду за вами, только шаг тяжел,Но где мое пристанище, опора?Здесь нет Зефира, не танцует ФлораИ в пестроцветье не рядится дол:Зима и глушь, и ветра произвол,Застыли воды, мгла царит средь бора.Меня вы покидаете, ушедВ давнишний кров, туда, где сердце пленно,Я ж, одинок, во мраке остаюсь.Бреду я слепо за Амором вслед,Он две звезды мне дарит неизменно,И я к иному свету не стремлюсь.Сонет,написанный об одном снеПрекрасней и милее, а не строжеЯвил Амор мою врагиню мне,Когда вечор забылся я во сне,От всех трудов найдя покой на ложе.И созерцал я лик ее пригожий,Суровости былой не видя в ней,В лучах любви сгорал я как в огне.Она иль не она, гадал я всё же.Не смел ни слова молвить я сначала,Представ пред нею, но желанье властьюСтрах победило, я раскрыл уста:«Мадонна…», но как ветром всё умчало.Так в миг один стремительно, к несчастью,Простыл мой сон, развеялась мечта.

* * *

Насколько тщетны наши упованья,Какою ложью помысел чреват,Насколько мир невежеством объят,Покажет Смерть, царица мирозданья.Тем любы песни, пляски и ристанья,Те светлым благочестием горят,В тех лютый гнев разлился, точно яд,Те скрытны и не падки на признанья.Всё тлен – заботы, мысли, имена,Разнообразны судьбы, как известно,И дольний мир исправить невозможно.Всё мимолетно здесь, всё легковесно,Фортуна злоковарна, ненадежна,И только Смерть незыблема одна.

* * *

«О вздох любовный, сердцу расскажи,Где обретешь красавицу драгую?И новость передай мне хоть какую,Коль посетишь ты эти рубежи».«Ликуй, смягчиться сердцу прикажи.Я роем сладких дум ей грудь волную,Беседую с Амором зачастуюО благородстве нашей госпожи».«Так истина ли то, что прозвучало?»«Конечно, да». «Тогда еще ответь,Где ты укрылся в сердце, не пойму?»Вдруг ветром те слова мои умчало.И на груди Амор поклялся впредьНе возвращаться к сердцу моему.

* * *

Скажи мне, лучезарная звезда,Светила меркнут пред тобой мгновенно,Почто ты ярче, чем обыкновенно?Иль спорить с Фебом есть тебе нужда?Наверно, очи, кои навсегдаУ нас отняты Смертью дерзновенной,С тобой соединились во вселенной,И гордый Феб вам уступил тогда.Иль это, или новое светило,Что свод небесный украшает ныне,О боги, наш услышало призыв:Поднявшись, свет столь чистый заструило,Что очи, слезы лившие в кручине,К нему стремятся, горести забыв.

* * *

Вслед солнцу, что спешит к черте закатной,Потупит очи Клития, бледна,И сетует на то, что лишенаЕго живящей силы благодатной.Когда же вспыхнет в дали необъятнойПредтеча Феба – радости полна,К Авроре нежной тянется она,Восход ее благословив стократно.Но знаю я, что миру не вернетАврора это Солнце! Злая участьНавеки облекла нас тьмой ночной.Ты не узришь, о Клития, восход,Тех солнц-очей смерть погасила жгучесть,И поглотил их горизонт иной.

* * *

Я света в жизни больше не найду,И эту жизнь нам смертью звать пристало,В ее лице и смерть прекрасной стала,Так боги умирают на беду.Преобразилась в яркую звездуТа, над которой смерть торжествовала;К земным усладам не стремясь нимало,Годов преступных длить мне череду.Вздыхает сердце, слез глаза не прячут:Лишился солнца этот дольний мир,Лишилось сердце благостной надежды.Со мной Амор и Грации заплачут,Заплачет и Сестер парнасских клир,И с ними чьи не увлажнятся вежды?

* * *

Где мне укрыться от воспоминаний?В какой пещере обрести покойОт памяти, терзающей тоской,Питающей огонь моих страданий?Будь на цветущей радостной поляне,Будь я под сенью зелени благойИль у ручья, я слезы лью рекой,И чем же мне сдержать поток рыданий?Коль возвращусь в родимое гнездо,Из тысяч мук, от коих сердце сжалось,Всех паче память жжет меня и гложет.Что делать мне и уповать на что?Лишь на одно: что смерть проявит жалость,Но медлит смерть и мне едва ль поможет.

* * *

О горе мне! когда я перед нею,Сей ангельский, сей несравненный ликМне сердце стужей иссушает вмиг,Я, словно обескровленный, бледнею.Но, созерцая донну, пламенею,И вот отваги дух в меня проник,В ее очах Амор обрел тайник,Ведет меня слепой стезей своею.«Клянусь тебе, – он часто говорит, —Святым огнем очей ее прекрасных,Владычеством своим и силой стрел,С тобой пребуду нераздельно слит,И узришь милость ты в чертах тех ясных».Поверил я – он сердцем завладел.

* * *

Белейшею, нежнейшею рукой,Где Купидона и Природы силаТакое совершенство воплотила,Что всё иное только прах земной,Ты сердце извлекла из раны той,Что нанесли мне дивные светила,И вскоре сладкий яд проник мне в жилы,Едва Амор пронзил меня стрелой.Связала сердце тысячью узлами,И лишь оно, тобой преобразясь,Учтивым стало, ты порвала сети.Учтивым стало, нет нужды сейчасПытаться их распутывать руками,Едва ли что приятней их на свете.

* * *

Нередко силами воображеньяКартину встречи память оживит:То место, время, и наряд, и видКрасавицы, что лицезрел в тот день я.Амор не позабыл сего виденья,И он красноречиво подтвердит:Скромна, честна, изяществом дивит,Но что пред ней все наши рассужденья!Как если Феб лучей распустит нитиНад снеговыми пиками хребтов —Так и власы над белизной наряда.О времени и месте не судите:Там рай, где донна, я признать готов,Где это солнце – вечна дня отрада.

* * *

К вам возвращаюсь, светочи, в приютКрасы нетленной, лучезарной силы;Как в свете солнца прочие светила,Так вами чистые сердца живут.Неспешен шаг, и думы ум гнетут:Одни живят надеждой легкокрылой,Другие в дрожь бросают дух унылый:Вдруг новости нежданные придут.Амор мне: «Б сердце загляни свое,Там написал последние слова я,Что ты услышал, как узрел меня.Презренье, гнев я отнял у нее,Но сила солнца в той груди живаяПылает жаром моего огня».

Джиневре Бенчи

I

Душа благая, следуй за порывом,Что Бог в тебя вдохнул, ты не глуха,Беги на сладкий голос Пастуха,Овечку манит Он Своим призывом.Гори же пылом сим благочестивым,Не ведай гнева, зависти греха,Дыши надеждой, коя не труха,Во славе и спокойствии счастливом.В святом безумьи сеешь неспростаСвои благие слезы и стенания,Ты после урожай сберешь, чиста.«Populi meditati sunt inania»;Внимай же, сидя подле ног Христа,Как некогда Мария из Вифании.

II

Из Господом караемого градаБежал с семьей благочестивый Лот,Но оглянулась женщина и вотЗастыла, ставши соляной громадой.И ты бежишь в смятеньи и с досадойИз града, где пороков длинен счет,Душа благая, всё вперед, вперед,Ты знаешь, что назад смотреть не надо.Ты к Пастырю всевечному вернешься,Заблудшая овца, беги от стад,Приди в Его объятия скорее!Пришлось супругу потерять Орфею,Лишь глянул на нее близ темных врат,Но ты назад – на ад – не обернешься.

Эклоги

Коринто

Средь малых звезд на темном небосводеСтруит сиянье полная луна,Покой и мир царят во всей природе.Создания земные властью снаИзбавив от трудов и убаюкав,Уснувший мир накрыла тишина.Один Коринто среди стройных буковО милой Галатее тихо пел.В лесу никто не слышал скорбных звуков,И слезный свет в очах его горел,Лишь он один не знал отдохновенья,Стихами о любви своей скорбел:«О Галатея, хладного презреньяДостоин ли Коринто, твой пастух?Не трогают тебя мои мученья.И лес к моим стенаниям не глух,И даже Ночь, как бисер звезд рассыплет,Порою к ним свой преклоняет слух.Покоя стада моего не зыблетНи опасенье, ни укол тревог,Оно самодовольно травку щиплет.Спокойны овцы – бдителен и строгНад ними пес, их верная охрана,Ласкает их приветный ветерок,Лишь я пеняю, плачу непрестанно.Но что за прок от жалоб, слез таких,Коль их не слышит та, что мне желанна?Ах, ты бежала от очей моихБыстрее мысли! Как узрели очи,Так в сердце нет покоя ни на миг.И есть ли сердце твоего жесточе!Три пятилетья, нимфа, ты жилаНа службе у Дианы в свите прочей.Не хватит ли? Но ты не подалаНи знака мне, ты отвергаешь милость.И горе мне! призыву не вняла.Бежишь, а тысяча б других склонилось!Пред силой заклинания, ей-ей,Луна, и та, на землю бы спустилась;Людей Итаки превратить в зверейСумели заклинания когда-то,Могли бы тронуть и бездушных змей.Хоть груб мой стих, украшен небогато,Его на ветер брошу, поглядим:Быть может, донесется к ней, крылатый.Блуждает ветер по древам густым,И те, колеблясь, шепчутся приятно,Эфир наполнив именем твоим,Доносят до меня его, и внятноК жестокой нимфе мой летит напевЧрез долы, что простерлись необъятно;Хоть Эхо, вторя плачу средь дерев,Его двоит, хоть ветер пени множит,Но в камне, знаю, не взойдет посев.Ты недалече слушаешь, быть может,В пещере где-нибудь; к тебе стремлюсь,Ведь без тебя и миг напрасно прожит.Тебя б узреть! О, я тогда потщусьСмягчить твой гнев, чтоб стала благосклонней,Я лика, белых рук твоих коснусь.Коль будем вместе на цветущем склоне,Плакучей ивы обдеру коруИ сделаю цевницу сладкозвонней!Власы твои лозою уберу,И млела бы лужайка под ногами,Как стала б танцевать ты на ветру.Устав, мы возлегли бы под дубами,И я, цветы различные нарвав,Тебя бы осыпал их лепестками.Благоуханиям несчетных травТы б улыбалась; где цветок сорву я,Вставал бы новый, голову подняв.Венками б осенял твою главу я,Вплетал бы листья в золото волос,Ты побеждаешь их красу живую.И шепот чистых ручейков бы несОтвет на наши песни издалёка;Нам пел бы птичий хор, сладкоголос.Но ты бежишь, о нимфа, ты жестока,На сердце жестких помыслов покров,Но он не губит красоты до срока.Когда ты гонишь зверя средь дубров,Не я, пастух, а искушенный в ловеС тобою бы отправился на лов.Ты мечешь стрелы, прячешься в дуброве,Держа свой лук, но жду я кабанаВ лощине с острой пикой наготове.Терплю, несчастный, муки я сполна,Когда, босая, ты бежишь проворно,И я вздыхаю, ведь боязнь сильна,Чтоб змеи, камни иль колючки тернаНе ранили стопу, что столь бела!Мне не угнаться за тобой, бесспорно.Как если поразила цель стрелаИ извлекут ее, она клонится,Но, выпрямившись, станет как была.Ты так проворна, так легка, что мнится,Бежишь ты по воде, а глядя вслед,Я вижу, что стопа не омочится.Но сердцу моему покоя нет:Вдруг, как Нарцисс, внезапно ты истаешь —Краса его пошла юнцу во вред;Когда в ручье лицо ты омываешь,Рябь сгладится и тотчас пропадет,Как в зеркале, себя ты созерцаешь!Ах, во влюбленных разум не живет!Ты удалилась, но воображеньеТвой образ чертит мне на глади вод.Гляжу в ручей и вижу отраженьеСвое я только, сколь ни кликай впредь,Напрасно: ты исчезла, как виденье.Не белолицый, но не хилый ведь,Да я пастух не робкого десятка!А кто не смугл, тот лучше, мне ответь?И ты ведь не расстроишься украдкой,Узнав, что волосата грудь моя,Ведь нет во мне иного недостатка.Не знаешь ты, на что способен я:Хватаю я быка за оба рога,И падает на землю он, стеня.Залез в пещеру раз, а там – берлога,Извлек оттоль я пару медвежат,И уж была назад моя дорога,Как вдруг вошла медведица, я сжатПочти уж был в когтях зверюги ярой,Разгневалась она за милых чад,Но сук сломал, и с одного удараОна простерлась, дух из тела вон;Твоя, коль хочешь, медвежаток пара.Со мной сходиться в схватке не резон:Я победил на празднестве в честь Пана,Теленком и телицей награжден.В стрельбе посостязался бы с Дианой,О четырех рогах бы получилВ награду долгорунного барана,Он будет твой. Хоть Неифиле мил,С ней хладен я: меня-то не завлечь ей,Ведь лишь тебе я сердце подарил.Ты знаешь: я богат, и столь далечеРазносится мычанье по полямМоих быков и блеянье овечье.Тебе я млеко свежее подамИ ягод с луга поднесу и белых,И тех, чей цвет под стать твоим устам;Плодов отборных, наливных и спелых,Что пчел рои питают каждый год,Каких и мир не знал в своих пределах.С амброзией сравню свой сладкий мед —Юпитер сам таким доволен будет,В Сицилии он лучше не найдет.Коль песня состраданья не пробудит,Быть может, птичий сладкогласный хорТебя, о нимфа, сжалиться принудит.Не слышишь ты, как огласил просторПлач Филомелы горестной, и внемлю,Что в песнях тех сквозит тебе укор.Одну ее я в спутницы приемлю,Но сжалишься – надежда не пуста,Под смех твой я в слезах купаю землю.Прекрасна ты и вместе с тем люта,И всё же помни о своем уделе,Ведь и твоя не вечна красота.Приду в свой сад, лишь мраки поредели,Светило встанет, волю дав лучам,И явит то, чего не зрел доселе.Весною розы посадил я там,Но стоит только обратиться взору,Совсем иное явится очам.По белому и алому уборуТех свежих роз ложится тень листвы;Одна сомкнулась, хоть раскрыться впору,Ту злобный ветер растрепал, увы,А та едва бутон свой приоткрыла,Иная не поднимет головыИ чахнет, в дол потупившись уныло.Рождается и гибнет на глазахКраса, что мир на час лишь посетила.И видя сколько падает во прахЛиствы пожухлой, постигает разум,Что наша юность как ресницы взмах.Цветут деревья и все ветви разомК светилу простирают вешним днем,Внимая сладким ветерка проказам.Вольготно древу: завязи на нем,Но вот они час от часу тучнеютИ отягчают дерево плодом;Плоды растут, неспешно тяжелеютИ давят весом на него, как спуд,И сладким соком полнятся, и спеют.Настанет осень, и плоды сорвут,А там и до зимы недолго грозной,Когда и листья, и цветы умрут.Сорви же розу, ведь еще не поздно».

Аполлон и пан

В Фессалии из недр глубоких Пинда,Прославленного струнами певцовОт гор Атланта до истоков Инда,Источник бил, прозрачен, бирюзов,Питал он травы на лугах окрестныхИ благородных множество цветов.Он вырывался из пределов тесныхИ разливался краше и полней,Чем говорят в писаниях и песнях.Затем, приняв название Пеней,Темпейский дол он на две половиныДелил волной стремительной своей.Вокруг был лес тенистый и старинный,И звери разные селились в нем,Которых нам бояться нет причины.Там, проходя по полю ясным днем,Помедлишь, созерцая переливыЦветов, пестрящих ярким полотном.Недолги ночи там и не ленивы,И зелени не тронут холода,Густы деревья и раздольны нивы.И высь не омрачится никогдаСуровым, тученосным Аквилоном;И рекам не страшны оковы льда.Под Сириусом гневным, раскаленнымНе чахла плодородная земля,Растящая побеги щедрым лоном.На засуху цветущие поляНе возносили жалобы к Юноне,Желанной влагой жажду утоля.Бессменная весна в любом сезонеЦарила в этих благостных местах,Где перемены нет на небосклоне.В цветущей зелени и на кустах,На древесах, взлелеянных весною,Повсюду разносился щебет птах.И было любо Фебу над волноюЛелеять лавр – поди не подивись:Тот рад зиме не менее чем зною.На берегах отцовых разрослисьДеревья Дафны, и Пенея водыПо милой дщери плачем излились.И песня лебедей, красы природы,От глади отражалась, над рекойЕй вторили дерев густые своды.Под Фебовой возлюбленной листвойЗвучало это сладостное пеньеКак над ключа Пегасова волной.Как никакое дольнее владенье,Сей край любил бессмертный АполлонИ вод Пенея быстрое теченье.Когда с небес был свержен Фаэтон,За сына мстя, он в мрачную обительНизверг Стеропа, в хладный Ахерон.Но на совете гневный ВседержительЕму на время ссылку присудил,И в этот край был изгнан небожитель.Здесь в пастуха себя он превратил,Оставив невеликое различьеМеж тем, кем стал и тем, кем вправду был.Лук на плече носил в таком обличье,И светом солнца лик его горел,Напоминая о былом величье;Златую лиру на боку имелИ так бродил он в том краю подлунном,Но блеск его на время потускнел.Слоновой кости плектр он вверил струнам,Лучились очи блеском неземным,Как то богам пристало вечно-юным.Пришлось покрыться кудрям золотымПростым венком, что из травы прибрежной,Не диадемой, столь привычной им.Так в песнях ли, на лире безмятежной,Иль струны с гласом вместе сочетав,О Дафне, о Пенее пел он нежно.И вышел Пан, те песни услыхав,«Пастух, – сказал, – ты мастер в части лада,Хоть стад твоих не вижу среди трав.С тобою мне бы состязаться надо;Но, богу, не пристало мне отнюдьПеть вместе с тем, кто выпасает стадо».На это Кинфий: «Уж не обессудь,Негоже лире состязаться в споре,Коль станешь ты в свою свирелку дуть.И с ладом ты, как вижу я, в раздоре».Тут Пан узнать Делосца-бога смогПо свету, что в его лучился взоре.«Ты петь во мне желание разжег, —Сказал ему, – в Аркадии доселеТы чтимей, чем иной бессмертный бог».«То мне по нраву, – согласился Делий, —Доволен я». И оба в этот мигПо-над рекой на свежих травах сели.Тут Пан, взирая на речной тростник,О давней страсти вспомнил, о Сиринге,И, взяв свирель, устами к ней приник.Тут Феб наладил струны на формингеПод лавром, что над ним раскинул тень;И, вторя, Пан стал дуть в свои тростинки.

песнь Аполлона:

Приди, дриада, под благую сеньСего широколиственного бука,Послушай наши песни в жаркий день.Лица не прячь, несносна мне разлука,Тебя высоким слогом воспеватьМне жгучая повелевает мука.Тебя холмами стану заклинать,Долинами тенистыми, ручьями,Где ты стопы привыкла омывать;Простором гор и горными ключами,Красою непорочной и живойИ солнце посрамившими очами;Туникой белой, стан облегшей твой,Кудрями и слоновой костью стана;Тобою попираемой травой,Пещерою, что в зной тебе желанна,Где прячешься, и луком золотым,С каким в лесу ты бродишь, как Диана, —Не брезгуй, нимфа, пением моим,Напевом бога; каждая дриадаПридет сюда и усладится им;Пеней замедлит бег; забудет стадоО сочных травах, что вокруг растут;Умолкнет птичья звонкая рулада.Сильваны бога своего почтут,Вкусят сатиры сладостных созвучий,И лиственные шорохи замрут.Так ветру Пан вверял напев летучий:

песнь Пана:

Богиня, порождение пучин,Что пастуха сикульского сгубила,Скажи, сей нечестивец твой ли сын?Конечно, ты Амора породила,И ты жестока, и жестокий он,Виновник моего слепого пыла.Какой из фурий был ты награжденТем ядом? или окунаешь жалоТы в Церберову пену, Купидон?А если бог ты, как такое стало,Что мог на смерть столь горькую взирать,В очах же ни слезинки не блистало?Тебя ль Киприды сыном величать?Едва ли ты достоин званий лучших,И не признаю, что богиня – мать.На снежных ты зачат Кавказских кручах,Средь острых скал тянулся ты к сосцамТигриц гирканских, диких и могучих.Ты превзошел кормилиц: их сердцамОднажды суждено было смягчиться,Но ты что камень оставался сам.Пришлось щекам мохнатым омочитьсяСлезами, кои были им новы,И хищник взор поднять не смел решиться.Но где вы были, нимфы? Или выНе слышали последний крик, зовущийЖестокую звезду? увы, увы!Тебе любезны, Дафна, эти пущи,И благодарно чтит тебя всегдаЛюбой пастух, стада свои пасущий.О Дафна, сколько видели стадаТвоих страданий! Судеб непреклонныхНе избежать вовеки, никогда.Кто сдержит ход колес неугомонных,Кто злых сестер мольбой приворожит,Ланиты искупав в слезах соленых?И что от Купидона защитит?Сиринга знает, хоть меня боялась,Как быстро Пан, преследуя, бежит.Коль Дафны смерть не пробудила жалостьВ твоем жестоком сердце, Купидон,Надежд у всех влюбленных не осталось.В пещерах слышен львов рычащих стон,Немые скалы слезы льют ручьисто,Дубравы плачут; лютый Ликаон,И тот бы зарыдал от скорби истой,И даже зверь, чей облик принялаС любимым сыном хладная Каллисто.

Поэмы

Ненча из Барберино

I

Пою, ведь страсти пыл не пересилю,О дивной даме, коей истомлен,Едва ее увижу хоть за милю,Волнуюсь так, что миг – и сердце вон.Бадью похвал ее красе я вылью,Огнем ее очей испепелен;Я грады, веси обошел напрасно —Не встретил девушки такой прекрасной.

II

Был в Эмполи и был я в Каскиано,В Манджоне, в Колле, Пьеро, Сан Донато,Был в Поджибонци, даже в ДикоманоВсходил на гору по крутому скату;На ярмарках бывал я и в Гальяно,В Феджине, Кастельфранко, Борго, Прато,Но в Барберино – наилучший торг,Там Ненча – о, отрада и восторг!

III

Не видел благороднее на свете,Мудрее и воспитанней девиц,И черт нет соразмернее, чем эти,А личико – таких не сыщешь лиц:В очах ее как праздник в разноцветье,Лишь взор поднимет из-под мглы ресниц,Посередине носик утонченный,Как будто неким мастером точеный.

IV

Кораллы-губки до чего же милы,И обе нити, клясться я готов,Такие ж, как у молодой кобылы —По двадцать пять там ровненьких зубов;А этим щечкам не нужны белилы —Подобны цветом белизне снегов,Алеют розы там; совсем не басни,Что не найдешь на свете дев прекрасней.

V

Счастливец тот, кто подойдет милашкеИ удостоится назвать женой,Я верю, что родился он в рубашке,Коль цвет сорвет, столь вожделенный мной;Блажен он и не сделает промашки,Не возжелает участи иной,Как Ненчу ласкою дарить горячей;Она нежнее, чем жирок телячий.

VI

Тебя сравню с Морганой-волхвовицей,Ты чарами не менее сильна,Тебя представлю благостной денницей,Когда взойдет над хижиной она;Ты чище, чем в источнике водица,Ты слаще и пьянительней вина,Наутро ли, вечор тебя узрею,Сужу, что ты самой муки белее.

VII

Глазам твоим, всемощным сердцеедам,Стена, и та, нисколько не преграда,И ты влюбленных обрекаешь бедам,Ведь сердце – камень, где уж там пощада!Их сотни за тобой влачатся следом,Ты мигом всех пленяешь властью взгляда,Куда ты ни посмотришь, раз за разомВ миг у меня зайдется ум за разум.

VIII

Жемчужинкою в красочном сияньеНаутро в церковь, Ненча, ты идешь:В изящной котте из дамасской ткани,В гамурре пестрой; стан ты обовьешьЗлатистым пояском; венец желаний,Ты всех вокруг шпалерами кладешь,Едва тебя, нарядную, заметятИль если на пути возвратном встретят.

IX

О, с Ненчей не сравню я даже солнце,Как выйдет утром в поле на страду;Как сядет ввечеру за веретенце,Умелицы подобной не найду!В дому хлопочет, вижу сквозь оконце,Идет работа у нее в ладу;Она ледка озерного тончее,Медовика и слаже, и мягчее.

X

Я раньше-то пахал всегда в охотку,А нынче за мотыгу не берусь,Куска не проглочу, не брошу в глотку,Я пойман в сети и не развяжусь;Собой напоминаю я решетку,Так высох, так страстями я крушусь,Но всё сносить готов, к тому обязан,Будь и на тысячу узлов я связан.

XI

Из-за тебя с ума сошел, похоже —Всю ночь брожу с поникшей головой,А родичи толкуют, что негоже,Глядите, мол, Валлера сам не свой!Соседи рассудачилися тоже,Мол, я к тебе на двор ночной порой,А коли запою там, то потеха:В постели надрываешься от смеха.

XII

Всю ночь не спал и думки одолели,Тысячелетьем показался день,Всё ждал тебя увидеть на неделе,Лишь выгоню скотину за плетень.Вот, как безумный, прянул я с постели,Торчать мне было на дворе не лень,Там час ли протоптался, полтора ли;Зашла луна, и высветились дали.

XIII

Ни в чем у милой Ненчи нет порока,Красавица она ни дать ни взять,На подбородке ямка, ясноока,Сама дородна, в ней отменна стать;С душою благородною, высокой,Всех совершенств лежит на ней печать,Свой образец природа нам явила;Сердец немало Ненча полонила.

XIV

Изранившись средь заросли терновой,Плодов тебе нарвал я поутруИ преподнес, но ты горда, сурова,Был дар тебе, видать, не по нутру,Смеяться надо мной всегда готова,Я ж искренне к тебе и по добру;Тебя увидев, точно окрылился,И всякий говорит, как я влюбился.

XV

Прождал тебя у мельницы намедни,Пока ты не пройдешь, душа моя,Скотину вывел я на холм соседний,Идешь – застыл, дыханье затая!Стояли на припеке мы – не бредни,И счел себя тогда счастливым я;Поднялись мы на холм по тропке тонкойИ гладили с тобою там ягненка.

XVI

Когда ты выходила из кошарыС собакой и держа в руке овцу,Вдруг сердце у меня зашлось от жара,И слезы побежали по лицу;И я, дабы тебе составить пару,Погнал своих телят на зеленцу,В ложбину я спустился, бедолага,Но ты – обратно, вижу из оврага.

XVII

Однажды по воду ты шла с кувшином,И видел я – к колодцу моему!О, как бы счастье сделать нам единым,Чтоб радоваться было бы чему!Я слал благословение судьбинам,Что сблизился с тобой, но не пойму:Коль здесь ты, почему я без оплошекНе предложил ни муста, ни лепешек?

XVIII

Впервые я тобой залюбовался,Когда в апреле ты рвала салат,Позвал тебя, в ответ упрек раздался,И от подруг ты отошла назад;– Куда ты? – я спросил и вдруг замялся,Растерянно тогда потупив взгляд;И ничего притом не сделал боле,Так и обрекся горестной недоли.

XIX

Ненчьоцца, чтоб не бегать мне впустую,Там, где твои овечки пьют всегда,Близ лужи, на земле, сижу и жду я,Когда пройдешь ты, важна и горда;И вот идешь ты мимо, я ликую,Вот обернулась, как я счастлив, да!Так долго ожидал я появленья,Но задержать не смог ни на мгновенье.

XX

Ходил я во Флоренцию в субботу,Дабы продать там две вязанки дров,Что нарубил (я справил ту работу,Покуда выпасал своих коров),Там прикупить не счел я за заботуТебе корзинку, полную даров:Белила в ней, иголки да булавки,Их за кваттрино взял в базарной лавке.

XXI

Меня, танцуя, ты заворожила:Как козочка, проворна и легка,То мельницею бойко закружила,То вдруг рукой коснулась башмачка;Закончив танец, ты поклон свершила,И вновь притоп и резвых два прыжка.Поклон изящен, точно на картинке,Такой вам не по силам, флорентинки.

XXII

Какую бы хотела безделушкуИз сотни всяких всячин получить?Застежку ли для платья, брошку, рюшкуИль пуговку резную, может быть?О сумке ли мечтаешь ты втихушку,Иль жаждешь пояском свой стан обвить,Али тесемка шелковая манит?Скажи, за мною дело-то не станет.

XXIII

Иль хочешь бусами украсить шеюС костяшками, что роз самих алей?С подвескою их предложить посмею,Скажи лишь, брать помельче ль, покрупней?Я даже и себя не пожалею:Их выточу из собственных костей;Иль юбку дорогую раздобуду;Любую, Ненча, выполню причуду.

XXIV

Коль молвят в дни, как Сьеве разольется,«Бросайся!» – утоплюсь я в тот же час;Коль биться в стену головой придется,Ударюсь так, что искры вмиг из глаз.Располагай как хочешь мной, Ненчьоцца,На всё готов я и без дальних фраз,Другие только обещают втуне,Я ж башмачки припас моей чарунье.

XXV

Красотка, страх берет меня порою:Не приглянулся ли тебе другой?Я выпущу кишки себе, не скрою,Все внутренности выну я долой.Ты знаешь, нож отточенный со мною,Рублю им, режу с твердою рукой;И коль найду в дому его, тогда жеНа пядь в себя всажу иль глубже даже.

XXVI

Красавицу искал бы где угодно,Как Ненча, не найду такой ничуть:Приземиста, упитанна, дородна,Задорна, бойка, так бы ущипнуть!Пронзил бы взглядом, ибо зрю свободно,(А кто не видел, тот не обессудь);Поет она на празднике, как птица,И в танцах пребольшая мастерица.

XXVII

Заботой окружу мою голубку,Чтоб затянулась в сердце злая рана,Я выложусь, тебе достану юбку,Продам лишь поросяток утром рано,Набью суму и справлю вмиг покупку,Работник я, сама ты знаешь, рьяный:Мотыгою орудую в страду,Трублю в рожок иль в медную дуду.

XXVIII

Пригожей ты самой мадонны Лапы,Забавней яств, какими славен пир,Той мухи, чьи в сиропе вязнут лапы,И уховертки, вползшей на инжир;О, ты красивее цветущей репы,Ты слаще меда и нежней, чем сыр;Хотел бы в щечку впиться поцелуем,Твоим духмяным запахом волнуем.

XXIX

Сидел на травах я вблизи канала,Что от твоей овчарни невдали,Уж полчаса и больше пробежало,И сами овцы, видел я, прошли.Почто за ними ты не выступала?Приди под эти ивы, не юли;Стада объединим, не будь простушкой:Гораздо лучше, коль пастух с пастушкой.

XXX

Ненчьоцца, мне пора уже приспелаДомой погнать насытившийся скот;Ну, Бога ради, приходи же смело,Меня хозяйка Маза уж зовет;Довольно мучать пыткой без предела,И так пустила сердце в обмолот!Не правда ль, нынче вечер-то прекрасный?Валлера твой всецело, свет мой ясный.

XXXI

– Ну что, Ненчьоцца, хочешь порезвиться?С тобой пойдем в ближайший мы ивняк.– Охотно, только слишком – не годится,Чтоб худо мне не сделалось никак.– Ну полно, Ненча, в пору ли сумниться:С любовью понесу, а коли – бряк,То не обижу Ненчу дорогую:И языком поднять тебя смогу я.

XXXII

– Сойдем в ложбинку этою тропою,Так ближе, здесь не страшен летний зной,А то ведь слабым голосом, не скрою,Тебя и не докличутся домой.– Отбрось покров, потешимся игрою,Лик милый, милый лик прекрасный твойИ все твои мне отвечают члены,Что, верно, ангелок ты несравненный. —

XXXIII

Взлелеял, Ненча, для тебя козленка,Но мекает он громко, вот беда;Спустись ко мне, не обходи сторонкой,Уж близко волк, крадется он сюда;Сойди в долину этой тропкой тонкой,И сердцем я возрадуюсь тогда,Не то ведь скажут люди, честь по чести:«Его сгубила Ненча с волком вместе».

XXXIV

В лесу я отыскал гнездо пичужек,Из заросли тебе его извлек,Всё для тебя и для твоих подружек,Чтоб с ними позабавилась, дружок;Я завтра принесу тебе ватрушек,Не видели б соседи, я – молчок,Не то ведь мне придется извиняться,Что ж, на волынке буду забавляться.

XXXV

Тебе не покажусь головорезом,Будь шелковый одет на мне кафтан,Я, верно, городским смотрюсь балбесомС чулками, где не сыщется изъян;Пусть патлы не срезаю я железом —Монету драть цирюльник больно рьян,Но коль придешь, хоть к сбору урожая,Я сделаю и больше, обещаю.

XXXVI

Прощай, моя прекрасная лилея,Я вижу: с пастбища волы бредут,Их подгоню дубиной не робеяИ сам за земляникой тут как тут;Услышишь, протрублю, так поскорееТы приходи ко мне сюда, на пруд,У сада здесь, в сей рощице тенистой,Бадьян пособираем мы душистый.

XXXVII

Просил я Беко, твоего папашу,Чтоб дал благословение на брак,Не удалось лишь уломать мамашу,Она не соглашается никак.Но ничего, сыграем свадьбу нашу,Схожу к ним снова, я ведь не простакИ старикам твоим твердил немало:Хочу, мол, чтобы ты женой мне стала.

XXXVIII

Когда тебя в толпе я вижу плотной,Обращены все взгляды на тебя,И замечаю: ловишь их охотно,Мое же сердце мучится, любя.Его разишь с улыбкой беззаботной,Сто раз на дню вздыхаю я, скорбя,И все стенанья, жалобы и плачиИз-за тебя, о Ненча, не иначе.

XXXIX

Ненчьоцца, раздели со мною ужин,Лишь сбегаю, салата принесу,Дождись меня, на то зарок твой нужен,Не убегай, помедли же в лесу;Я против этой Беки безоружен,Тебя от сей несчастной не спасу,И злу такому знаю я причину —Порою бес дерет нас как скотину.

XL

Когда бежишь на праздник безоглядно,Вся точно перл, изящества венец,Бела, обворожительна, нарядна,На пальцах носишь до семи колец;И в ларчике твоем украс изрядно,Ты все бы их надела, наконец;Прекрасна ты в жемчужном ожерелье,Без Ненчи и веселье – не веселье.

XLI

Ты знаешь, Ненча, как горю я страстьюОт этих жгучих глаз, по их вине,Слезами исхожу, казним напастью,Как будто зубы выдернули мне;Ты знаешь, что могла б вернуть мне счастье,Оставив ухажеров в стороне,Могла бы осчастливить ты Баллеру,Чье сердце так истерзано не в меру.

XLII

Я видел, как из церкви возвращалась,Был ослеплен от этой красоты;Пустился через поле, только малостьСпоткнулся, продираясь сквозь кусты;В сторонке я стоял, ты усмехалась,Да, надо мною потешалась ты!Я подошел, ты на меня взглянула,Но тотчас лик с презреньем отвернула.

XLIII

Ненчьоцца, от тебя ослепнуть глазу,Лишь я твою увижу пестроту;И в год не ел бы, поклянусь, ни разуЗа право видеть эту красоту;Когда при встрече молвил бы хоть фразу,Я б счастлив был, забыл бы маету;Я был бы как богач, коли растрогатьТебя я, Ненча, мог хотя б на ноготь.

XLIV

Взойдешь ли на балкон хоть на минутку?Могу ль тебя с постели я поднять?Ты слышала, трубил тебе побудку,Тебе-то всё смешки, а мне – страдать.Мой тяжкий плен ты обращаешь в шуткуИ мнишь безумной песнь мою, видать;Так день весь простоял там не у дел я,А кренделек преподнести хотел я.

XLV

Как ты жестока, ну скажи на милость,Идя в толпе средь стольких, верь не верь,О, если б слаще меда обратилась!Мне муки слала прежде, шлешь теперь,А я все верен, как ты убедилась,И в ночь венком твою украшу дверь,Быть может, смилостивлю понемногуИ стану я тебе как вилы стогу!

XLVI

Нет лучше мастериц на белом свете,Чем ты, о Ненча, завивать власа!Из каждой мелочевки, вы заметьте,Ты делаешь ну просто чудеса;На празднике разинем рот, как дети:Еще бы, несказанная краса;А плетева твои, твои корзинки —Таких, о Ненча, не было на рынке.

XLVII

Ты мне любезней, Ненча, даже боле,Чем пламенник безумцу-мотыльку;Ищу тебя везде в своей недоле,Так пьяница не прется к кабаку!Ты мне нужнее средь сердечной боли,Чем ночью свет маячный моряку;Приди скорее, изнемог от грусти,Я позабочусь о каштанах, мусте.

XLVIII

О, бедненький Валлера, разнесчастный,Труды и время на ветер пустил!Ты любишь Ненчу пламенно и страстно,А ей, как будто враг какой, немил;В отчаянье завыть бы полногласно,О горе бы поведать что есть сил!Ты, Ненча, вывела из равновесья:Тебя увижу и трясуся весь я.

XLIX

Всего меня ты, Ненча, истомила,Боюсь, не сожалеешь ты ничуть;О, только если бы не больно было,Рассек себе б собственноручно грудьИ вынул сердце б, дабы ты узрила,Как страсть к тебе его изъела жуть;Коснись его, потрогай, дорогая,Услышишь: «Ненча, Ненча!» простенаю.

L

Но, Ненча, распростимся мы покуда,Я вижу, что телята у ворот,Хоть одного не станет, будет худо,И, знать, нелишне мне вести подсчет.Спешу домой и слышу зов оттуда,То мона Маза глотку уж дерет;Ну с Богом, и не стану прекословить,Я слышал, Нанни хочет муст готовить.

Соколиная Охота

I

Восток пунцовел, и вершины горОзолотились в утреннем сиянье,Чирикал звонко воробьиный хор,И торопились к пахоте крестьяне;Исчезли звезды, прояснился бор,И лавр явился взору на поляне;Сокрылись в чащи, в мрак родной ночи,Неясыти и совы, и сычи.

II

В укромную лиса спешила норуИ волк бежал под нелюдимый кров,Свой лик Диана скрыла в эту пору,И прояснились сумраки дубров.Крестьянка бойкая, не без задору,Свиней уж выгоняла и коров;Был воздух свежим, чистым и прозрачным,Что предвещало: выйдет день удачным.

III

Проснулся я, заслышав звонкий лайСобак моих и гул протяжный рога.– Сокольничие, ну-ка поспешай,Не ранний час, не ближняя дорога;Эй, канатьер, беги и не зевай,Уж выведены кони, у порога,По парам псов привязывай скорей.Беги, мой Капеллайо, пошустрей! —

IV

Вот кличет Капеллайо Барабана,Войнуху, Нитку, Тряпку, Молотка,Листка, Утеса, Рыжика, Каштана,Потешника, Фиалку, Волоска,Фазанчика, Фазана и Беляна,Игрушку, Лапу, Пестика, Мешка;Здесь Серкьо, Крива, Лакомка и Живчик,И Сито, и мой старенький Счастливчик.

V

Отряд собачий поле обхватил.Сокольничие следом выступали:Гильельмо – он всегда охоту чтилИ был готов в любые мчаться дали,С ним рядом Фолье Амиери былИ Джанфранческо, Диониджи – дале,Клевал он носом, голову клоня,Ведь ранний час был, на рассвете дня.

VI

Проказою Фортуны беззаконной,Что любит сажей белое марать,Конем был сброшен Диониджи сонныйНа левый бок, и худо вышло, знать:На ястреба упал и птице онойУспел он и крыло и бок помять;Не скажет он, как очутился в яме,Чтобы не сильно огорчаться даме.

VII

И не упал, а рухнул он в овраг,Скатился кубарем, и верить можно,Что в самый низ; поднявшись второпях,Он сел на круглый камень осторожноИ думал: «Лучше как Гисмондо, ах,Лежал бы я в постели бестревожно,Босой, в сорочке свежей и, небось,Со мной беды такой бы не стряслось.

VIII

Ну не болван! Понежился бы нынеИ не тащился б рано поутру.А так себе в урон сижу в ложбине,Охотникам, как видно, не к добру.Я на цветами вышитой перинеСебя б доверил мягкому одру:Давить подушку лучше пуховую,Чем портить птицу и коня впустую».

IX

Хотел было в атаку ястребок,Но, весь помятый, он не прянул круто,А стал крениться на увечный бокИ пал на землю тою же минутой;Тут, может, Диониджи бы помог,Но, разозлившись, наскочил он лютоИ, закатив рукав свой, в миг одинСел на него и сплющил птицу в блин.

X

– Где Джансимоне? Где Корона ныне? —Спросил я Браччо. – Где же тот носач?– Остались каждый по своей причине, —Ответил он. – С Короной-то, хоть плачь,Мы бы забыли вовсе о дичинеПо воле случая иль неудач;И не беда, что он не с нами вместе,Ведь брать его – недоброе предвестье.

XI

– А где Луиджи Пульчи, наш поэт?– В лесок ближайший скрылся он покуда,И может статься, сочинять сонетСейчас пришла на ум ему причуда.Корона провалялся, спору нет,В постели утро, видно, было худо;И ты еще услышишь о КоронеВ охотничьей побаске иль в канцоне.

XII

А Джансимоне слова не сказалИ попрощался с прочими едва ли,Сам в лавочку направился, где взялПлаток такой, какого не знавали.С испугу, только нос он опростал,И лошади, и псы строптиветь стали,И врассыпную бросились затем,А кто остался, был доволен тем.

XIII

Итак, сокольничих осталось трое.А вслед за ними шел несметный люд;Кто озирался в радостном настрое,Кто дичь искал; здесь весело идутБартоло, Браччо, Уливьер, герои,Здесь я и Пьеро Аламанни тут,И Портинар Джованни едет тоже,Он соня и с ночной сипухой схожий.

XIV

Их Строццо обгоняет; как мастак,Охотников уводит он далёко.Не попадал он никогда впросак,Ведь в этом деле был заправский дока.Кто пеший, кто в седле – добрались такДо места, где наметанное окоНемалый уж предвидело уловИ куропаток, и перепелов.

XV

Предстала перед нами луговина.Канава посередке, как пятно,Открыта с каждой стороны равнина,В канаве только сыро и темно.Оценена тотчас была ложбина,И вот единогласно решено,Что многообещающе красиваИ в мире нет подобного ей дива.

XVI

В тот час под солнцем горы уж пеклись,А на лугу всё оставались тени,Когда туда мы тропкой добрались.Помедлили и после размышленийПо той долине быстро разбрелись,И так как в месте не было сомнений,Кто был при псах, кто встал настороже,Как дельный Строццо, названный уже.

XVII

Здесь кто-то сразу место выбирает,Чтоб ястреба успешней запустить;А кто-то канатьера понуждаетПсов отвязать, чтоб мчались во всю прыть.Бартоло вглубь оврага залезает;А Уливьер с иными прошерститьСпешит пол-луга, всюду рыщет, зорок.Тут канатьер двух псов спустил со сворок.

XVIII

И не иначе: как скакун-бербер,Когда труба призывно возгласила,Скажу, летит, пускается в карьер, —Так мчались эти псы со свежей силой.Не зная, как созвать их, канатьерИх выкликал, но то б напрасно было,Когда гонялся бы за ними так —Шестом и свистом сдерживал собак.

XIX

– Ату, ату! Хватай, родимый, ну же!Вперед! Вперед! Вернись ко мне, сюда!Войнуха, Барабан, не будьте вчуже!Мешку на помощь! Оплошал, беда!Ах, плут, ах, лодырь! Ну, Каштан мой дюжий,Смотри, смотри, укрась бригаду! Да!Фазанчик… ну, вперед! что за оглядка?Беги сюда, ты видишь: куропатка!

XX

Насторожился Сито: шорох там!Вот-вот поднимет птицу из оврага.И всё же, нашим вопреки мечтам,Не поднял ничего он, бедолага.А Крива тут наделал шум и гам,Когда резвился, с ним и вся ватага:Кто прыгал, кто плясал среди росы.Ну просто загляденье, а не псы!

XXI

Меж тем Счастливчик неизменным нюхомНапал на след и мчался по нему.Шуршанье крыльев уловил я ухомИ честь воздал борзому своему:Хоть старый, что сказать, он молод духом,И ясно сразу: знает, что к чему.Не промах мой Счастливчик, я не скрою.– Эй, Уливьер, взгляни-ка пред собою!

XXII

На склон оврага взор переведи:Сказать тебе, что здесь предстанет взгляду?Одна, гляди, там две и три, гляди,А вот и тысяча пернатых кряду! —Тут Джанфранческо, бывший впереди,Спустился в яму и на всю бригадуНахваливал что мочи ястребка,Но, поспешив, не снял он колпачка.

XXIII

– Гляди, Гильельмо, вот одна взлетела,Сними шлычок и руку подними;Не стой, Гильельмо! Да, вот это дело! —Пустил Гильельмо: «Ну же, черт возьми!»За куропаткой прянул ястреб смелоИ был готов орудовать когтьми,Они схлестнулись…. только чрез мгновеньеУпали, растерявши оперенье.

XXIV

– Спустите пса! – Гильельмо закричал, —И побежал туда что было духу.И так как шест был короток и мал,Он, камень взяв, метнул его в Войнуху.И спутников уже не ожидал,А подбежал, но ястреба ни духу.Его не видя, стал безмолвно он,Чтоб колокольчика заслышать звон.

XXV

И, стоя так, идущих взглядом встретил:– Добыча есть! Скорее на коней!И ловко сам вскочил, от счастья светел,Как тот, кто искушен в потехе сей.На ястребе ранения заметил,На голове его следы когтей,А когти, клюв у ястреба в порядке,Куда больней досталось куропатке.

XXVI

Тут Джанфранческо с ястребом приспел,На лучшем месте встал, где без помехиОн куропатку старую узрел;Приблизился, уверенный в успехе,И сделал напуск, словно овладелПремудростью охотничьей потехи.Взметнулась куропатка и, ловка,Оставила без перьев ястребка.

XXVII

Таков был ястребок, неудивительно,Он пустельгою показаться мог,К тому же было всем весьма сомнительно,Что дрозд однажды угодит в силок.Надежды нет: умчалась дичь стремительно,И всей игре был подведен итог,А что не взял – так спешка в том повиннаИ колпачок забытый, вот причина.

XXVIII

Ту куропатку, что взметнулась вдруг,Увидел Фолье; он метнул привычно,И ястреб взмыл и, огибая круг,Наперерез помчался как обычно.За ним и Фолье побежал чрез луг,Ведь знал, что ястреб справится отлично.На место, где помехи нет, порхнув,Он кровью лапы обагрил и клюв.

XXIX

При этом, нетерпением пылая,Воскликнул оживленный Уливьер:– Зови же их, зови их, Капеллайо!Вот здесь одна, гляди-ка, канатьер.Спусти Утеса, не нужна вся стая,Утес ее найдет и средь пещер.Гильельмо, праздно ты не стой в тенечке,А действуй с Фолье, да без проволочки.

XXX

Так поступили. Канатьер меж темУтесу повелел в овраг спуститься:– Вниз, вниз давай! Что, охромел совсем!Беги туда! Не пес ты, видно – псица!– Узнали, что там? – он сказал затем, —На дне оврага притаилась птица.А вот и Фолье! – Фолье запустил,Но, как Гильельмо, слишком поспешил.

XXXI

Вот ястребы, забыв о куропатке,Друг друга поразят того гляди.Гильельмо молвил: «Фолье, всё в порядке!»,А сам смешок едва сдержал в груди.Притих Гильельмо в ожиданье схватки,И Фолье: «Уливьер бежит, поди!»И видит Уливьер, как меж собоюСтолкнулись ястребы, готовы к бою.

XXXII

Был ястреб Фолье в этаком боюЗа горло схвачен ястребом Гильельмо,И Фолье молвил: «Я распознаю,Какую подлость ты замыслил, шельма!Тот пересилит птицу ведь мою.Безумие! Натешились досель мы,А игры были плохи, черт возьми;Безумец, что связался я с детьми!

XXXIII

Мой Боже, ничего себе потеха:Твой ястреб взял за горло моего!»Меж тем не сдерживал Гильельмо смеха:«Так это по-французски, ничего!» —Ничто его веселью не помеха.Но Фолье зрит, как ястребу егоСлучилось ястреба Гильельмо клюнуть,И одолеть противника – раз плюнуть.

XXXIV

На землю пал, исклеван и побит;А супротивник тою же минутойВоспрянул и имел довольный вид,Как истый победитель в схватке лютой.Увечья ястреба Гильельмо зрит,И то не по душе ему как будто.Напал на Фолье: «Ах ты, негодяй!»И было замахнулся невзначай.

XXXV

Чтоб не дошло до потасовки дело,Отпрянул Фолье, придержав язык.Гильельмо всё кричал осатанело:«Глупец, глупец, коль веришь в этот миг,Что я не отомщу тебе умело.Таких обид сносить я не привык!Со мной Микель ди Джорджо, Раннучино,Еще других дождешься, дурачина».

XXXVI

Но Фолье, хоть от гнева в багреце,По-прежнему молчал на оскорбленья,Одно читалось на его лице:Что ждет по справедливости решенья,Однако всё утратил он в конце.И тот: «Скажу для предостереженья:Давай другое место подберем,Хоть ты безумец, я плачу добром!»

XXXVII

В то время солнце минуло зенит,И тени укорачиваться стали,И сузились, приняв нелепый вид,Как будто тонко их нарисовали.Сильней цикада в зарослях звенит;Как факелы, долины запылали;Недвижен воздух, и деревьев сеньОт зноя не спасала в жаркий день.

XXXVIII

Мой Диониджи, красный от загара,Весь, будто свежее яйцо, в поту,Сказал другим: «Не вынесу я жара,Как хочешь, Джанфранческо, я пойду,А то недалеко и до удара.Мне оставаться здесь невмоготу,При этом пекле только сумасбродыДобычу ждут как у моря погоды».

XXXIX

Так заявив, вскочил он на коня,Не дожидаясь Джанфранческо-друга,И те за ним, коней своих гоня,Помчались к дому; всем уж стало туго.Последним Капеллайо шел, стеняИ высунув язык, как от недуга.Был в эту пору зной невыносим,Пылала нива – так казалось им.

XL

Вернулись кто веселый, кто понурый,А кто – набив добычею суму.Там были беспокойные натуры,Которым мало, судя по всему;Гильельмо шел обиженный и хмурый,Ведь ссора, знать, не по душе ему.А Джанфранческо и не знал заботы —Потешился от этакой охоты.

XLI

Пришли домой; тут, отвязав собак,На псарню их отводит Капеллайо;Из погреба с вином достали бак,Несут стаканы, жаждою пылая.Настало время россказней и врак —Охота обсуждается былая;Прокисшее вино – треббьяно мнят,Всех яства предстоящие манят.

XLII

Рассевшись за столом, сперва молчали,Но челюсти залязгали: еда!Остыли, распаленные вначале,И разговоры начались тогда:Те ястребов заслуги отмечали,Те обелялись: дескать, не беда;А те, о ястребах не зная толком,Сочли, что лучше выпить тихомолком.

XLIII

Но комом в горле встал один вопрос —О Фолье и Гильельмо, бывших в ссоре.Тут Диониджи словом мир принес,Сказав Гильельмо: «Позабудь о горе.Не принимая ничего всерьез,В том утешенье обретешь ты вскоре.Подобно мне посдержаннее будь:О ястребе я не грущу ничуть».

XLIV

Такие речи сладостного стиляПришлись Гильельмо явно по нутру.Он добр душою был и без усильяСмог помириться с Фолье на пиру.Он молвил кротко, как обретший крылья:«Мне ссориться с тобою не к добру,Так пусть раздор наш миром завершится».Потом ко сну все стали расходиться.

XLIVa

Уже садилось солнце в океан.– А Пульчи где? – Луиджи возвратился,Корона – за столом и, верно, пьян;А Джансимоне, этот удалилсяК керамике своей, уж больно рьян.Тут всяк, навеселе, разговорилсяИ стрекотал без удержу притомЗа кубками, что пенились вином.

XLV

А что в ночной им снилось тишине,О том неплохо бы поведать были,Поскольку знаю я, что мы во снеНаверстываем то, что упустили.Поспят до девяти, а завтра мнеУгодно будет, дабы поудили.Так мы, приятель, время проведемИ сто созвучий сахарных найдем.

Пир, или Пьяницы

Капитоло I

В те дни, когда, свой прежний цвет теряя,Листва желтеет, и близка зима,И всё тускнеет, словно отгорая;Когда крестьянин, тот, что груб весьма,Награды ждет за летние работыИ смотрит, не пусты ли закрома,За уходящий год ведет подсчетыСвоих прибытков или же утрат,Надеждою венчая все заботы;И видит Вакх, как спелый виноградСбирают на полях с его подмогой,И каждый тем трудам немало рад,Тогда я, дней пробыв в Каредже много,Где отдыхал, как это повелось,В свой город возвращался той дорогой,Какую выбирал не на авось(Всегда благоразумно, полагаю,Лишь прямиком ходить, не вкривь да вкось),Близка Флоренция, одолеваюВрата Фаэнцы, радость затая,Что вот уже и кров свой обретаю;Как вдруг увидел на дороге яЛюдей, и столько, что сочтешь едва ли,Такая набралась там толчея.Они болтали, рта не закрывали,Знать, новости имело большинство,Наперебой друг с другом толковали.Средь них тотчас приметил одного,С которым от поры своей невиннойЯ в дружбе был, теперь узнал его.Приблизился и молвил: «Бартолино,Куда же ты бежишь и весь народ,И что такой поспешности причиной?Какое вожделенье вас ведет?Помедли, не сочти же просьбу шуткой».От слов моих остановился тотИ этим был подобен птице чуткой,Что, слыша голоса собратьев-птах,Полет прервав, слетает к ним минуткой.Тот, хоть с трудом держался на ногах,А всё ж остановил свой шаг потешный,Каким дотоле шел он впопыхах.«Всё, что услышать жаждешь, друг сердечный,Скажу тебе, как и причину ту,По коей мы идем, и столь поспешно.К Рифреди направляемся Мосту,Чтоб у Джаннесси там за бочкой бочкуОпорожнять, забыв про маету.Всяк хочет выпить и не в одиночку,И оттого-то мчимся прямикомБыстрее птиц, отвергнув проволочку.Уж делла Спада с Басою-дружком,Со всей своей ватагой неуклюжейПришли туда и всё им нипочем.Такого оскорбленья не стерплю же,Ведь обещали взять меня с собой,И потому я негодую дюже.Пусть греческим зальются там с лихвой,Не знаю как, но пьют с двойною силойИ так-то жрут, что, право, боже мой!Пусть древним подражают как им мило,Изобличится правдой всяко зло:Уж одного подагра надломила».Тогда прервал его я: «Бартоло,А кто это здесь рядом с Ромитуццо?»И тот ответил: «Весел он зело,Вина «противник», где слова найдутся,Чтоб дать тебе подробнейший докладО том, кто носит имя Ачинуццо!Сухие губы, в глотке сущий ад,Едва ли он, пока еще не пьяный,Хоть слово молвит, чтоб не невпопад».«А кто это щекастый и румяный?Кто двое с ним в плащах, что зрит мой взор?»И он мне: «Все носители сутаны.Толстяк – Антеллы доблестный приор.Покажется по виду неопрятным,Без чарки не выходит он на двор.Другой, чуть позади, с лицом приятнымИ с носом, что так странно заострен —Он также рай в вине находит знатном.То фьезоланский пастырь, носит онС собою чашу для причастья всюду,И капеллан с ним рядом, сер Антон.Привержены священному сосуду,Они не разлучатся с ним, поверь,О прочих говорить тебе не буду.Всегда он с ними будет, как теперь,В какой бы край они ни заходили,Стучаться будут с ним в любую дверь.Когда же упокоятся в могиле,Положат с ними эту чашу в гроб,Чтоб и по смерти радости вкусили.Пусть завещание составит поп!Но видишь, все они остановились,Стал проповедовать монаший скоп.Созвать своих каноников потщились,И братья все обстали их кружком,Меж тем плащами добрыми покрылись,Ему же чаша служит колпаком».

Капитоло II

Стыдясь отчасти и смеясь отчасти,На них взирал и слушал речи теЯ словно тот, кто у мечты во власти.Как вдруг, томясь от жажды, в маете,Один промчался мимо той дорогой.Я вмиг его узнал по хромоте.К нему воззвал: «Постой, о быстроногий,Едва ль поспеет за тобою пард,Помедли здесь со мною хоть немного».Тот бег замедлил, свой уняв азарт,Как конь, который сдержан узденицей.И я ему: «Путь добрый, Адовард!»А он: «Меня так звать уж не годится,Впредь жажда имя мне, она данаОт Бога людям, в пору ль усомниться:Столь ценна, благородна и славна;Наш диспут ныне прения возбудит,Сомнения возникнут в нем сполна.Коль жажда к питию изрядно нудит,То сладостна она, я признаю,На том и решена дилемма будет.Я жажду натуральную своюУнять вовек, пожалуй, не сумею,Она всё крепче, сколько я ни пью,Подобно баснословному Антею,Что, падая, вновь набирался сил,Чем больше пью, тем паче вожделею.Поскольку жажды погашает пылПриродная вода, не пью я воду,Лишь вкус вина мне неизменно мил.Вином упьюсь, забуду я невзгоду,Как прежде пил, так буду пить и впредь,И выше блага я не ведал сроду.Ты можешь по башке меня огретьДубиной, коли жаждать перестану,Пусть смерть тогда меня поймает в сеть!»Он в гневе говорил и, верно, спьяну,Я слушал, преодолевая стыд;Тут обратился Бартоло к буяну:«Где голос потерял ты, паразит?»И тот с трудом ответил: «В Сан Джованни,Приорство там немало мне вредит.Как удержаться, если я на грани,От этого треббьяно? Весь горю,Раскаяния чужд и покаяний.Ничем я не обязан алтарю,И коль умру, не будет сожалений,Не будет сожалений, повторю.Мое искусство – путь к могильной сени,Смерть от него – венец всех дней моих».Сказав, умчался точно ветр осенний.Тут следом шедшего узнал я вмиг.Как прочие, он также шел в угаре,А пил обыкновенно за двоих,С власами редкими и склонный к сваре.«О Грасселино, – речь была моя, —Ты честь и слава дома Адимари,Что, в путь пустился ради пития?»И он мне: «Не дивись, что будто крыльяВ пути столь долгом обретаю я.Проделал бы легко и сотню миль яТакого ради, не почтя за труд».Смолк и помчал, удвоивши усилья.Я – Бартолино: «Посмотри, кто тут.Скажи скорей о тех двоих, что следом,Средь толчеи немыслимой, идут».И тот: «А первый что, тебе неведом?То Папи, родич мой; смеется, вот:Он весел как всегда перед обедом.Он вдвое больше заливает в рот,Чем друг его; второго же, что сзади,Как не узнать? В паландре он идет.Ему бы стяг вручил я чести ради,В питийственных делах он командир,Как рыцаря почтить его бы кстати;Стяжал он славу, выиграв турнир.То Пандольфино, муж достопочтенный,Столь храбро пьет он, что дивится мир».Я честь ему воздал самозабвенно,С почтеньем сняв свой головной убор,И тот, как резвый струг, промчал мгновенно.И вот он припустил во весь опор,Ни шляпой не покрытый, ни беретом,А был разгорячен и больно скор.«Скажи о бегуне мне пылком этом,Вот-вот, глядишь, он перейдет на рысь».«Антон Мартельи – вижу по приметам:Алеют щеки, губы запеклись,Нос у него лиловый, ноздреватый;Бутылки, склянки все ему сдались.Ужель не помнишь, каково он в Прато,За зверем мчась, однажды нашумелИ поднял куропаток сонм пернатый?И то, что он нимало не скорбел,Когда была украдена одежаИ полть всего, что до того имел?»«А что за пьяная, скажи мне, рожаКосит сейчас на тот и этот глаз?»И он мне: «Такова, должно быть, кожа.То Симончино Бьянко, дуропляс,Шута на свете нету бесшабашней,Вот левой, правой машет, разойдясь.Его стихия – кутежи и шашни,Он сводник преотменный, хоть куда,Кабак ему милей, чем кров домашний».«Кто тот, что с персиком идет сюда,Тем самым обонянью угождая,Хоть нос у самого забит всегда?»«То Дзута, он портной, и пил бы, знаю,Он только носом, до того упрям,При этом ничего не отвергая.Но в нашем стане это стыд и срам,Грех против жажды, коя сводит челюсть!Как вздумает, так пьет он тут и там.Когда же пьет, болтает так, что прелесть:От скуки всем томиться суждено,Словцо пускает, вовсе не прицелясь.Идет в Рифреди с нами пить вино,Напьемся вдоволь, я тому порукой,С собой прихватим бочку заодно,Такой запас не будет нам докукой.Вот Кандиотто Теджиа при нем,Так любит, что ведет его за руку;Ночь в лавке скоротают за вином».

Капитоло III

Закончил Бартолин повествованье,И так как время мчится и не ждет,Он обернулся, молвив: «До свиданья».И я ему: «Постой, так не пойдет!О прочих удостой меня ответом,Чтоб каждого узнал я в свой черед.Кто этот щеголяющий беретомИ кто на плечи скинул капюшон?»И он: «Скажу, раз просишь ты об этом.Вон видишь, тот, кто счастьем упоен —Бертольд Корсини, друг мой закадычный,Стаканами размахивает он.Так пьет он, что мочу струит прилично,Хватило бы для мельничных колес;Идет он, видишь, с сыном как обычно.Сынок-то возраст нежный перерос,В нем зримы несомненные задатки:Отменный весельчак и виносос.Привил отец ему сии повадкиИ рад успехам выучки своей,Ведь ученик смекалистый и хваткий».«А кто до подбородка и ноздрейРаспялил губы, как в огне недуга?»«Скоссину, – молвил тот, – узнай скорей, —Ему совсем не от падучей туго,Он так сугубой жаждою приперт,Что идиотом выглядит пьянчуга».«А кто это средь буйственных когортПроходит как нагруженное судно,Когда маячит вожделенный порт?Шатается, и кто он, вижу смутно,Но явно жаждет клюв свой обмакнуть».И тот: «Исполнить просьбу мне нетрудно.Как тот, кто к цели довершит свой путь,Так он, достигнув лучшего причала,Шатнется так, чтоб жажду пошатнуть.Он без вина подпорченный и вялый,Припомни-ка Филиппо старика,Он снова млад, как зазвенят бокалы».К нему я ухо развернул слегка,И он продолжил, видя, что хочу яО новых всё узнать наверняка.Так начал: «Я твое желанье чую,Его читая на лице твоем,Всех на словах подробно опишу я.Вот шестеро, гляди, идут рядком,Как ловчие, на след напавши четкий;Все меж собою связаны родством.Здесь Никколо ди Стьятта посередке,Стать уксусом вину вовек не даст,Тотчас оно в его исчезнет глотке.Дьячетто справа, тоже пить горазд,Великий труд он молча совершаетИ, как верблюд, волочит свой балласт.Спинельи ошуюю выступает,И верится, что разом он сожретЧего и пара бочек не вмещает.Кто сбоку, Джулиан Джинори тот,Покажется, что щуплый он и тощий,Но также до отвала ест и пьет,И не смотри, что сух он точно мощи,Ведь для него бочонок осушить,Как станет дело, ничего нет проще.И тот вот, за троих привыкший пить,Коль не узнал, так то Джован Джунтини,В застольях у него безмерна прыть.Но о вине ты много слышал ныне,Примеров хватит. Слева же от нихИдет Якопо твой де Марсуппини.Хоть он и старше, знаю, остальных,Всё ж больше жаждет, мы б его не смелиЗвать хилым средь баталий питьевых.Кто близ него, не видишь неужели,Едва волочит он за шагом шаг?То, я тебе скажу, Толстяк Спинелли!Смотри, сколь отвратителен жирняк,Вразвалочку ходить ему приятно.А шуму-то наделал, знаешь как?Ночной колпак (ты слышал, вероятно)Из хлопка он напялил перед сном,А утром снять не мог его обратно.Зато мастак он тешиться вином,В нем жажда день-деньской когтем скребется,Наверно, ты сочтешь его глупцом.К цветку пчела так рьяно не метнется,Как он, учуя Вакха, к питию,И жрет он так – уму не поддается;В утробу ненасытную своюСыр, яйца, рыбу, мясо вполовинуС травой кидает, взяв в пример свинью.Другой, что грязью так измазал спину,Не тоньше будет, пьянству отдал дань,Без хлеба жрет свою он мешанину.И он Толстяк степенный, важный, глянь,Он знает толк в вине и поросенкеИ ввек не пьет, коль не налито всклянь.На третьего взгляни, идет в сторонке:Столь жирный не уместится в гурьбе,В искусстве нашем он умелец тонкий.Стеккуто оный, ничего себе!Так пьет он в «Драгончино», что могу яЕдва ли описать, скажу тебе.Наклюкавшись, тотчас на боковую,Храп у него такой, такая вонь,Не выдержишь, ну право, ни в какую.Ещё всегда потеет, словно конь».

Капитоло IV

Всё на Стеккуто я смотрел, обжору,Когда мой вождь: «Коль не обгоним их,То к шапочному мы придем разбору».Я подождать просил его в тот миг,И просьбы так подействовали, к чуду,Что слышал он приказ в словах моих.Сказал он: «Я не против, жду покуда.Но чем скорей отпустишь ты меня,Тем больше я тебе обязан буду».«Коль тяжко промедленье, – молвил я, —То ты ничем не будешь мне обязан.О толстяке велась уж речь твоя».И после шедший сбоку им указан,Он великана мне напоминал,На муле ехал, весь как будто связан.Я с удивленьем на него взирал —Мессером Пьеро издали казался,Но Бельфраделло после в нем узнал.Спросил я: «Бартоло, ты б мне признался,Нелепо так скакать какой резон,Почто он к остальным не приравнялся?«Наверно, потому, что носит онСтоль длинные одежды, видно сразу:Не вместится в идущий легион;Иль потому, что сумка до отказа,Иль потому, что отроду лентяй,Иль потому, что у него проказа.По виду, важных дум в нем через край,Но ты не верь, на эту мнимость глядя,Он глупое созданье, так и знай.Он пьет как царь, всё время при параде,И пьют, пожалуй, элегантно стольЛишь в папской курии, не в нашем граде.И всё же так идти ему позволь,С ним не захочешь и водиться даже,Узнав, что он глупец и полный ноль.Вон видишь, тот, в грязи, как будто в саже,Разжирей, как болван на карнавал?Прославленный почтарь твой, дель Бантаджо.Таверна у него, но в ней развал:К исходу года осушит глоткамиЗапас тот, что на всех приберегал.И то же в «Обезьяне», «Фиге», «Яме»:Мальвазии невиданный расход,И также в «Кандиотто» временами.Когда пакет с письмом порой придет,Что ражими торговцами доставлен,Пьет с ними он за адресата счет.А вот смотри, шатается, подавлен,Чуть позади зигзагом правит шагТот, кто как истый пьяница прославлен —Стефано-маклер; сразу вдрызг мастакНапиться он, и во мгновенье ока;В пруду и рыбка не проворна так.И не иначе: как взойдет с востокаСветило дня, лучами озаривВесь мир наш и привольно, и широко,Так он уж пьет, расслаблен и ленив;Когда ж садится солнце, возле кружкиЛежит как хлам, не мертв, но и не жив.Вон трое в предвкушении пирушкиБегут за ним». – «Отколь? – «Из Погребка!Как свиньи, что кидаются к кормушке.Родные братья, не узнать пока!Один что сойка, что сороки двое,И пьют как их отец, наверняка.Когда за стол они садятся трое,Учтивее не встретишь ты людей,И дивно красноречие такое.Матвей Стьяттезе – тот, кто всех худей,Покажется, что с виду он усталый,Но это всё обман, уразумей;Тот, кто из ямы вылезает, вялый,Соломинкой не сдержан никакой —Толстяк мессер Паголь, питух бывалый.И каждый мучим жаждою такой,Что осушили б всё, как супостаты,На засуху обрекши мир земной.А третий с ними – грамотей завзятый,Он в теологии на высоте,Стал доктором, ведь помогли ребята.В мученьях обретал познанья те,Спасителю тем самым подражая,Который «Жажду!» молвил на кресте;Нам сердце будто надвое взрывая,Порой он проповедует, своимТяжелым шагом через боль ступая.Он ест и пьет подобно тем двоим,В его цитатах Августин БлаженныйЦветет, как и Святой Иероним.Знаток латинян, греков совершенный,Он ведает, как ширится внутриТелячий жир, как пить вино, отменно.Бригадка, хоть вспотела, посмотри,Свои изрядно глотки просушила,Спасет литровка лишь, а то и три.Все вялые идут, угасла сила,Но знают, что лекарство обретутИ из горла загасят бед горнило.Пускай же с Божьей милостью идут».

Капитоло V

Как зоркий ястреб на охоте птичьейБросает с неба взор на резвых псов,Что кинулись за сбитой им добычей,Так вождь на них смотрел и был готовПроцессию нагнать, откинув бремяВсех объяснений и докучных слов.Сказал он: «Друг, летит нещадно время.Глоток едва ли тот урвет себе,Кто не примчится во время со всеми.Коль каждого решусь назвать в гурьбе,То стану я болтать как балаболка,И дня не хватит, я скажу тебе.Вон вижу: сер Настаджо, волей долгаТебе его успею показать,Но как назло он ходит слишком долго.Эй, сер Настаджо, времени не трать!»Услышав, тот приблизился со смехомИ к Бартоло: «Что хочешь ты сказать?»«Ах, сер Настаджо, ты своим неспехомУбьешь меня, поведай кой-о-ком».И увенчалась просьба та успехом.Сдержал я нетерпение с трудомИ молвил: «Сер Настаджо, я тут новыйИ мало с кем в толпе еще знаком».И тот в ответ: «Отрады, право слово,Нет большей для души моей простой,Чем счастье удовольствовать другого.Как вышел за предел я городской,Так рассчитал дорожки все прямыеИ здесь могу беседовать с тобой».Пока он рек, увидел впереди яДве башни, кои двигались; теперьЯ понял, что не знаю, кто такие.И, обернувшись: «О, удостоверь, —Вождя я вопросил в недоуменьи, —То человек идет иль некий зверь?»И вождь на это: «Брось свое сомненье,Хотя и рослы свыше всяких мер,Всё ни к чему здесь будет опасенье.Тот, кто рябой, зовется Уливьер,Другой же Аполлон твой Бальдовино;Разнятся ростом, пьют же всем в пример».Когда второй приблизился детина,Мой вождь ему: «О милый Аполлон,Остановись, помедлить есть причина!Моей перечить просьбе не резон!»Тот нам промямлил что-то заикаясь,Не разобрали то ни я, ни он.Пока смотрел на них я, развлекаясь,Обильно харкнул первый баламут,Так звучно, что доселе слышу, каюсь.И вождь мой: «Видишь, сколь скопилось тутВеликой жажды; какова ж блевота,Когда они сполна в себя зальют!Не пустяки, а памятное что-то,Смеяться чтоб над ними иль болтать,Не трать же времени». Но мне охота,Читатель, об одном тебе сказать,И не дивись, мала моя отвага,И, верно, было б лучше промолчать.Как встарь, когда сошла на землю влагаПлевком громадным на эмаль песка,С водою жар сопрягся, и на благоВерховной силой, шедшей свысока,Лягушка зародилась в той водице,Так вот теперь явилась из плевка.К нам обернулся Уливьер и сицеПромолвил: «Мне б нутро ополоснуть,Чтоб булькало слышнее». «Ох, тупица!»Две тени те, помедлив с нами чуть,Возобновили шаг свой великаний,Исчезнув с глаз как молнье не блеснуть.Тут вождь мой указал мне взмахом дланиДругого, что был в кляксах от чернил.«Нотариус, – спросил я, – друг писаний?»«Нотариус, – Настаджо подтвердил, —А что он, коль исправно подкрепится,Не будет пьян, я б споры не водил.Нотариальный акт им сотворится,Какому Киприан иль Россо рад,Хоть смыслом здравым там не пахнет, мнится».Позвав, расцеловав его двукрат,Промолвил вождь: «О сер мой Доменико,Как мыши – сыр, так ты мне дорог, брат.Держать тебя не стану, поеликуИдти поспешней жаждешь и быстрей,А этой речью сбит ты с панталыку».И, не ответив, удалился сей.Вот пятеро как воедино слиты,Один известен «тихостью» речей.Как свиньи, кои с пастбища к корытуБегут, чтоб мешку жадно похлебать,Так те спешили к цели деловито.Как только к нам приблизились все пять,Один промолвил: «Бог да будет с вами!»Вождь крепко поспешил его обнять.Уж прочие подобными словамиХотели нас приветствовать, но тотОпередил всех красными речами.И сер мне, от смешка прикрывши рот,Шепнул на ухо: «Это Строццо смелый,Болтал еще в утробе, словоплет.Скорее скажет «голова без тела»,Где б надо «срубленная голова»,И спорить с ним – бессмысленное дело.Обычно вздорны все его слова,А выпьет – складно вяжет он глаголы,Признаюсь, что молва о том права.Глядишь-глядишь, русло благой Терцоллы,Пока он будет пить и говорить,Иссохнет, как в июле суходолы.А тот, кто мчится обок во всю прыть,Не скажешь: «выпьет», скажешь: «в миг единыйВсё залпом поспешит в нутро залить»,Среди гуляк он прозван Белландино;Вот Читто, Торнаквинчи и ПаккинИдут навстречу бравому Джунтино.Закал у всей компании один:Вдрызг вечно пьяны, только заявляют,Что знают средство ото всех кручин.Между собою споры затевают,Но вот судья, что примиряет всех,Хоть и не в меру горячи бывают.И мне не удивителен твой смех», —Так вождь мне. После ж: «Ну пора, до встречи!»Оратор молвил и пустился в спех.И я, и вождь, как бы лишившись речи,Держали нить беседы что есть сил,Как будто были там, где недалечеСвергает воды величавый Нил.

Капитоло VI

Как колокол, коль бить в него устанут,Еще звенит, гуденье ж таково,Что звук окрест на много миль растянут,Вот так и Строццо уши до тогоНам оглушил своею речью странной,Что слышать не могли мы ничего.Когда очнулись, были как болваны,И видим: двое, жаждая, спешат,Слуга за ними, как один, все пьяны.И вождь: «Столь предан не был и АхатЭнею, как Беторию АнтонуСей Пекорачча, и слуга, и хват.Так пес за зайцем не бежит по склону,Как на охоте за дичиной он,И угождает кушаньем патрону.Слугой доволен названный Антон,Роняет слюнки, ждет и не дождется,А как он ест, и молвить не резон.Когда Фортуна тылом обернется,И Пекорачча неугоден вдруг,Бедняга дуралеем остается.А о питье их не скажу я, друг,Считай, что вдвое больше жрут, и впоруДивиться их обжорству всем вокруг.И вот их родич, только разговоруО нем не стоит время уделять,Не мог ты не признать сего обжору!В искусстве нашем браво, так сказать,Труда, науки долгою стезеюСумел он совершенство достигать.Еще, наверно, диспут вел с тобоюО Бельфраделло Бартоло, а онСтал доктором поутру за едою.Аньол Бандини: столь пригож, учен!Хоть жирный, а в проворстве искушенный,Идут с ним Пекорачча и Антон.«А кто за ними, думами стесненный,Поведай мне, – я у вождя спросил, —С лицом багровым, потом орошенный?»Вожатый мне на это возразил:«Не думай, что багровый он, себе быОшибку я сегодня не простил.Как для овечки травка вместо хлеба,Так мой Арриго пьет; лицо, гляди,Горит в вине божественном, как небо».«А кто это немного позади,По виду он точь-в-точь тупая кляча,Глазища совьи, челюсть впереди?»«Да то от моны Бетты, твой ди Баччо,Коль за столом узришь, каков гурман,Сужденье поменяешь, не иначе.Он в паразитстве преотменно рьян,Слывет матерым, истым оглоедом,И в лазарете б жрал он, был бы зван.В питийстве долог счет его победам,Такого б каждый опознать сумел…Но не обижу я того, кто следом:То в незакатной славе Боттичелл,То жадный, ненасытный Боттичелли,Пред ним и муха будет не у дел.Забуду ль болтовню его ужели!Коль на пирушку кто-то позовет,Глухим не остается пустомеля:Чуток он только приоткроет рот,Не как во сне, а ловит что попало,Обратно с полной бочкою идет.И для него стыда как не бывало,Жалеет лишь: мол, шея коротка,Ему бы как у аиста пристала.Он сытым не бывал навернякаИ с новыми гостями остается,Проглоченное раструсив слегка.Утроба же вместительней колодца,Ты б видел! Груз не вынесет такойИ судно, что на запад понесется.Но всё о нем; скажу о паре той,Что вон идет ко сбору винограда,Глянь: доблестью одарена с лихвой!Вино им как проклятье и досада,Один из ненасытных тех томимТоской о том, что не пришла награда.Не смотрят прежде чем упиться в дым,А лучше б на вино смотреть повесам;Приятель то, Ридольфо Лотти с ним.Приятель наш слывет прямым балбесом,Под самый вакханалии финалПрибавил двадцать восемь фунтов весом!И что за диво, коли не снискалНаграды он? Стыжусь за проволочку,Что он не венчан, словно в карнавал.Другому же в одну приснилось ночку(Под утро снится правда лишь одна),Что, мол, не каплю вылили, а бочку.Коль ярые враги они вина,То и вино им тоже ворог ярый,Чей горний пыл бьет в голову сполна.Инжир, черешня – для гонимой пары,Всё, что не даст отменного питья,И каждый млад, вино ж – напиток старый».К благому серу обернулся я:«Скажи еще про пару мне другую,Что рядом села», – речь была моя.И вождь на это: «Уж толпа вплотную.Без пояса, то Пиппо Джуньи мой,Он медлит, удаль потеряв былую.А Пандольфино с ним идет четой,В игре нелегкой лук он распрямляет,Спускаясь к дяде, что в питье герой.Он фунт вина отнюдь не презираетИ в вакховых сраженьях верховод,С достоинством ту должность исполняет.Их жажда – не огонь, что сено жжет,Не ложный пыл Бертольда, а природныйВеликий жар, что силой всё возьмет.Тот Пиппо истребитель превосходныйВина: так им зальется удальски,Что из башки выходит жар свободно;И оттого в поту его виски».

Капитоло VII

Уж подходило солнце понемногуК черте полудня, поглощая тень,Как будто близилось к возку и рогу.Народу прибывало: всем не лень!Не столь густы муравы полевые,Сколь толпище, что шло к Мосту в тот день.Там были кривоногие, хромые,Кто косоглазый, кто паршой порос,Припадочные, хилые, блажные;Одни, как херувимы, цвета роз,Другие грыжу подвязали туго;Вот веки рваны, вот приплюснут нос;Пятнадцать или двадцать из их кругаСтаканы в охладителях несли,Шли вместе, натыкаясь друг на друга.Я также видел: перед нами шлиИ те, что давят виноград удало.Что было дальше, каждый мне внемли.Один с другим судачили, но мало:Как будто море, где за валом вал,Бурлящая толпа их оттесняла.Когда мы подошли, их вождь узналИ подмигнул, тая в устах усмешку;«Да здравствует бригада! – им сказал. —Как хорошо вверху быть и в потешку,Пред сбором винограда, пить вино,Глотая залпом или вперемешку!»Один ему: «Поешь ты мудрено».Он говорил с трудом, слова глотая,И после как отрезал: «Хватит, но!»Обнять затем пытался краснобаяИ прянул, но отброшен был волнойИ обнял тех, кто рядом шел, у края.Так пес, плывущий чрез поток речной,Против теченья метит, но впустую,Несется вниз, влекомый быстриной.«О сер, мне назови его, прошу я,Чтоб не стоял я точно дурачок».Так я, и вождь измолвил речь такую:То Люпичин Тедальди, мой дружок,Ему я подмигнул, узрев при этомУкропа на главе его пучок;Багровый лик, глаза искрятся светом,И на ногах стоит нетвердо он,Но слушай, что он делал этим летом.В жару, когда цикадный слышен звон,С бригадой вместе (за столом сидели!)Им был потоп нещадный учинен.Все выплыть со стаканами сумели,Лишь о своем стакане он грустилИ вышел налегке, без груза в теле.Прискорбно прерван пир застольный был,И сделалось причиной общей муки,Что кто-то громко ветры испустил.Под бульканье воды, под злые звукиВоздвиглась буря; словно решетоСтаканы стали, не возьмешь и в руки.Поднялся Люпичино и на тоСоседу сбоку молвил в раздраженьи:«С тобою впредь не сядет уж никто.Свершил бы ты такое прегрешеньеПри древних предках, какова тогдаБыла б расплата за твое смерденье?»И тот ему: «И поделом беда:Фасоли на обеде съели груды.Вестимо, вздулось (ни к чему вражда!),А жажду не залить из той посуды».Тут Бенедетто слово взял, пия:«Отец – вино (он молвил), и не чудо,Что дети мы его, одна семья,И значит, нам не след пылать враждою.С тобой поспорю, Леонардо, я:В вино коль погрузишься с головою,То и наружу ты вино прольешь,А жажду погашают и водою».Так он сказал, и пыл угаснул сплошь,Все утешали Люпичино следом:«Ты, Бенедетто, – молвили, – хорош».Антею он (тот был его соседом):«Ты пей из рук моих, я из твоих,Ведь без вина и добрый лад неведом».Так вскоре воцарился мир у них,И знай, что с Геркулесом-ЛюпичиноАнтей на пару выпил в тот же миг.Как ястреб, нападая на дичину,Царапает глаза, ее слепит,Таков был Бенедетто-молодчина.Мгновенно пробудился аппетит,Не нужно ни укропа, ни фасоли,Лягушек, крабов всяк вкусить спешит.– О них не стану говорить я боле».Сер «с Богом!» их напутствовал засим,И те пошли так быстро, как дотоле.И тут я повелел зрачкам своим,Чтоб «лучника» другого созерцали;Растрогался мой вождь тотчас пред ним,Обнять пытался в жарких чувств накалеЦедителя того, не преуспел:Им животы обоим помешали.Три раза он обнять его хотел,Три раза простирал к нему он длани,Три раза только тронуть грудь сумел.И молвил: «Как толкуют горожанеИз окон, на углах между собой,Поговорим о том вот, кто в сутане.То стийский пастырь, милый, дорогой!Из Казентино вышел он, конечно,Чтобы вина залить в себя с лихвой».«Ты прав отчасти, – отвечал нам встречный, —Иду я в баню, чтобы наверстатьТу жажду, что утратил бессердечно.Хоть за двоих привык я выпивать,Но (прежде не было) во мне застряло,Едва глотков я сделал двадцать пять.Я принял в Казентино средств немало,Но снова возвратился диабет,И тысяча лекарств не помогала.Затем-то и спешу другим вослед,Чтоб лихорадку обрести в итоге,И жаждою да буду я согрет!И всё ж не вышло – я теперь убогий,Земная жизнь, твои постылы дни».И сер: «На половине ты дороги;То, что утратил, Бог тебе верни!»

Капитоло VIII

Как с молоком, уже прокисшим, кадкаКолеблется, трясется так и сяк,Когда ее несут походкой шаткой,Так у попа, что шел вперекосяк,Потряхивались полушарья зада,То высоко, то низко, бряк да бряк.Как юноша стакан несет с бравадой,В вино свой цепкий ноготь погрузив,Загнувши перст, дабы держать как надо,Так пастырь хлопал пузом, ниспустивСвои кальсоны, обнажив колени,Искал он жажду, шаг укоротив.Мы взоры подвели без промедленийЕму за спину, видим: тяжкий потНа ж… проступил, как у оленя.Но что в своей кошелке он несет?Сардельки вижу, сыра круг, колбаски,Селедка также посередке прет,Анчоуса четыре в общей связкеИ всё, что приготовил он в поту:Ни описать пером, ни молвить в сказке!Так пастырь гордо шел сквозь тесноту,Танцуя задом, что звенел трубою,Со смрадом, что снести невмоготу.А следом – некто с рожею рябою,Жрун, у кого во рту веретено,Пред ним себя сочтешь ты пустельгою.«Бот поп Арлотто, всуе же грешноТо имя поминать, ведь всякий знает(Он мокрый, как ведро!), не мудрено.На Таинстве колен не преклоняет,Коль в чаше хилое вино на вкус,Ведь Бог в таком, он мнит, не пребывает.Как встарь против природы ИисусСвященным чудом задержал светило,Так с другом он, приняв изрядный груз,Вдруг ночь остановил, что тьму сгустила(Ты б только видел!), новый день смешавСо следующей ночью. Вот так сила!На первый день они открыли шкаф,Сочтя его окном, затем в постелиЛегли опять, лишь темень увидав.Господь изволил, дабы не храпели,И дома показал им свет дневной,А то б валялись как без духа в теле.На третий день воскресли, на второйБудил их свет, однако же напрасно,На третий день умчался сон хмельной».Так этот пастырь проходил прекрасныйМеж теми, о которых говорим.Тут на другого взведши очи ясны,Спросил я: «Сер Жирняк, а кто засимС шестью или семью идет в компашке,Что, словно стражи, неразлучны с ним?Расставил ноги (странные замашки!),Сер Пузо, почему идет он так,Как мальчик, у кого в штанах какашки?

На этом поэма обрывается.

Амбра

I

Умчалось прочь благое время года,Созревшие плоды сорвали с веток,И лес, лишенный лиственного свода,Уж не густой, стоял, угрюм и редок,Была не по охотникам погода:Ни троп не видно, ни звериных меток;Не бегал зверь, а под листвой сопрелойСкрывался в тайных логовах умело.

II

Лавр красовался среди сухостояИ куст Киприды в аромате нежном;Под белой шапкой проступала хвоя,Сгибались ветви под покровом снежным;Рос кипарис, пичуг ветвями кроя,И ветер бил по соснам безмятежным;Руки и можжевельник не уколет,Коль кто-нибудь сорвать его изволит.

III

Олива гордо высится у склона,Под ветром то бела, то зеленеет.К деревьям тем природа благосклонна,Но к остальным любовь ее скудеет.Уж пилигримы-птицы утомленноЛетят за море, где весною веет,Их провожают взглядом нереиды,Тритоны и различных чудищ виды.

IV

Господству мрака землю обрекая,Спустилась Ночь, коротких дней темница,И, ореолом пламенным сверкая,Уже повозка звездная лучится;Из Океана дышло поднимая,Свет разлила златая колесница,И хладный Орион с просторов небаМечом грозящим изгоняет Феба.

V

Сопровождают колесницу Бденья,И Стражи, и проворные Заботы,И Сон (хоть те могучи, без сомненья,С докучными он быстро сводит счеты);За ними поспешают Сновиденья,Морочат нас их ложные щедроты:Здоровье в них воображает хворый,А бедный – праздник и богатства горы.

VI

Несчастен тот, кто ночью сна не знаетИ наступленья дня желает страстно,Кого желанье шпорой понукает,Суля грядущий день, терзает властно;И даже если вежды он смыкает,От горьких дум всё страждет ежечасно,То спит, то нет и, временем обманут,Мнит: час ночной в столетие растянут.

VII

Несчастен тот, кто ночь в открытом мореВстречает средь бушующего лона,И судно курс теряет с ветром в споре,И волны бьют, грохочут исступленно,С обетами взывает он к Авроре,Моля покинуть старого Тифона,Мгновения считает безутешноИ тихий шаг клянет Ночи неспешной.

VIII

Куда приятней радостным влюбленнымЗимой холодной ночи проводить:Ночь кажется им мигом просветленным,А хмурый день всё медлит уходить!Уж птицы этим временем студенымУспели оперение сменить,И каждая заботится о месте.Но как их петь мне, не скажу по чести.

IX

Вот журавли курлычут в небе сером,Красивым клином на ночлег спешат,Последние пред вожака примеромВытягивают шею, мельтешат;Рассаживаются таким манером:Те спят в полях, а те дозор вершат,Покрыли птицы долы и озера,А скольких видов – сосчитать не скоро.

X

Орел парящий, над прудом летая,Грозя пичугам трепетным, кружится.Взметнулись птицы, гомон нагнетая,Но камнем хищник злой на них стремится;Ту, что отбилась от пернатой стаи,Когтями рвет Юпитерова птица,Беспечной был удел ее неведом:Юпитер, мнила, мчит за Ганимедом.

XI

Повеялся Зефир на Кипр далекий,Где с Флорой в травах водит хороводы,А здесь Борей и Аквилон жестокийОдели небо в темень непогоды;И скованные крепким льдом потокиВ томлении свои сдержали воды,В них рыбы, под покровом серебристым,Подобны мошкам в янтаре лучистом.

XII

Гора, что Кавра супротив порывамОтринула цветочный свой покров,Казалась великаном горделивым,Увенчанным короной облаков;По раменам, белеющим с отливом,И по груди, где в гущине клоковСтелилась борода, был лед хрустальный,А очи, нос – ручей, от стуж кристальный.

XIII

Высокие виски главы пространнойГирляндой облаков овеял Нот;Борей, устав от гонки непрестанной,На белой круче прикорнул и ждет;А Нот на крыльях, влажный, окаянный,Гнал облака как белорунный скот;Вплоть до Морелло, легкий иль тяжелый,Грозит он затопить, заснежить долы.

XIV

Покинул эфиопов Австр летучийИ жажду утолил в Тирренском море,Впитал, как губка, влагу через тучи;И все равнины он обрек на горе:Поднялись реки грозно и могучеОт таянья снегов, и на простореРазлились разом, друг на друга грянув,Из древних русел на свободу прянув.

XV

Так отчий Океан они встречали,Виски свои увив морской капустой;Им праздным гулом скалы отвечали;И было чрево взбухшее не пусто:Тот гнев, что много дней назад зачали,На побережья выплеснули густоИ, пенясь, вражьи рушили плотины,Не почитая свой предел старинный.

XVI

Не долгою стезей, для них привычной,Не как змея, а бурною лавинойОни стремились, ширясь безгранично,В отцово лоно, слившись воедино.Итак, дорогой новой, необычнойБежали реки и волной бесчиннойДруг с другом разговоры заводили,Искали устья и не находили.

XVII

Когда же вновь, раздувшимся, беспутным,Им приходилось сжаться между гор,Бег замедляли и в бурленье мутномС землей мешали ярых волн напор.В ущелье было тесно рекам смутным,Из скальных глыб там ширился затор,И волны бились об него с размаху;Смотрел пастух и предавался страху.

XVIII

Как твердь земли дрожит и тяжко дышитВнутри пустого, высохшего чреваИ шумно пламенем и дымом пышетИз узкого разверзшегося зева,И ближняя Вольтерра в страхе слышитТот жуткий треск прорвавшегося гнева,Дождей озера вспененные просятИ выше дым от вод своих возносят, —

XIX

Так эти хляби, яростны, жестоки,Брега, им супротивные, глотали,Но до краев свершив разлив широкий,Себя как будто вдоволь напиталиИ прянули назад, сошли потоки,А горы вместо берегов им стали;Под буреломом поднялись озераИ склоны гор опустошили скоро.

XX

Крестьяне, видя, что дела их плохи,На хлевах отпирают все засовы,Хватают люльки, в коих плачут крохи,Постарше дети вслед бежать готовы;Спасают шерсть и лён в переполохе,А ветхий скарб уносит вал суровый,Плывут быки, барахтаются свиньи,А овцы тонут в гибельной пучине.

XXI

И, обездоленный, на крыше кто-тоГлядит, как все труды и достояньеВмиг исчезают средь водоворота,Но, не теряя самообладанья,Молчит он, не ведет потерям счета,Спасенью рад и позабыл страданья,От остальных напастей он не стонет,Мысль о спасенье все другие гонит.

XXII

А рыбам настоящее раздольеРезвиться, проплывая по лугам,Их древней жажды увлекает воляДивиться небывалым берегамИ разоренью посредине поля,Руинам зданий, где и тут и тамИм как преграда стены под водою, —Все видят, и беда им не бедою.

XXIII

Так и Омброне, страстью распаленный,Замкнул в объятьях Амбру, островок;Пленился Амброй Лавр во время оно,Ревнивый же соперник изнемог.Была к дриаде Амбре благосклоннаДелосская богиня, но не впрокПришлись той быстрота ее и меткость,Хоть дивна и скромна была на редкость.

XXIV

В минувшие года в дриаду этуВлюбился Лавр, пастух с окрестных взгорий,Невинный, он любви поддался свету,И пламя в грудь ему проникло вскоре.Однажды, обнаженная, по летуВошла в Омброне нимфа на просторе;Сын Апеннин, он был надменен нравомПод стать ста братьям-рекам величавым.

XXV

Она и погрузиться не успелаВ прохладу вод, отрадных в летний зной,Как вдруг, пленясь красой нагого тела,Из грота вышел гордый бог речной,И страсть в нем, обнаженном, закипела,Он рог кривой держал в руке десной,Чтоб Фебовы лучи главы не грели,На нем венок из бука был и ели.

XXVI

Вот он подкрался в зарослях, безмолвный,Туда, где быть дриаде довелось.Не слышала она – ласкались волны,И о любви шептал ей тихий плес.Цель так близка, что бог, желанья полный,Мнил ухватить за прядь златых волосИ сжать в объятьях нимфу дорогую,Сам обнаженный, красоту нагую.

XXVII

Как если праздный рыболов ошибкойС ячейкой редкой ставит сети в струях,В них угодив, всё ж ускользает рыбка,И – прочь, теперь минуя за версту их, —Так и она, лишь бог на глади зыбкойОткрылся ей, с рогами и в чешуях,Метнулась, но не медлил тот ни малость,И прядь волос в руке его осталась.

XXVIII

Босая и нагая, вся в испуге,Она в пучину прыгнула ретиво,Оставив платье, стрелы, лук упругий,Презрев и терн, и крутизну обрыва.А бог стоял, страдая, как в недуге,Сжав кулаки, и ввысь воззрел гневливо.Он руку проклинал: мол, так жесток он,Коль вырвал у нее златистый локон!

XXIX

И сетовал он горько: «О десница,Скора была ты вырвать эту прядь,А тело, в коем вся услада, мнится,Увы, была не в силах ты поймать!»От промаха досадного крушитсяИ веря в то, что сможет обладатьТем, что утратил, он кричит, взывая:«О нимфа, я – река – томлюсь, пылая!

XXX

Ты глубину моей пучины хладнойЖеланием слепым смогла возжечь,Почто же, как с волной моей отрадной,Со мною не желаешь ты возлечь?Ты любишь тень мою, пьешь влагу жадно,Посмеешь ли пещерой пренебречь?Тебе приятно всё мое, но толькоЯ, бог, сын Апеннин, не люб нисколько».

XXXI

При пенях сих, не поведя и бровью,Бежала нимфа, страх придал ей крылья.А быстрый бог, снедаемый любовью,За ней гонясь, удваивал усилья.И терн, и скалы обагряя кровью,Изранила стопы она о былья,А тот пылает, весь исходит по́том,Дивясь нагим беглянкиным красотам.

XXXII

Трепещет Амбра, робка и стыдлива,Быстрее ветра мчится по оврагам,Язвит ей ноги белые крапива,Но бегство всё ж она считает благом.И зрит Омброне: ведь быстра на дивоИ всё недостижимей с каждым шагом;Несется через луг в такой уж дали,Что все надежды разом пропадали.

XXXIII

Когда по скалам острым и жестокимМежду камнями нимфа пробиралась,Бег задержала, и огнем высокимНадежда в сердце бога загоралась.Несчастный, перед долом он широкимОстановился, ощутив усталость,Не мог бежать равнинным тем простором,Преследовал мечтой ее и взором.

XXXIV

Что делать богу? Девы лучезарнойНе суждено настичь ему в погоне.Чем недоступней плод любви коварной,Тем крепче сердце связано в полоне.Но вот пред нимфой встал могучий Арно,С которым волны сочетал Омброне,Сливаясь с ним; себя он утешает,Угасшие надежды воскрешает.

XXXV

И восклицает: «Чрез простор огромный,Цвет рек тосканских, Арно, ты бежишь,Я ж по горам и по дубраве темнойГонюсь за нимфой, что быстра, как стриж.Она мне травит сердце страстью томной,Ко мне не зная жалости, верни жТы мне ее, нет у меня надежды,И бегу резвой положи рубеж ты.

XXXVI

Омброне я, моим прозрачным водамРадушно здесь приют даруешь тыВ своих глубинах, и степенным ходом,Надменный, презираешь ты мосты,Вот прядь в руке – лишь тем владею плодомМоих погонь и страстной маеты,Северный знак; надеюсь на тебя лишь,Что мне поможешь, боль мою умалишь».

XXXVII

Проникшись состраданием к Омброне,Внял брату Арно и не только внял,А вздулся весь и, став сродни препонеПрекрасной Амбре, хлябь свою поднял.И дева содрогнулась в новом стоне,Страх в грудь проник, ей душу наполнял.Омброне – сзади, впереди – пучина.Что делать? Б сердце холод и кручина.

XXXVIII

Как если лань бежит от гончей сворыИ жадно дышит: близко выжлецы,Вдруг впереди опасность видят взоры —Тенета, что расставили ловцы,Трепещет, свой исход предвидит скорыйИ мечется в лесу во все концы,Собак боится и сетей не менее,Растерянная вся, кричит в смятении, —

XXXIX

Такая участь выпала дриаде:Со всех сторон обложена она,Растерянная, бога видит сзади,А впереди – пучина как стена.И воззвала с отчаяньем во взгляде:«Богиня, коей я посвященаОтцом своим и матушкою старой,О чистая, мне избавленье даруй.

XL

Прекрасная Диана, ты от векаСебя желаньем низким не пятнала,Воззри на нимфу под твоей опекой,Меж двух богов, врагов своих, я встала!Прошу лишь, чтоб мне смерть закрыла веки,Я к Лавру чистую любовь познала,К нему несите, ветры, глас мой слабый,Коль он услышит, краше смерть была бы!»

XLI

Уста еще домолвить не успели,Как дымом вся окутана была,Вот белые стопы отяжелели,И камнем в твердь земли она вросла.Всё изменилось в превращенном теле,Но можно видеть: мертвая скалаВсё ж сохранила девы очертаньяКак вечное о ней напоминанье.

XLII

Омброне, долгим бегом утомленный,К желанной цели мчался напрямик,Надеждой, новым пылом окрыленный,Обнять ее рассчитывал в тот миг.Но вдруг остановился бог влюбленный,Пред ним утес неведомый возник,И видя, что мечты его напрасны,Он стал дивиться, скорбный и безгласный.

XLIII

Как лань или иная тварь лесная,Вдруг остановится перед оградой,В смятении спасения не чая,Боится прыгать, хоть и прыгнуть надо,А гончих между тем всё ближе стая;Терзается и мукой, и досадой,И так как не под силу прыгнуть робкой,Глядит, куда бежать, какою тропкой, —

XLIV

Так быстрый бог речной остановился,Смотрел на камень, полон состраданья,И в камне том очам его явилсяПрекрасный образ юного созданья.Так в жалость пыл любовный претворился;Слезами омывая изваянье,Промолвил он: «О Амбра, стан твой стройныйВек будет омывать мой ток спокойный.

XLV

В терзаньях не поверю я нимало,Что состраданье мог бы вызвать яВ красавице, что от меня бежала.Но к Амбре, что навеки не моя,Мне сердце болью состраданье сжало.И всё же горше мука бытия,Что, словно бремя, надо мной нависла,В бессмертной жизни нет отныне смысла.

XLVI

Из стольких нимф на склонах гор окрестных,У коих бы не встретил я отказ,Избрал я ту, что краше их, прелестных,И к ней одной я воспылал тотчас.Поймал лишь прядь волос ее чудесных,По свежим водам за беглянкой мчась,Не удержал – была она проворней,Осталась кровь священная на терне.

XLVII

И вот она – утес немой прибрежный,Чему виною этот пыл жестокий.Не знаю, как смогу я, безутешный,Жить без нее, и думаю о роке —Таков теперь удел мой неизбежный:Бессмертный бог, я мучусь, одинокий,А если есть предел моей юдоли,Он станет завершеньем вечной боли.

XLVIII

Познал я, как влюбленным наслажденьяС возлюбленными можно испытать —Чем больше любишь, больше в них презренья!Борей, прудов ты сковываешь гладь,Скуй твердым льдом и вод моих теченье,Чтоб, камнем став, я нимфе был под стать,И чтоб лучами яркими светилоМой панцирь ледяной не растопило».

Карнавальные песни

I. Песня торговцев конфортинками

Попробуйте, о донны, конфортинку,Мы вам готовим сладкую начинку.Как делать их, учить не нужно нас,Лишь времени истратите запас,Кто ж тратит время попусту, подчасХудую за собой волочит крынку.Резвитесь и когда настанут «дни»,Не бойтесь срама или пачкотни:Соседи помогают искони,Проси «соседа», не тяня волынку.Мальчишки в том искусстве хороши;Готовим конфортинки от души,Не жди задаром, веселись, спешиИ не жалей, любезные, кваттринку.Рискнем в «бассетту»: вот колода карт,Ждем ставок, пусть не гаснет в вас азарт,Мечите смело, улыбнется фарт,И смело приступайте к поединку.Кричи «без человека», «под» иль «над»,Пускай трясешься с головы до пят,А выйдет, так увидишь результатПод визг такой, как будто режут свинку.Кто ляжет «под», не сдержит гнева вспышку,Гримасою напомнит он мартышку,Глаза закатит, вздует губы лишку,Захныкает, впадет в тоску-кручинку.Кто победит, от счастья скачет тот,Остротой колет, всем насмешки шлет;Фортуне ж верит только идиот:Сейчас – триумф, а завтра гни-ка спинку.Игра «бассетта» – скорая зело,Рубись хоть стоя, как на ум пришло,Коль проиграешь, то недолго «зло»,В охотку ж тем, кто слаб на перединку.Игра есть распроклятая – «Поток»;Коль хочешь выйти чистеньким, дружок,Разумно делай ставки, думай впрок,Крестьянам даже это не в новинку.Кто в той игре поставит всё на кон,«Поток» случится – застенает он,Как раненый, и будет заклейменБеттини Сфорцой, падким на язвинку.«Тащи» – игра дурна, «щипок» же част,А «прямо» счастья никому не даст;Успешен тот, кто ловок и глазаст,Иль кто флорины копит под сурдинку.Коль с нами соизволите сыграть,Поставим на кон мы всю нашу кладь;Не пожалеем, проиграв, отдатьИ короб, а не только конфортинку.

II. Песня умащений

Валенсийцы удалые,Кавалеры хоть куда,Мы приехали сюда,Флорентинки молодые.В наших землях много дам,Что изящны и красивы,Но они не ровня вам,Ликом всех их превзошли вы,В вас краса и стать на диво,Вы с любовью сроднены;Ну а коль не влюблены,Не для вас дары такие.Что за чудо вам даем,Сей сосудец благовоний!Если скажут, дескать, врем,Мы товар покажем донне,Вот, смотрите, на ладони.Запылает кончик вдруг,Только поплывут вокругАроматы неземные.Здесь же масло, наш товар,Запах крепок, тонок, сладок,Одурманит силой чарОт макушки и до пяток,В нем священен и остаток,Что с кувшина, как из уст,Каплет медленно, столь густ,Значит, силы в нем большие.Масло, верьте на сей счет,Вмиг от хворостей избавит,К вам милого привлечетИ тотчас колом поставитТо, что радость вам доставит,Коль сильнее натереть;Будут вам и днесь и впредьНаслаждения благие.Вот и мыльце, просто клад,Столько пены, что радолье:Будет лучше результат,Коль возьмете вы поболе.Не супружнее кольцо лиТак стесняет нынче вас?Вы намыльтесь, в добрый час,И спадет – ведь не впервые!Не побрезгуйте добром.Донны, всё для вашей страсти,Ну, на пробу изберемУдивительные мастиИз далеких стран, на счастье,Есть и мирра, есть бензой,Коли мил товар такой,Испытайте, дорогие.

III. Песня вафельщиков

Мы юны, и покажем каждой донне,Как делать несравненные чьялдони.В задымленную лавку завернемСим карнавальным распрекрасным днем;Мы жадны, но пред тем как есть начнем,Покажем, как готовятся чьялдони.Мы, донны, ищем всяческих забав,Нам всем по вкусу карнавальный нрав,А вот без вас любой из нас не здрав,Научим, да не будете в уроне.Воды в кастрюлю, и муки тудаНасыпьте, коли много – не беда,Чтоб тесто было словно та водаС жирком, что после варки макароньей.Мешайте – если ж будет вам в тугу,Тогда лишь правой, левой ни гу-гу,Затем туда подсыпьте сахарку,Притом мешайте крепче, неуклонней.Работая, вам должно знать закон:Чтоб тесто ваше не сбежало вон,Испробовать, на пальчик взяв, резон,Готово – суйте в форму на поддоне.И раскалите; форма коль нова,Ее промажьте не едва-едва,Но тесто лейте мало вы сперва,Захлопните затем без церемоний.Коль форма вам привычна и стара,Кладите вволю, будь рука щедра,Зато прибытка после – с полведраДля черпаков отменных, из Болоньи.Намазав тесто, форму – на очаг,Железные края сомкните так,Чтобы вращать ее и так и сяк,Чтоб раскалилась форма двусторонне.Выходит часто тесто из щелей,То не беда, вы жарьте веселей,Когда ж поймете: хватит, поскорейОткройте форму – вот вам и чьялдони.Коль выйдут мелки, будут таковы,И коли слишком жирны, то увы,Горяченькими вынимайте выИ на платок кладите их суконный.Возьмите в руку щетку иль скребокИ вычистите всякий уголок;Ведь форма словно щучий-то роток,Скребите, коль прилипнут к ней чьялдони.Коль с пылу с жару, значит, самый смак,И не отведать их нельзя никак,И если выйдут пухлыми – пустяк,Сверните их, и будут вам чьялдони.Себе и вам, о донны, их кладем,Но если слишком мало вам даем,Хватайте их болонским черпакомСмелее и не стойте как тихони.

IV. Песня садовников

Садовничье искусство назубокМы знаем, донны, вдоль и поперек.Коль вам сие занятье интересно,Покажем чин по чину всё мы честно;Тому, что не из хартии известно,Природа вас научит в должный срок.Для нужного берите результатаМладой побег, прямой, не суковатый,С корою мягкой, гладкой, непримятой,Его и прививайте, выйдет прок.Разрежьте черенок сей до середки,Затем, порядок соблюдая четкий,Его крепите с помощью обмотки,Но чтоб не треснул он, помилуй Бог.Как можно дальше вглубь его направим,Подвяжем доброй ивой и придавим,Кору с корою накрепко составим,Дабы внутри смешался с соком сок.Впихните без раскола аккуратноИ шкурку отделите деликатно,Росток вгоните, это так занятно,И под корой прижмите черенок.И проследите, чтобы связ был ладен,И так его оставьте, скажем, на день,Чтоб не был он расхристан иль раскладен,Не отвлекайтесь даже на чуток.Хотите, значит, прививать оливки,Чтоб дивной вышли яблоки наливки,И знать притом все тонкости прививки?Ну что же, вам преподадим урок.Есть способ, им удачно справим дело:Надрежьте чуть верхушку и умелоПо кругу шкурку удаляйте смело,И там как раз, где вылезет глазок.Глазок подрежьте и ножом водите,Где дырку заготовили, смотрите,Там шкурку вы немного распорите,Вгоняйте внутрь, прижав корой росток.С усердием работайте, со тщаньем,Ведь спешка враг всем добрым начинаньям,Чтоб вышло ладно, время чуть потянем,Покуда сок не подсладится в срок.Мы верим: вы освоили науку,В садовом деле набивайте руку,Весной и летом будет не в докуку,И персики стряхнете в кузовок.Хоть было древо дико, неприглядно,Но вы его привили благодатно,И вот оно изящно и нарядно.И даст плоды – заслуженный итог.Прививкой, донны, вы потешьте души,Лишь потеплее было б да посуше,Коль персики хотите или груши,Дадим вам всё без всяких проволок.

V. Песня о циветте

Подобного вы, донны, не знавали:Вот чудный зверь, циветтою прозвали.Из дальних стран сюда к нам завезен,Среди болот лишь обитает он,И каждый замараться принужден,Чьи руки хоть разок циветту брали.Бескостно мясо, лакомо оно,Но мясо – что! Нам лучшее дано.Два пальца зверю всунем мы в гузно,И мускусом пахнёт – не красота ли!Итак, скребочком, всё нам нипочем,Наружу мазь благую извлечем,Обмажьтесь, донны, слово мы даем:Сие вам не понравится едва ли.Зверок испустит жидкость, ну так что ж,Не сладок запах, как распознаешь,Но хоть и гадок он, зато хорош:Не брезгуйте, что чистыми не стали.Должны вы распознать благую суть,В нутро циветты прямо заглянуть,Кто перемажется, не обессудь,И не беда, коль платье замарали.А коли не прибегните к скребку,Хоть палец омочите в том соку,Затем понюхать дайте муженькуДля крепости ослабших гениталий.Опасно всё же злоупотреблять,Коль хочет отдохнуть дня три иль пять,Чтоб лишне муженька не донимать,Когда вы соус сладостный изъяли.Циветты сила, донны, вам с руки:Бьет в нос и прочищает всем мозги,Из тела боль изгонит напрямки,Поможет сразу, если захворали.Коль камни в почках, среди этих золСкорее наложите вы рассолТам, где болит, миг – и недуг прошел,Жар испарится так, что не видали.Поможет забеременеть к тому ж,Или… но хватит сказанного уж,Попробуйте бальзам для тел и душ,Узнаете, что мы вам не солгали.Не захотите – так не продадим,Чтоб лучше жить, потратьтесь перед сим,Ну, не упрямьтесь, вам вручить хотимФлакончик, что развеет все печали.

VI. Песня крестьянок

В карнавальной суматохеНу-ка, донны, кто неробок,Мы мужей сегодня по бок,Хоть без них дела и плохи.Из Арчетри мы, простые,Сельский труд наш благородный —Соберем плоды, какиеДарит край наш плодородный.Мы учтивы, доброхотныИ мужей легко обставим,Мы и вам плоды доставим —Все в соку и все неплохи.Огурцы, что с нашей грядки,Сочны, толстеньки и зрелы,Все пупырчаты и сладки,И полезны, право дело;Взяв двумя руками смело,Шкурку легкую снимите,В рот возьмите да сосите,Будут трапезы неплохи.Дыню срежем мы ко времени,Тыква наливная сладка,Бережем мы их для семени,Не напрасна ведь посадка.Красный язычок украдкой,Крылья, ножки мним драконом,Жаждущим и раздраженным;Бойтесь, но не будьте плохи.Вот бобы, глядите, сытны,С ними в грязь мы не ударим,Длинны, толсты, аппетитны;Мы для вас их ладно сварим,В общем, славно покухарим.Ты возьми их да откушивай,Да шелушку отшелушивай;Навострен – дела неплохи.Коль вкушают перед ужиномСладость поданного плода —Мним невежеством недюжинным:Переваривать – невзгода.Коль насыщена природа,То довольно: вы вначалеИли после б испытали.Коли так, не будьте плохи.Взяв пример, плодами симиВы проучивайте мужа,Мы-то вас одарим ими,Все мы молоды к тому же;Коли грубы с нами дюже,Мы найдем чего другого.Веселиться жаждем сноваВ карнавальной суматохе.

VII. Вакхическая песня

Юность, как сладка она,Миг – и канет беззаботно!Хочешь – так живи вольготно:Даль грядущего темна.Это Вакх и Ариадна,Пылки, радостны, взгляни,Наслажденья ловят жадно,Ибо быстротечны дни.Эти нимфы им сродниВеселятся беззаботно.Хочешь – так живи вольготно:Даль грядущего темна.Вот толпа сатиров страстных,Вожделея дев лесных,Караулит их, прекрасных,В гротах, в зарослях густых;Вакх свой пыл вселяет в них,Пляшут, скачут беззаботно.Хочешь – так живи вольготно:Даль грядущего темна.Рады нимфы очень скороИм поддаться на обман,Чужд пристанища АмораЛишь бесчувственный чурбан;Им удел блаженный дан,Льется песня беззаботно.Хочешь – так живи вольготно:Даль грядущего темна.Позади Силен тяжелыйЕле на осле трусит,Хоть и старый, а не квелый,Вечно весел, пьян и сыт,На ногах уж не стоит,Но смеется беззаботно.Хочешь – так живи вольготно:Даль грядущего темна.Царь Мидас плетется следом,Злато – всё, что тронет он:Богачу покой неведомИ отрады он лишен.Кто наживой упоен,Тот не пляшет беззаботно.Хочешь – так живи вольготно:Даль грядущего темна.Завтра опустеет нива —Времени не превозмочь,Стар и млад, ликуйте живо,Нынче день, а завтра ночь;Скуку мы прогоним прочь,Справим праздник беззаботно.Хочешь – так живи вольготно:Даль грядущего темна.Славьте, юноши и донны,Вакха и Амора днесь!Танцы, песни, лютни звоны!Наслаждайся, сердце, грезь!Места нет недугам здесь!Быть сему бесповоротно.Хочешь – так живи вольготно:Даль грядущего темна.

VIII. Песня семи планет

Мы семь планет и высоко парим,Мы в мире горний промысел творим.В нас благо всё, но в нас же и лишенье:Тех обделяем, этих одаряем;Зверь, человек, и камень, и растенье —Мы движем всё и всем повелеваем;Кто против нас, того мы сокрушаем,Кто верует, того мы наградим.Унылый, хилый, жалкий, нерадивый;Богатый, знатный, важный и дородный;Бесстрашный, лютый, быстрый и ретивый;Могущественный, мудрый, благородный,Витийствующий, лживый, сумасбродный —Всяк в нашей власти, нами предводим.Тобой, Венера, светлою и чистой,В сердцах любовь и вежество рождается,Кто тронет пламя той звезды лучистой,Огнем ее мгновенно зажигается,Зверь, птица, рыба – всё ей покоряется,Чрез это мир мы обновленным зрим.Последуем за благостной планидой,О донны, вы нарядны, вы прекрасны,Да будете вы взысканы Кипридой,Ликуйте же, покуда лета красны,Ведь ждать их возвращения напрасно,Когда они растают, словно дым.Пока в поре вы безмятежной, сладкой,От слез и горьких мыслей отрешитесь.Меж тем как длится радость жизни краткой,Влюбляйтесь без оглядки, веселитесь,Ведь почестей, богатства, согласитесь,Не вымолит тот, кто хандрой томим.

IX. Песня цикад

Девушки начинают:

Донны мы, цветем красами,Юны, свежи, перед вами.Мы собрались веселитьсяПо обычью карнавала,Пусть иной завистник злитсяИ болтает что попало.Знаем, выпустит он жало,Желчь прикрасив словесами.Все мы жертвы околесиц!Из-за сплетен мы несчастны,И не только в летний месяц,Круглый год мы им подвластны.Нас пятнают ежечасно,Как вы слышите и сами.

Цикады отвечают:

Такова природа наша,Донны милые, поймите,В том вина нередко ваша.Вы порой стократ твердите,А потом… потом хранитеТайну за семью замками.Тот, кто резв, пусть убегаетОт опасных сих подвохов.Что вас, донны, заставляетДоводить до смертных вздоховНас, несчастных пустобрехов,Своенравьем и делами?Девушки отвечают:От ничтожных сплетен, право,Будут ли красе уроны?Вам, Любовь и Юность, слава!Зависти – лишь боль да стоны.Что ж, болтайте, пустозвоны,Веселимся тем упрямей.

X. Песня перевернутых лиц

Всё всему вразрез идет —Думай так или иначе,Мы же движемся по-рачьиВсё назад, а не вперед.Нынче за спину, назадОбратите взор нехмурый,Пусть туда глаза глядят.Мы – изменники Натуры;Только дураки и дурыВерят в то, что предстает.Оправдаем без трудаНаше продвиженье задом,Заявляя, что всегдаЖив обычай сплошь и рядом.Делай так и тем же складом,Как и весь честной народ.Верим, что удастся намТем манером продвигаться;Персик приберешь к рукам,Присмотрись пред тем как браться,Щупай, трогай и приладься,Ни стыда в том, ни хлопот.Кто не обращает ликИ не ходит как пристало,Тот тычка схлопочет вмиг;Стерпит, словно не бывало,Но запомнит, коли жалоТой обиды больно жжет.Не дивитесь, коли такНаши донны поступают.Извратился ныне всяк,В месяц раз у них бывает:Раз за разом наплывает,Так и всё вокруг идет.

XI. Песня пекарей

Мы пекари, о донны, каждый млад,В искусстве нашем всё идет на лад.Готовим караваи, кренделя мыИ чашечки печем, благие дамы,Есть хлеб большой, а есть и малый самый,Снаружи мягки, сладкий вкус таят.И сахарные шишки с пирогамиВыделываем мы, узрите сами,«Тверды» решите, тронув их руками,Внутри же лучше, чем на первый взгляд.Пусть предпочтут одни бобов покупку,Мы растолчем их лучше, бросим в ступку,Пестом раздавим прочную скорлупку,Поводим с силой так, вперед, назад.Как пышный хлеб испечь, то нам известно,Еще белей, чем локон ваш прелестный,По нраву будет, говорим вам честно,Иных не пожелаете услад.Мука должна быть лучшей, не иначе,Просейте через сито с той задачей,Чтоб чисто было, и водой горячейЗалейте после, помешав стократ.Покрепче спины здесь нужны, подруги:Сминайте тесто, ловки и упруги,Пусть пот со лба закаплет от натуги,И замесите, ждите результат.Нужны для хлеба справные закваски,Держите в теплом месте без опаски;Хоть над кроватью – будет словно в сказке,Всё по порядку – тесто выйдет клад.Пред тем как печку раскалить, метлоюСор выметайте, ибо там пороюОн остается с прежнею золою,Иль хлеб ваш чистым будет уж навряд.Почувствуйте, какой там жар таится,Взбухает хлеб, выходит прочь водица,Входя, был тверд, но мягким обратится,Как мякиш, хлеб – любой такому рад.Коль и жаркое сделать захотите,Большую с малой печку совместите,С единой дверцей как бы, но простите,Не знаем, то ль все пекари творят.О нашем ремесле на карнавале,Благие донны, мы вам рассказали,Чтоб этой штучкой рты вы ублажали,А мы на свой всё сравниваем лад!

Анджело Полициано

Стансы на турнир

Книга первая

I

Величье празднеств и забав столицы,Что краем славных тосков управляет,И грозное владычество царицы,Чей светоч третье небо просветляет,И благородных игрищ вереницыМне смелый ум воспеть повелевает,Чтоб имена героев, их свершеньяНе стерла Смерть, Судьба иль власть Забвенья.

II

О дивный бог, вливающий в сердца намСквозь очи вожделения любви,Питающийся плачем непрестаннымИ сладкий яд рождающий в крови,Ты жалуешь нас благом несказанным,И чужды злого помыслы твои!Амор, веди меня прямой тропою,Мой низкий разум озари собою

III

И помоги нести мне тяжесть гнета,Правь языком, рукою неуклонно,Правь замыслом высокого полета.И коль моленьям внимешь благосклонно,Поведай, как поймал в свои тенетаВысокий ум тосканского барона,Младого отпрыска этрусской Леды?Как одержал столь славные победы?

IV

И ты, о Лавр, под чьим широким кровомФлоренции, вкушающей покой,Не дрогнуть пред ненастием суровымИль Громовержца гневного рукой,Услышь мой глас, дрожащий с каждым словом,Укрой меня под сению благой;Ты цель, причина всех моих желаний,Цветущих от твоих благоуханий.

V

Ах, обретет ли силы для полетаДуша моя, что с самой колыбели,Себе не чая лучшего оплота,Живет тобой, чтоб струны зазвенелиИ в песне, от нумидян до Боота,От Инда до закатных вод, воспелиСчастливый род твой, дабы превратитьсяМне в лебедя из каркающей птицы?

VI

Пока робею ввысь полет направить —Подрезаны крыла у вдохновенья —Позволь же брата твоего восславить,Чьи новые трофеи, без сомненья,Тебе не могут радость не доставить;Как и ему, потеть мне на арене.О бог любви, внушающий мне строки,Подвигни сердце на полет высокий!

VII

И коль не лжет молва нам, что ЕленаТвой светлый дух, божественный Ахилл,Любовной страсти причастила плена,Как только он от персти воспарил,Прощусь с твоей трубою дерзновенноИ на кифаре, сколько хватит сил,На всю страну я буду славить рьяноЛюбовный пыл и брани Джулиано.

VIII

В ту чудную, безоблачную пору,Когда еще не тронул пух лица,Наш Джулиано не внимал Амору,Что сладким игом бременит сердца.Беспечный, предавался он задоруИ погонял лихого жеребца.Из сицилийских стад был конь отборный,Он спорил с ветром, быстрый и покорный.

IX

То прыгал он с повадкой леопардьей,То узкий круг на тропке делал конь,И всадник, весь в охотничьем азарте,Метал свой дротик в цель лесных погонь.Свободным жил он и судьбины хартийНе ведал, не предвидел тот огонь,Что слезной станет для него юдолью,И он смеялся над влюбленных болью.

X

О, сколько нимф по юноше вздыхало!Но все их пени, горести и плачиВ груди надменной не могли нималоЛед растопить, воспламенить – тем паче.В лесах он так охотился, бывало,С суровым, гордым видом – не иначе,А чтобы не был зной ему докука,Носил венок он из сосны и бука.

XI

Когда же звезды на небе блистали,Он возвращался, радостный, домой,И девять сестр его сопровождали,Напев ему внушая неземной,Возвышенные песни пробуждалиСтаринной добродетели устой.Любовь считал он похотью и тленом,Диане предавался и каменам.

XII

А если видел он в слепом блужданьеВлюбленного, поникшего в кручине,Что вызывает только состраданье,Бредя покорно вслед своей врагине,Покорствуя Амору в ожиданьеДвух светочей, как истинной святыни,Кому лишь плач сужден в ярме жестоком, —То горьким настигал его упреком:

XIII

«О жалкий, брось нелепое юродство,Слепое заблужденье и растравуИ не питайся тленом сумасбродства,Злой ленью или похотью лукавой.То, что зовут любовью – есть господствоБезумия; ту сладкую отраву,Коль молвить жестче, звать чумой пристало,Злом радостным, что в сети мир поймало.

XIV

Как жалок тот, кто дамой в сеть заманен!Не помышляя об иной отраде,Грустит он или счастьем отуманен,Ловя его в словечках иль во взгляде!Лист на ветру не столь непостоянен —Сто прихотей на дню забавы ради:То прячется, то гонится за нами.Прилив, отлив – сравню ее с волнами.

XV

Расцветшая красавица подобнаСкале коварной, спрятанной на дне,Или змее, меж трав скользящей, злобной,Что сбросила покров свой по весне.Ах, можно ль быть несчастней, коль способнаОна своей суровостью вполнеИзмучить вас, ведь чем лицо прекрасней,Тем больше фальши, тем она опасней!

XVI

В очах юниц – Аморовы привады,Что похищают мужество тотчас;Сглотнешь наживку, поглощая взгляды —Глядишь, свободы дух в тебе угас;Когда ж Амор летейские каскадыЗабвения обрушит вдруг на нас,Забудем и высокую природу,И всю отвагу недругу в угоду.

XVII

Насколько же приятней без волненийПреследовать зверей в столетних борах,За гранью рва и замка укрепленийВыслеживать их в логовах и норах;Зреть долы, холмы, красоту растений,Ручьи и воздух чистый на просторахПод пенье птиц и волн шумливых ропотИ ветерка в древесных кронах шепот!

XVIII

Как сладко видеть коз, что на утесахУмильно щиплют сочные былинки,А горный пастырь, опершись на посох,Дудит в свои нехитрые тростинки;Красу земли на пашнях и покосах,Плоды деревьев, словно на картинке,Коров мычащих и овнов бодливых,И спелой ржи волнение на нивах!

XIX

Вон грубый гуртовщик, открыв защелку,Заводит стадо рунное в загонИ прутиком отнюдь не втихомолкуОтставших хлещет, погоняет он.А вон виллан собрался на прополкуИли мотыжить комья принужден;Крестьянка вон, без пояса, босая,Идет, гусей под яром выпасая.

XX

Я верю, также радовался жизниЛюд первобытный в веке золотом;И не рыдали матери на тризнеО детях, ратным сгубленных трудом;Еще ветрам не доверяли жизни,Волов не тяготили мы ярмом,Жилища дубом украшать умели,Мед из ствола и желудь с ветки ели.

XXI

Еще злодейской гонкой за наживойМир первозданный не был обуян,Свободно жили все, миролюбиво,Без пахоты был урожай нам дан.Но доле рок завидовал счастливой,Не стало блага, был закон попран,Лихая похоть к нам вселилась в груди,Та, что любовью называют люди».

XXII

Так юноша заносчивый сверх мерыСвятых влюбленных порицал везде.Самодовольный, не давал он верыЧужому плачу и чужой беде.Но вот слуга Амора и Венеры,Что пламенел, покорный их узде,Воззвал к Амору: «Гнев свой справедливыйЯви, о бог, да сломится строптивый!»

XXIII

И Купидон не пренебрег мольбами,Он рассмеялся и изрек свирепо:«Я что ль не бог? Или угасло пламя,Что обнимает ширь земли и неба?Юпитера я встарь облек рогами,За Дафною заставил гнаться Феба,Я с трона адова совлек Плутона.Так избежать ли моего закона?

XXIV

Велю – и тигр послушный не лютует,Лев не рычит, уймет шипенье змей,А человек в спокойствии толкует,Что, мол, не для него ловушки клей!Ужель моя божественность рискует,Коль власть мою презрел отважный сей?Что ж, поглядим, как выстоит несчастныйПеред очами девушки прекрасной».

XXV

Уже Зефир дыханием весеннимУкрасил склоны, изморозь убрав,И ласточка вернулась к милым сеням,От перелета долгого устав,И спозаранку сладкозвучным пеньемПичуги нарушали сон дубрав,И мудрая пчела чуть свет кружила,Собрать добычу сладкую спешила.

XXVI

Когда в дупло спешат укрыться совы,С рассветом, наш отважный ДжулианоНа скакуна садится удалогоИ мчится в лес с компанией избра́нной,А сзади свора верная готоваНапасть на след, вынюхивая рьяно,Здесь всё, что только нужно для охоты:Рога, тенета, луки, пики, дроты.

XXVII

Обхвачен лес отрядом бесшабашным.Уж не дремать по логовам зверям —От ужаса дрожат в смятеньи страшном:Псы взяли след, псы рыщут тут и там.На тропах – сети; с грохотом протяжнымСливается и нарастает гамИз свиста, гика, топота и лая;Рога гремят, дубраву оглушая.

XXVIII

Такой же грохот сотрясает своды,Когда Юпитер огнь метнет из тучи;С таким же шумом низвергает водыС крутых порогов грозный Нил кипучий;Такой же страх объял латинян роды,Как взвыл Мегеры адский горн могучий.И звери – кто грызет себя, отчаясь,Кто, хвост поджав, бежит не озираясь.

XXIX

Рассеялась ретивая ватага:Кто – к сети, кто на тесный встал проход,Кто держит псов, а кто почел за благоИх отпустить, кто их назад зовет,Кто – во всю прыть по полю до оврага;Иной, вооруженный, зверя ждет,Иной залез на дерево с расчетомТам притаиться с луком или дротом.

XXX

Точа клыки в свирепом ослепленье,Вепрь ощетинился в своей ложбине;Покинув гроты, робкие олени,Ища спасенья, мчатся по равнине,Лисою позабыты ухищреньяИ зайцы – врассыпную по долине.Всяк мелкий зверь спешит забраться в нору;Петляет волк, обманывая свору,

XXXI

Но всё ж ему не скрыться в глухомани,Ведь резвых гончих не подводит нюх.Дрожат пред ними трепетные лани,У вепрей пред мастиффами испуг.А Джулиано, весь в пылу желаний,Покинув свиту, прянул во весь дух.Как на крылах он в заросли помчался,И горе зверю, что ему встречался.

XXXII

Так в дебрях Гема или ПелионаОхотились кентавры, мчась по склонам,И смерть они несли во время оноМедведям страшным, барсам разъяренным,И зверь бежал, пылая исступленно,В нем стыла кровь, когда безумным гономНеслись они, всё на пути ломая;Дрожала чаща, топоту внимая.

XXXIII

Нельзя не любоваться Джулиано,Несущимся сквозь дебри как стрела,Гоня по чащам тварей неустанно:Венок зеленый вкруг его чела,Запылены власы, и лик румяныйСтруя честно́го пота залила.Такой-то час избрал Амор для мести,И, нечего сказать, в удобном месте!

XXXIV

Он сотворил из воздуха рукамиПрекрасный призрак лани горделивой,С высоким лбом, с ветвистыми рогами,Всю легкую и белую на диво.И как перед дрожащими зверями,Воспрял охотник и помчал ретиво,Пришпорив скакуна, вослед за нею,За мукою грядущею своею.

XXXV

Осекся дрот, и в это же мгновеньеОн верный меч свой вытащил из ноженИ дал коню такое ускоренье,Как будто торный путь в лесу проложен.Замедлил зверь, являя утомленье,Уже казалось, что успех возможен,Что вот добычу схватит он победно,Но тот метнулся и исчез бесследно.

XXXVI

Чем долее преследованье длится,Тем больше понимает, что впустую.Усталость тенью на него ложится,Но не поймать добычу непростую.В стигийских водах так Тантал томится:Коль хочет пить – не взять волну речную,Коль голоден – плоды, что были низко,Вмиг отклонятся, и уже неблизко.

XXXVII

В погоне безнадежной ДжулианоНемало отдалился от отряда.Цель далека, хоть всё ему желанна,А конь без сил, коню дать отдых надо.И вот пред ним цветущая поляна,А средь поляны – дивная отрада:Младая нимфа в белом одеяньеИ нет как нет уже проворной лани.

XXXVIII

Исчезла лань, но дела нет до ланиОхотнику, коль перед ним она.Поводья натянув, он на полянеОстановил лихого скакунаИ весь застыл в немом очарованьеПред той, в ком красота воплощена.И стан, и лик, и очи неземныеЗаставили пылать его впервые.

XXXIX

Как если ловчий из норы пещернойДетей тигрицы вздумает украсть,Чрез лес гирканский в ярости безмернойЛетит она, чтоб окровавить пасть,Но в беглом отраженье легковерноТигрят признает и, забыв напасть,Застынет, медля пред виденьем мнимым,Похитчик же уходит невредимым, —

XL

Так Купидон, таясь под сенью взора,Стрелу готовит, не жалея рук.Он тетиву натягивает спороТак, что сомкнулся кончиками лук,Стремительно, до самого упора,А в шуйце держит огнь любовных мук.Стрела еще и цели не достигла,А в сердце Джулиано боль проникла.

XLI

Как изменился он, когда мгновенноВ груди зажегся пламень благородный!Как задрожало сердце уязвленно!И тут же пот прошиб его холодный.Так созерцал он жадно, дерзновенноГлаза глазами в муке безысходной.Не знал несчастный, что в сияньи ономПриют был облюбован Купидоном.

XLII

Не знал он, что внутри Амор, желавшийЕго покоя долгого лишить,Его сетями накрепко связавший,Чтоб раной потайною сокрушить.Он – как охотник в сеть свою попавший,Охоту не успевший довершить.О лике, о власах он грезит сладко,Божественное видит в них украдкой.

XLIII

Вся белая, в покрове белоснежном,Она себя цветами убрала,И золотой волной над ликом нежнымЛожилась прядь вкруг гордого чела.К ней ласков лес – в покое безмятежномОн дарит ей улыбки без числа.В ее движеньях царственность таится,А вскинет вежды – буря усмирится.

XLIV

От глаз ее покоем сладким веет,Но в них пылает факел Купидона,И там эфир тотчас же просветлеет,Где только ни пройдет младая донна,Лик радостью небесной не скудеетВ оправе бирючины, анемона.Уста раскроет – нет ни дуновенья,И дивной речи вторит птичье пенье.

XLV

С ней вместе Скромность следует честная,К любому сердцу ключ она найдет,И Благородство, рядом выступая,Нет-нет ее походку переймет.Пред нею низкая душа земнаяСвои несовершенства познает.Амор сердца сжигает без остаткаЕе улыбкой или речью сладкой.

XLVI

Возьмет кифару – Талией предстанет,Возьмет копье – Минерва зрится ныне,А коль колчан привесит, лук натянет —Диана, непорочная богиня.Гнев на лице прекрасном не проглянет,Пред нею в прах повергнется Гордыня,В эскорте добродетели ей служат,С Изяществом и с Красотою дружат.

XLVII

На травах сидя сочных и зеленых,Она гирлянду радостно плелаИз тех цветов, природой сотворенных,Которыми украшена была.Узрев юнца в раздумьях потаенных,Она главу в испуге подняла,Подол рукою белой придержалаИ к нежной груди те цветы прижала.

XLVIII

И прочь пошла, травы едва касаясьНеспешными и легкими стопами.А юноша покинутый, терзаясь,Мечтал лишь об одном – о милой даме.То трепетал он, жаждой проникаясь,То пламенел, и робкими мольбамиВоззвал к ней, дабы нимфа задержалась.Устами речь такая выражалась:

XLIX

«Богиня ль, нимфа ль ты, не разумею,Но мне богиней кажешься самой.Коль так, то стань Дианою моею,А нет – хотя бы имя мне открой,Не человек ты внешностью своею.Не ведаю, заслугою какой,Какою милостью, звездой счастливойДано мне созерцать такое диво».

L

На эти речи нимфа обратилаСвой лик, его улыбкой озарив,Какой остановила бы светило,Свернула б горы, новый рай явив,И сладкий, чудный голос испустила,Фиалки и жемчужины открыв,Он пронизал бы мраморную стену,Зачаровал бы гордую Сирену.

LI

«Не стою я ни жертвы, ни авгурии,Не та я, что тобой измышлена.Над Арно я живу в твоей ЭтрурииИ брачному огню обречена,Тогда как в неприветливой ЛигурииНа берегу была я рожденаТам, где Нептун вотще ревет над кручами,Грозя им волн накатами гремучими.

LII

Здесь наслаждаюсь я уединеньемИ часто прихожу на место это,Здесь предаюсь приятным размышленьямВ прохладе, где цветами всё одето,И краток путь к моим домашним сеням,Здесь радуется жизни СимонеттаВ тени, у вод прозрачных и спокойных,Порою среди нимф, подруг достойных.

LIII

В досужие часы, когда трудамиНе подобает заниматься нам,У алтаря бываю в вашем храмеСредь жен нарядных по воскресным дням.Чтоб недомолвок не было меж нами,Чтоб не дивился ты моим красам,Да будет правда мной тебе поверена:Знай, изошла из лона я Венерина.

LIV

Но уж к закату близится светило,Тенями застилается округа,Уже цикада нам поет уныло,И пахарь, отрешив волов от плуга,Спешит с полей к своей лачуге милой,Где стол накрыт и ждет его супруга.И мне приспело время удалиться,Тебе ж пора к отряду возвратиться».

LV

И пред ее улыбкой светоноснойВечерний сумрак отступает вдруг.Когда походкой плавной, грациознойПересекла неторопливо луг,Весь лес как будто жалуется слезно,И слышатся стенания пичуг,А травы под ее стопой белеют,Лазорятся, желтеют, багрянеют.

LVI

Что делать Джулиано? ПорываетсяБежать за нею, за своей звездой,Но замирает сердце – не решается,Застыла кровь и стала ледяной,Ей смотрит вслед и в мрамор превращается,И думает о муке неземной,Любуется небесною походкойИ ангельским нарядом девы кроткой.

LVII

И мнит он, что из персей истомленныхГотово сердце выскочить от боли,А на ланитах капли слез соленых —Как будто росы в предрассветном поле.Он чувствует себя среди влюбленных,Он изможден в Аморовой неволе.Велит Амор последовать за нею,Но крепко держит Стыд уздой своею.

LVIII

И где же, Джулиано, наставленья,Которыми ты с важностью училВлюбленных бедных, терпящих мученья?И что ты от охоты получил?Ключи от воли, сердца и мышленьяТы женщине единственной вручилИ так страдаешь в сладостной кручине!Кем прежде был и кем ты стал отныне!

LIX

Ты был охотником и мчал за ланью,Теперь же сам попался, как в силок.Ты раньше жил по своему желанью,И вот Амор тебя ярму обрек.Где сердце? Где свобода? Полной даньюСебе их взяли донна и стрелок.Ах, на себя нам полагаться втуне,Амор законы предписал фортуне!

LX

Ночь, как накидкой, темной пеленоюНакрыла землю, сумерки сгустив,И соловей под кроною родноюЗапел на древний жалобный мотив,И нимфа Эхо вторила пороюПевцам пернатым, скорбь свою излив;Из киммерийских сумрачных владенийЯвился сонм различных Сновидений.

LXI

И юноши, забавой утомленные,Узрев, что звезды в небе зажигаются,Заслышав рога зовы отдаленные,В обратный путь с добычей собираются.Веселые идут, разгоряченные,Тропой единой, здесь, как полагается,Все ложью торговать усердно принялись,Затем на поиск Джулиано ринулись.

LXII

Нет Джулиано, только тьма глухая.И по спине мурашки побежали:Быть может, зверь или беда какаяТоварищу вернуться помешали?И с факелом, и с рогом, выкликая,Тем именем дубравы оглашали,Но только отзвуков многоголосица«…лиа-лиано» им в ответ доносится.

LXIII

Призывы были тщетными, и всякийОт страха замирал и холодел,Обыскивали чащи, буераки,А мрак на небе между тем густел.«…лиа-лиано» слышалось во мраке.Что делать им? Бедняги не у дел,От поисков напрасных отвращаютсяИ на тропу понуро возвращаются.

LXIV

Идут молчком. Одной надеждой малойИм утешаться только оставалось,Что он вернулся тропкой одичалойВ то место, где жилье располагалось.Волненье их сердца обуревало,То страх в них, то надежда зажигалась:Так луч, от глади отразясь зеркальной,То там, то здесь в тиши мелькает зальной.

LXV

И юноши, которых лук незримыйЛишил иных забот в одну минуту,Надеждою и страхами томимы,Вернулись к одинокому приюту,И там-то, новым бременем тягчимый,Стоял их друг, терпя раздумий смуту,Когда, еще не подавив тревогу,Компания приблизилась к порогу.

LXVI

Тут, от стыда зардевшись, тихомолком,Все подниматься начали несмело:Так пастухи, у коих лютым волкомИз стада был похищен бык дебелый,Не ведают, как оправдаться толком,И, взор потупив, жмутся оробелоПеред хозяйской дверью, сокрушаясь,Войти иль постучаться не решаясь,

LXVII

Но радостно затем возводят очиИ видят: спасся, и сомненья прочь.Так встарь Церера в царстве вечной ночиНашла свою возлюбленную дочь.Средь ликований и забавы прочейСтарался Джулиано превозмочьТу боль свою, сердечную невзгоду.Изображал он радость им в угоду.

LXVIII

Меж тем Амор, свершив благое мщенье,Ликуя, мчал сквозь сумрак напрямки,Он к матери спешил, в ее владенья,Где братья младшие озорникиИ Грации вкушают наслажденья,Где Красота плетет себе венки,И где Зефир, друг Флоры шаловливый,Цветы лелеет и ласкает нивы.

LXIX

Теперь воспой мне сладостное царство,Эрато, соименница Амора,Ты девственна, но вхожа в это царство,Наперсница Венеры и Амора,В стихах любовных славишь это царство,И вторит в лад тебе игра Амора:Он сам порой колчан и лук отброситИ у тебя твою кифару просит.

LXX

На Кипре есть гора как чудо света,Зрит поутру она семь устьев Нила,Лишь даль зарозовеет в час рассвета.Туда нога людская не ступила.Ее вершина зеленью одета,И луг внизу природа сотворила,Там дуновенья ласковые веют,Колеблют травы и цветы лелеют.

LXXI

Окаймлена гора златой стеною,Под нею дол кустистый и тенистый,И меж ветвей, за юною листвою,Поет любовь хор птичий голосистый,И два ручья там шепчутся волною,Прозрачной, освежающей и чистой,В том сладость, в этом горечь пребывает —Амор златые стрелы омывает.

LXXII

Деревья вечно молодого садаНи иней, ни снега не убелят,Туда нет хода для зимы и хлада,Кустов и трав там ветры не томят,И вовсе календарь менять не надо:Там круглый год Весна лелеет сад,Из ста цветов плетет венки, ликуя,Ей ветер треплет кудри, их волнуя.

LXXIII

Вдоль побережья Купидона братцы —Разить им лишь незнатных довелось —Визжат и по-мальчишески резвятся,И стрелы точат стайками иль врозь.Кознь и Услада рады постараться —Колес кровавых все вращают ось,А тщетный Пыл с Надеждою обманнойДробит струю о камни непрестанно.

LXXIV

Там Нега робкая со Страхом нежным,И нежный Гнев, и Мир – одна ватага,Исходит Плач рыданьем безутешным,И оттого в ручье горчее влага;Там Бледность вместе с Рвением мятежным,Тревога там и Худоба, бедняга;Бдит Подозрение на страже вечно,Веселье пляшет на тропе беспечно.

LXXV

Там Сладострастье с Красотой пирует,Довольство прочь бежит, и Грусть с ней розно,Там Заблужденье мечется, лютует,И по бедру себя бьет Ярость грозно;Раскаянье несчастное горюет,От заблуждений прозревая поздно;Жестокость алчет крови и злословит;Отчаянье петлю себе готовит.

LXXVI

С Обманом тихим рядом Смех притворныйИ Знаки, вестники сердец горящих,С лицом умильным там и Взгляд упорныйВ сеть ловит Юность средь цветов пестрящих.Пред Тяготами Скорбь в одежде чернойЛик о ладонь оперла в муках вящих,И Вольность, никаких цепей не зная,То там, то здесь парит себе, шальная.

LXXVII

Венера, мать благая купидонов,Вот армия послушная твоя!Зефир порхает, луг росою тронув,Благоуханья разные струя,Касается лугов и горных склонов,Фиалки, розы, лилии живя,Трава дивится красоте ажурной:Здесь белой стала, алой, здесь – лазурной.

LXXVIII

Дрожит фиалка, девочка честная,Потупив очи – стыд проник до донца,Но краше, ярче роза молодаяРаскрылась гордо под лучами солнца:Та прячется за листьями, другаяВыглядывает точно из оконца,И лепестками дол покрыла третья,Как будто отпылав средь разноцветья.

LXXIX

Заря любовной пеленою служитФиалкам желтым и кроваво-красным;Знак скорби носит Гиацинт, и тужитНарцисс над отражением злосчастным;И Клития под солнцем лик свой кружит,Бледна, бела, но с пурпуром прекрасным;Венере скорбь – Адонис нежноликий;Акант смешливый, Крокус триязыкий.

LXXX

Вовек не переодевала травыВ такие перлы юная весна.Вот над холмами кроны, величавы,Не пропускают солнце – сень темна;Внизу густые ветви средь дубравыХранят источник; влага холодна,Прозрачна так, что глянешь вглубь потока —И дно увидит невозбранно око.

LXXXI

Вода из арки пемзовой струится,И арка та на гору оперта,Цветущей колеей бежит водицаВ круг водоема, дивна и чиста,И с губ его по капелькам сочится,Деревья награждает влага та.Деревья на плоды там не скупятся,Не устают и в росте состязаться.

LXXXII

Здесь крылья пихта стройная раскрыла —Так паруса Борей вздувает в море;Мед в дубе каменном – живая сила;Здесь лавр в своем пленительном уборе,И жесткий, длинный Кипарис унылоВсе об олене плачет в давнем горе,А древо, что отрадно Геркулесу,С платаном над водой сплело завесу.

LXXXIII

Здесь крепкий дуб и бук как исполины,Здесь ива влажная, кизил узлистый,Здесь вяз раскидистый, кусты рябины,Сосна, что ветру посылает свисты;Здесь томный клен клянет свой цвет единый,Венки сплетает ясень густолистый,Награду пальма здесь сулит герою,И плющ ползет неровною тропою.

LXXXIV

Лоза здесь вечно молода, пригожа,Являет оку всевозможный вид:Одна набухла так, что лопнет кожа,Другая пясти новые стремит,А та сплелась навесом, тени множа,И винограда Феб не опалит;Увечная поникла и слезится,И влага та в вино преобразится.

LXXXV

Самшит здесь вьется, ветром облюбован,А зелень украшает берег сей,И мирт, своей богиней очарован,Для локонов цветы готовит ей.Здесь каждый зверь любовью околдован.Сошлись бараны как нельзя плотней,Тот бьет того, и тот того бодает;Влюбленная овечка наблюдает.

LXXXVI

Мычанье слышится у косогоров —Бой не на жизнь, а на смерть видит лес:В поту, в крови, являя крепкий норов,Быки взметают комья до небес.Кровавой пеной закипает боров,Клыками водит и рычит, как бес,То рыло в землю ткнет, то заскрежещет,И трется о кору – в нем ярость блещет.

LXXXVII

Прониклись лани боевым задором,Сражаясь за любимую подругу;Вот тигры полосатые с напором,Пылая ярью, ринулись друг к другу;Хвостом бия о землю, с лютым взором,Пугает лев рычаньем всю округу;Перед ужицею шипят два змея,А та на солнце шкуру лижет, млея.

LXXXVIII

Перед массильским львом в любовной пляскеКопыта вскинул на жену олень,И кролики друг другу дарят ласкиСредь пышных трав в весенний ясный день;Простые зайцы скачут без опаски,Псов не боясь, резвиться им не лень:Уходит ненависть и страх природный,Когда в груди любови дух свободный.

LXXXIX

И рыбы стайкой плавают, роятсяВ живых и благодатных хрусталях,То там, то здесь без устали кружатсяВ приятном танце; плавниками взмах —И могут на поверхности являться,И друг за другом гонятся в зыбях,Игра, веселье в каждом их движенье,И холод вод не остужает жженье.

XC

Пестрят пичужки средь листвы древесной,Созвучиями полнится эфир,Их голоса в гармонии небеснойЗвучат блаженно, как аккорды лир,И разуму в людских покровах тесно,Не может он постигнуть этот мир;Куда бы птиц ни вел Амор по пущам,Порхают меж ветвей в веселье пущем.

XCI

Разносит Эхо пенье над долиной,И слышно под ветвей завесой теннойЧириканье и щебет воробьиный;Павлин раздвинул хвост свой драгоценный;Здесь воркованье пары голубиной,Здесь лебедь берег огласил, степенный;Здесь горлица с подругою воркует,И попугай без умолку толкует.

XCII

Здесь Купидон и братья озорные,Хоть смертных и богов разят равно,Резвятся, мечут стрелы золотые,Те стрелы и зверям познать дано.Киприда бродит, с ней сыны родные,И Паситея также заодно,А некоторых сон окутал сладко,Спят меж кустов, цветов они украдкой.

XCIII

И высится гора там над холмами,А на горе – дворец; отделан онЛишь златом, драгоценными камнямиИ в сицилийских горнах прокален.Три Оры там садовницы, трудамиСвятых цветов лелеют легион,Амброзию сбирают, стебль срывая,А лепестки на солнце выставляя.

XCIV

Сияет чудо-древо у порога:Листва – смарагд и яблоки златые,Брала их Аталанта-недотрога,Дав Гиппомену лавры дорогие.Там Филомела плачет у чертога,Там вторят ей дриады молодые,Там Гименей, блюститель браков чуткий,Ведет их в пляс под звуки верной дудки.

XCV

Дворец царицы воздух прорезает,Там золото и драгоценный лалБлистают так, что полночь отступает,Но мастерству уступит матерьял.Помост из изумруда покрываетМассивный адамантовый портал,Стероп и Бронтес молотом умелоВаяли их в глубинах Монджибелло.

XCVI

Из нежного блестящего берилла,Стена дивит отделки мастерством,Через сапфир восточный тихо, милоПроходит свет дневной в просторный дом.Чтоб не проникло Фебово светило,Златая кровля крыта полотном,Пол вымощен каменьем драгоценным,Художеством украшен совершенным.

XCVII

И вот тысячецветные воротаИз самоцветов чудных, дорогих,Пред ними меркнет всякая работа,Природа б устыдилась, видя их.Здесь Целия изваяна тягота:Вот сын его родной, свиреп и лих,С серпом подходит загнутым; свершится —Тот члена детородного лишится.

XCVIII

Земля простерла мантию, чтоб жадноПо каплям эту кровь в себя впитать.Выходит род Гигантов беспощадныйИ племя Фурий – плодовита мать,Из семени того же ей отрадноРазнящихся по облику рождатьНимф, красотой дивящих, полуголых,Стреляющих зверей в лесах и долах.

XCIX

И можно видеть: в ложесна ТетидаПрияла член тот, и штормит Эгей,И так сошлась с планидою планида,Что встала пена белая, и в нейРодилась дева неземного вида;Божествен лик, движенья, взор очей,Зефиры гонят раковину, дуют,На ней – она, и небеса ликуют.

C

Вы настоящим бы признали море,Зефиров, пену, раковину в нем,И у богини свет небес во взоре,Увидели б, сливается с огнем.Выходят Оры на берег в уборе,Разметаны их кудри ветерком,Несходны лицами, но не разнятся —То три сестры, как можно догадаться.

CI

Вы поклялись бы, что из волн мятежныхБогиня вышла, правой сжав рукойПучок волос, а левой оба нежныхХолма своих прикрыв; и под стопойБожественной простор песков прибрежныхЦветами застилается, травой.Ее, ликуя, принимают ОрыИ облачают в звездные уборы.

CII

Одна из нимф гирлянду простираетНад влажными кудрями; видно нам,Как златом та, каменьями пылает;Вторая перл приставила к ушам,А третья ожерелья примеряетК ее белейшей груди и плечам,И все затем, украсив ими шею,Возносятся, танцуя, к эмпирею.

CIII

Когда они достигли высшей сферы,На облаке серебряном воссели.Эфир трепещет пред красой Венеры(То видно в камне), в небесах – веселье,И каждый бог, возликовав без меры,О счастье грезит – о ее постели,И каждый, удивляясь этой нови,И морщит лоб, и вскидывает брови.

CIV

И вот с наградой сладостной, сугубойВулкан-кузнец себя изобразил:Он в кузнице, заросший, с виду грубый,Искусства в одночасье позабыл,Он только жаждет слить с губами губы,Ему сжигает душу страстный пыл;Все больше пламя, и, оставив дело,Он спешно покидает Монджибелло.

CV

А на другой картине превращаетсяЮпитер в белоснежного быка,С сокровищем своим он удаляется,Глядит на берег, смирен, но пока;Зефир власами девы забавляется —Развились по груди от ветерка,Трепещет платье, и одной рукоюВзялась за спину, а за рог – другою.

CVI

Затем она отдергивает ноги,Как бы боясь их замочить в волнах,И призывает в скорби и тревогеТоварок, что остались на лугахСреди цветов; те испускают вздохи,Зовут Европу горестно, в слезах,«Вернись, Европа!» – слышится на бреге;Плывя, ей бык ступни лобзает в неге.

CVII

Здесь пастухом, здесь змеем обратился,Здесь – лебедем, здесь – золотым дождем,И все чтоб глад любовный утолился;А здесь – Амором сладостным ведом,Он стал орлом и на крылах спустился,Чтоб Ганимеда взять в небесный дом,Там кипарисом юношу венчает,И плющ того, нагого, обвивает.

CVIII

Становится Нептун тельцом спесивым,А здесь – бараном от любви жестокой;Отец Хирона – скакуном ретивым,Феб – пастухом в Фессалии далекой:Кто мир весь освещает, неким дивомЖивет в лачуге малой, одинокой;Постигший все целебные растеньяНе может излечить свои раненья.

СIX

За Дафною своей затем стремится,«Постой, о нимфа, – молит, – бег умерь!Остановись же в поле, чаровница,Я зла тебе не причиню, поверь.Ягненок – волка, льва олень боится,Ведь от врага спасенья ищет зверь,Но почему же ты, о дама сердца,Бежишь не от врага – от страстотерпца?»

СХ

А здесь – прекрасной Ариадны пениНа море, что не внемлет, на Тезея,На ветер, на коварство сновидений;Она трепещет, в страхе холодея,Как тростники болот от дуновений.К неверному взывает, цепенея:«О, ты любого зверя беспощадней,Тот был бы милостивей к Ариадне!»

CXI

На колеснице под плющом и лозамиДва тигра Вакха юного везут,А вслед с сатирами громкоголосымиВакханки тяжко по песку идут;Шатаются, с нелепейшими позами,Те спотыкаются, те в бубен бьют,Тех – полный рог, а этих чаши радуют,Те нимф хватают, эти наземь падают.

CXII

Силен с очами мутными, потухшимиНа ослике сонливо сзади тянется,От пота взмокший, с жилами набухшими,Отяжелел, одрях заправский пьяница,Держась за гриву дланями распухшими,Спадает он, и взор его туманится,Его сатиры держат, хоть нетрезвые,Осла толкают тирсом нимфы резвые.

CXIII

Здесь, пленница сурового Плутона,На колеснице мчится Прозерпина,И можно видеть, как зефир влюбленноВзвивает кудри девушки невинной,Со складок платья белого, у лона,Цветы, что собирала средь долины,Слетают вниз; бьет в грудь себя, рыдаяИ тщетно мать, подружек призывая.

CXIV

Сам Геркулес здесь шкуру льва оставилИ в платье женском выглядит нелепо.Кто от бессчетных пагуб мир избавил,Тот женщине прислуживает слепо,Так гордый Купидон его заставил;И он, на раменах державший небо,Рукой, привыкшей к палице огромной,Берет веретено покорно, скромно.

CXV

У Полифема волосы спускаютсяНа грудь, скрывая плечи необъятные,И желудем виски его венчаются;Вокруг пасутся овцы благодатные,Но в пленном сердце муки зарождаютсяИ горькие, и вместе с тем приятные,Он око чуть не выплакал единое,Сидит под кленом, в нем тоска кручинная.

CXVI

От уха и до уха брови косоЛожатся у него на шесть пядей,Как дугами покрыв громаду носа;Клыки белее пены средь зыбей;С ним рядом пес; свирель звонкоголоса,Из ста тростин – не прикоснется к ней,А смотрит в даль бушующего моря,И песню горную заводит с горя.

CXVII

Поет, что молока она белее,Надменней ярки, что дивит красами,Что много сплел венков для Галатеи;Двух медвежат, боровшихся со псами,И олениху чтоб взяла скорее;И что он страждет долгими часамиИ научиться плавать жаждет ныне,Чтоб наконец найти ее в пучине.

CXVIII

Дельфины, в колесницу запряженные,Мчат Галатею, правящую ими,Плывут и дышат вровень, окруженныеРезвящимися тварями морскими:Кто исторгает брызги вод соленые,Кто кружится, играет с остальными.С подругами смеется нереидаНад песнопевцем столь чудного вида.

CXIX

Работа вся отделана акантом,В который мирт и розы вплетены,И птицы там подобны музыкантам:Нам кажется, что трели их слышны,И горд Вулкан: с невиданным талантомКартины те им были созданы,Ведь что б ни выражало здесь искусство,Все постигает разум наш и чувство.

CXX

Отрадна та чудесная обительБлагой Венере, матери Амора,Здесь был рожден стрелок-кознетворитель,Что прихоти и цвет меняет скоро,Небес, земли и вод поработитель,Сердца он залучает в сети взора,На вид прекрасный, а в деяньях грозный,Нагой юнец, летун колчаноносный.

CXXI

Он на крылах распластанных влетаетИ ими бьет, затем дает им роздых —Святое оперение смыкает,Так голуби в своих ликуют гнездах.И шум, и след пернатый сохраняетНа миг еще прорезанный им воздух,И вот, крыла победные покоя,Идет он гордо к матери в покои.

CXXII

И видит: после Марсовых объятийСидит Венера на одре, у края,К ее груди приникнув, благодатиВпивает бог, на лик ее взирая;Их осыпают розы на кроватиИз облачка, вновь к играм побуждая,Но целовать тысячекратной меройГотова друга милого Венера.

CXXIII

Малютки-купидоны мотылькамиНад ними и порхают, и кружат:Один с тысячецветными крыламиПрильнуть к одной из роз любовно рад,Другой, наполнив свой колчан цветами,Их рассыпает над одром услад,А третий, облако крылом поймавший,Трясет его над ложем, в дланях сжавши.

CXXIV

И розы, как на крыльях оперенных,Вновь опадают, ложе все устлав,Но не пресытят радостных влюбленных.Когда Амор, пред матерью представ,Не складывая крыльев утомленных,Обвил ей шею, сердце взволновав,Веселый, не переведя дыханья,С трудом он мог начать повествованье.

CXXV

«Какие вести? Путь откуда правил? —Поцеловала сына нежно мать. —В сетях ты бога, смертного ль оставил?И почему так взмылен ты опять?Мычать ли вновь Юпитера заставил?Сатурна ль в дебрях Пелиона – ржать?Что б ни свершил ты, все мне будет мило.Ты, сын, мое оружие и сила».