Драгоценный груз

Эдгару совестно было остаться в памяти этих людей каким-то необычайно искусным фокусником. Он взял в руки влажные монеты, несколько минут назад лежавшие в стакане, оглядел их с обеих сторон, кинул в стакан одну монету, и она упала на дно точно и ловко, не задев стенок. "Черт знает что такое! - подивился на себя Эдгар. - Ничего не понимаю" - и кинул вторую монету: она, как и первая, упала точно на дно стакана, не задев ни края, ни стенок. Один из матросов отставил стакан метра на два в сторону и предложил Эдгару еще раз кинуть монету.

- У меня ничего не выйдет, друг мой, - извиняющимся тоном произнес Эдгар, но все же кинул монету, и она последовала примеру первых двух, звонко ударившись о стенки.

- Видите: уже хуже! - обрадованно воскликнул Эдгар и кинул еще раз, и не попал: монета перелетела над стаканом и упала на край стола.

- Притворяетесь, нарочно, - шутливо погрозил пальцем старый матрос. - Черта настоящего артиста, сэр, понимаю! Бросьте-ка еще раз вот эту, - он подал какую-то очень старую, зеленую от времени монету.

Эдгар закрыл глаза, бросая, чтобы наверное не попасть в стакан, но монета упала легко и точно, словно не кидали ее, а положили поверх тех, которые в стакане уже лежали.

- Черт знает что! - громко произнес Эдгар. - Клянусь вам, я не фокусник, не чародей, не заклинатель змей и не шарлатан! Впервые в жизни происходит со мною эта чудодейственная чепуха, клянусь!

Никто не стал спорить с ним. Матросы попросили показать еще несколько фокусов, спросили, не умеет ли он глотать шпагу и есть зажженную паклю, - пароходный кок великолепно ест огонь и глотает шпагу.

- И я умею, - соврал Эдгар. - Все умею, но сейчас я страшно устал. Кроме того, как вам известно, я еду в чужие края, и мне необходимо сосредоточиться. Прошу вас ни о чем меня не спрашивать. Дайте мне глоток рому... - Сделал один глоток, не больше, и поднялся на палубу.

Ветер, подобно ручной птице, летел вровень со стоящим у поручней человеком, ветер касался его щек своей шершавой рукой и запускал пальцы в седеющие и редеющие волосы, мягкие на ощупь и чуть влажные от тысячи водяных мельчайших брызг. Эдгар помянул черта и сплюнул.

- Чего это я плыву в такое место, где ничто и никто не ждет меня, где никто и ничто не влечет к себе... Загадка... странность, но - посмотрим, посмотрим, может быть, и будет что-нибудь интересное...

Вспомнил о загаданном выигрыше своем.

- Это так же странно, как и рассказы мистера По, - рассмеялся он и зашагал пританцовывая. В кают-компании ему дали вина, сигар, он изрядно выпил, почти залпом, в пять страшнейших затяжек втянул в себя манилу и почувствовал неприятное, тошнотное головокружение.

- Пойду прилягу, - сообщил он капитану и всему старшему составу судна. - Мне что-то...

Он заснул сразу же, как только коснулся телом матраца и головой подушки. Он захрапел и во сне видел волков - обыкновенных диких зверей, которых кто-то высокий, темный и колючий называл морскими. Эдгар стал спорить, кричать; помощник капитана тряхнул его за плечо и громко позвал по имени. Храп и бред прекратились. Помощник сказал:

- Слава богу, он только пьян, а мы думали...

"Роберт Фултон" еще три дня и три ночи колесил по морям и заливам, и наконец вахтенный сказал Эдгару:

- Завтра рано-рано, часа в три, пристанем, куда вам надо, сэр. - И добавил: - Ждут вас, надо думать, не дождутся в Санкт-Петербурге! Как похудели-то, господи!.. Ну, ничего, там откормитесь. Петербург провиантом весьма снабженный город. Бывал я дважды...

- А люди как? - спросил Эдгар, стараясь поймать в глазах моряка фалыпивинку или ложь. - Люди какие? Скучные? Мрачные? Злые? Добрые?

- Люди разные, - ответил вахтенный. - Как и везде. Выпить умеют, это они здорово делают, сэр. В карты играют лучше всех других. В драке идут до самой смерти, - народ необыкновенный, прямо скажу, сэр. Вам понравится, сами увидите.

Над Финским заливом стоял туман, косой стеной падал дождь, по-собачьи выл ветер, - звуки и явления, хорошо знакомые каждому, здесь, в нескольких километрах от Санкт-Петербурга, показались Эдгару какими-то особенными, другими, здесь все казалось более интересным, как и подобает человеческому глазу видеть в чужих краях не то, что там есть, а что глазу приказывают голоса, сердце, воображение - в особенности то воображение, которое долгое время преизбыточно насыщали приязнью и любовью к чужим краям, воспитывали его в картинных галереях, в сборниках прозы и стихов. Эдгару всегда приказывало сердце, а потому Санкт-Петербург понравился ему еще издали, сквозь туман...

По заведенному издавна обычаю на борту судна отслужили молебствие, помянув в молитвах погибшего в пути француза. В полном мраке вошли в Неву.

Желтые пятнышки огней помигивали справа и слева" Эдгар на полминуты вдруг чего-то испугался. Он спросил себя: "Чего я боюсь? Что это вдруг со мною?".

И ничего не мог ответить. Огоньки приближались. Это не были огни, как во всех других городах, - это были именно огоньки - подслеповатые, хилые, похожие на несчастные человеческие глаза. А вместе с огоньками приближались звуки неизвестного Эдгару инструмента (матрос сказал, что это так называемая русская гармонь) и темные, налитые печалью голоса, распевающий тягучую, чем-то похожую на молитву, песню.

- Прибываем с опозданием на сорок семь часов, - сказал капитан.

Эдгар надел непромокаемый плащ, накрыл капюшоном голову, хватился вдруг своего саквояжа, стал даже его искать, но, вспомнив о потере, затосковал и ощутил нечто близкое к физической боли: заныли виски, и, как в таких случаях всегда бывает, Эдгар прошептал, твердо веря в избавление от скорби:

- Виргиния!.. Ты видишь, я в чужом краю... Помоги мне, не покинь среди чужих людей... Виргиния, ангел мой!..

Матросы - далеко не все, а только часть команды - получили разрешение сойти на берег до семи утра. Эдгар заявил, что -и он с ними. Его не поняли, - как это и он с ними? Разве у него нет здесь дома, квартиры, друга, приятельницы, любовницы, наконец!

- Мы идем в одно веселое заведение, - сказали матросы, такое веселое, что обратно на борт корабля не пойдем, а поползем, и то с помощью товарищей с какой-нибудь соседней посудины.

- На якоре "Русалка", - заметил кто-то из матросов. - Узнаю ее и в профиль и в фас.

- Рядом с нею "Нептун" из Глазго, - добавил помощник капитана, ему особенно хотелось поскорее сойти на берег, у него в Санкт-Петербурге были весьма близкие друзья. - Мистер По, - обратился он к Эдгару, - золотые вещи и крупные деньги советую оставить на борту: время ночное, как-никак...

- Положимся на волю господа и его слугу-озорника по имени Случай, - ответствовал Эдгар, туже стягивая резиновые тесемки капюшона на шее. - С нами бог, - совершенно серьезно сказал он, сходя по узкому трапу на берег.

- И тридцать два апостола, - не очень-то смело добавили матросы: только на суше позволяли они эту шутку, на борту, в море даже подумать было страшно о том, чтобы каноническую дюжину апостолов увеличивать на двадцать человек.

- Скажите, кстати, - спросил Эдгар помощника капитана, за какой надобностью прибыли вы в Санкт-Петербург? Я что-то не заметил никакого груза...

- Если вы его не заметили, - сдерживая улыбку, ответил помощник капитана, - это значит, что мы доставили в Санкт-Петербург что-то такое, что является очень и очень драгоценным грузом.

- Например? - настаивал Эдгар.

- Например, хотя бы вас, мистер По, - ответил помощник капитана. - И, если пожелаете, мы в любой момент к вашим услугам.

Моросил холодный, пропахший болотом и чем-то горелым дождик. Звуки гармоники доносились хотя и глухо, но как-то особенно страстно, зовуще, от полного сердца. Перешли широкую дорогу, замощенную булыжником, похожим на такой же точно булыжник во всех городах мира. Этот пустяк несколько успокоил Эдгара. Он поднял голову, взглядом поймал большую зеленую звезду, на несколько секунд выглянувшую в прореху жидких осенних туч, назвал звезду Ленорой и помахал ей рукой.

- Здравствуй, Ленора! - громко сказал Эдгар. Матросы рассмеялись, самый старший толкнул вбок кулаком одного, другого, давая этим понять, что у пассажира, безусловно, не все дома, но это ничего не значит: именно такие - самые хорошие, самые добрые люди.

- Сюда, - сказали матросы Эдгару, предупредительно расступаясь перед покосившейся дверью с огромной веревочной ручкой. За дверью было шумно, когда она открылась, к шуму был добавлен такой тяжелый, запросто называемый вонючим, воздух, что Эдгар отшатнулся.

- Артур Гордон Пим дышал в трюме точно таким же воздухом, - вслух произнес Эдгар и, согнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел в помещение трактира, одного из тех дешевых приютов, где за три пятака дают водку, соленые 'огурцы и сколько угодно хлеба. Матросы с "Роберта Фултона" запомнили и полюбили это веселое заведение за то, что хозяйкой его была прекрасная Мария по фамилии Гаврилова. Она и сейчас была здесь, она занимала место за стойкой, величественно улыбаясь вошедшим.

- Очень рада видеть вас, господа, - сказала она по-английски. - А это кто с вами?

Ей не ответили, было очень шумно, дымно от десятка трубок с крепким табаком и русской махоркой, пахло кислыми щами, спиртом и осенью - тем запахом, который можно отыскать только в Санкт-Петербурге и только в сентябре. Матросы нашли свободное место за длинным деревянным столом и, забыв о своем спутнике, занялись выпивкой. Эдгар встал подле стены и, раз взглянув на хозяйку, уже не в состоянии был отвести от нее взгляда.

Он даже капюшон опустил за спину, он даже дышать стал реже и настороженнее, приложил правую руку к сердцу и поблагодарил создателя за то, что он устроил так, что вот сейчас его покорный, несчастный раб находится на чужой земле и созерцает великое, неслыханное чудо: в русском трактире видит Виргинию - живую Виргинию, чуточку располневшую, чуточку похорошевшую, немного более румяную, чем она была прежде, здесь, на земле, живая, но - вот она...

- Мадам! - крикнул Эдгар, протягивая руку к хозяйке, улыбаясь ей бессмысленно, тупо, блаженно, - Виргиния! - крикнул он и опустился в изнеможении на стул подле прилавка. - Виргиния! - повторил он, не опуская рук, и хозяйка, Мария Гаврилова, поняла это, как просьбу, как заказ. Она спросила:

- Господину угодно водки или пива? Господин хочет поесть и потом лечь спать?

Музыкой прозвучали эти слова для Эдгара. Он ответил немедленно:

- Виргиния, дорогая моя, дай мне что-нибудь, кроме себя самой! Ты уже моя, ты переплыла океан и...

Сидящий рядом с Эдгаром расхохотался, услыхав со-. вершенно трезвую речь совершенно трезвого человека в этом веселом, пьяном заведении: какие-то бородатые, длинноволосые люди в странном одеянии, похожем на детские рубашки, в синих штанах, заправленных в длинные с голенищами сапоги, ежеминутно чокались, целовались и опрокидывали себе в глотку доверху налитые кружки, а потом морщились и нюхали корочку хлеба. Беззубо улыбающийся старик в белой рубахе до колен играл на балалайке и плакал. Полуодетая женщина лет сорока, седая и некрасивая, кокетливо улыбнулась Эдгару. Его передернуло. Сосед предложил ему сигару, присовокупив на чистейшем английском языке:

- Почтенный сэр, вам необходимо покинуть это заведение и отправиться в гостиницу для иностранцев, что в доме нумер четыре по пятой линии Васильевского острова.

И все, что Эдгар видел, видел он, как сквозь пелену тумана, зыбкую и тусклую: помещение трактира освещено было дюжиной толстых сальных свечей, которые отчаянно чадили, пламя на их фитилях плясало и дергалось. И все, что Эдгар слышал, доходило до него откуда-то издалека, из глубин морских, таинственных, сонных, влажных. В этом волшебном чужеземном мареве трактирщица за стойкой казалась реальностью, несмотря на то. что все вокруг было небывало и непохоже на ту жизнь, которую Эдгар оставил каких-нибудь двадцать минут назад.

- Сэр, еще раз настоятельно советую вам покинуть этот трактир, - услыхал Эдгар тот же голос, тот же родной язык. Кто привел вас сюда? Это очень нехорошее место, сэр. Ощупайте ваши карманы, - целы ли в них деньги, в кармане ли ваш пистолет? О, здесь не просто воры, а истинные артисты своего дела!

Эдгар обвел взглядом полумрак, аквариум, сон. Его приятели-матросы пели, запивая каждые два-три слова чем-то очень крепким в оловянных кружках. К матросам дважды подходила хозяйка, матросы обнимали ее, хлопали по спине, пытались поцеловать...

- Не сметь! - крикнул Эдгар, сжимая кулаки и губы. - Не сметь! Кто дотронется до Виргинии, тот будет иметь дело со мной!

- Так я и знал, - проговорил сосед, но уже порусски, - он обратился к кому-то из своих собутыльников. - У него сумасшедшие глаза, - добавил он и сказал в самое ухо Эдгару: Немедленно уходите отсюда! Вы уже обратили на себя внимание! Это опасно, мой друг...

Рявкнула гармонь, подкованные каблуки ударили о каменный пол, бородатый певец затянул что-то скорбно-веселое, кто-то разбил штоф зеленого стекла, кто-то дал кому-то в ухо, вдруг потухли почти все свечи, ктото ругался и плакал одновременно. Эдгар не отводил взора от хозяйки.

В самом деле, она была чрезвычайно и неосмотрительно хороша собою. В полумраке ее лицо казалось таким божественно пленительным, что боязно было дышать и улыбаться при взгляде на него: глаза сияли, как светлое воспоминание о чем-то, может быть и не бывшем никогда с тобою, а полные губы и высокий чистый лоб вызывали в сознании Эдгара какие-то смутные, отдаленные ассоциации с ритмом его "Ворона", с музыкой его "Улялюм". Хозяйка, принявшая облик Виргинии, картин и припоминаний, которые обступили Эдгара, пригвоздили его к стене трактира и потушили прошлое, - зачем она ему, если чудо все же существует, а если его нет, если это всего лишь ошибка, недоразумение, то, значит, черт знает что и сама наша жизнь...

Хозяйка обратила внимание на то, что на нее в упор, почти неприлично смотрят, любуются ею. Она перемигнулась с каким-то человеком в белом фартуке, и спустя минуту на стойке возникла целая стая длинных тонких свечей, вставленных, как желтые цветы с одним лепестком, в узкогорлую железную вазу. Стало чуть светлее подле хозяйки и темнее во всех углах. Хозяйка улыбнулась Эдгару, ему показалось, что она даже поманила его взглядом. Эдгар сделал шаг вперед, но был остановлен грубым, уже знакомым ему голосом:

- Уходи отсюда, иностранец! Дурак ты после этого! Да ты знаешь, куда попал? Ты к ворам и грабителям попал! Тут убийцы живут, дурак чужеземный!

Эдгар ни слова не понял в этом сердечном, дружеском предупреждении, Эдгар уже не понимал даже своего родного языка, он весь был в зрении, только в зрении, все остальное в нем перестало жить и чувствовать...

Он поклонился тому, кто остановил его, - это был бородатый человек, очень красивый, с большими умными глазами. Эдгар накинул на голову капюшон, взял в руки трость и, кинув взгляд на Виргинию, вышел на улицу. Сильный ветер захлопнул дверь. Капли дождя светлыми теплыми точками усеивали булыжник мостовой, а спустя несколько шагов кончился булыжник, и нога Эдгара ступила на землю - мокрую, разбухшую, чем-то напомнившую болота неподалеку от его Балтиморы. Эдгар сделал еще несколько шагов и почувствовал, что идти дальше он не может. Он зашагал обратно. Но или он сделал ошибку в направлении, или начавшееся чудо не остановилось на возвращении ему усопшей Виргинии, а продолжало удивлять и поражать, так или иначе, но того дома, из которого минут пятьшесть назад Эдгар вышел, он никак не сумел найти. Дом словно сквозь землю провалился.

Дождь припустил, и даже с какой-то мелодией, напоминающей человеческий голос, подражающий певцу, обладателю октавы самого низкого тембра. Эдгар дошел до конца улицы, увидел человека, сидящего подле полосатой будки, поклонился ему, человек что-то сказал и, словно испугавшись, скрылся в будке. Эдгар пожал плечами, и в эту минуту запел где-то очень близко петух. Эдгар вздрогнул, рассмеялся: он припомнил одну русскую сказку, читанную в переводе на английский, - в этой сказке пение петуха означало конец всяким привидениям и тому подобной, возможно и существующей в реальном мире, чертовщине...

Эдгару не хотелось, чтобы здесь, в Санкт-Петербурге, кончилась чертовщина, - она, в сущности, толькотолько и началась: какая-то женщина показалась очень похожей на покойную Виргинию... А может быть, это всего лишь иллюзия, игра полусвета, полутьмы, царившей в русском трактире, - очень возможно, что женщина не похожа на Виргинию, и это нужно непременно и обязательно проверить, но где же, черт возьми, тот дом со скрипучей дверью, куда так недавно привели его матросы?.. Пропал дом, улица исчезла, навстречу идут качающиеся от вина люди, они снимают шапки, здороваются с Эдгаром. Дождь то перестает, то шумит сильнее. Вот он, Санкт-Петербург, ночной, непонятный, чудесный.

Не повернуть ли снова обратно?

Не пойти ли вот по этой улице? Она не похожа на другие, на ней церковь с православным крестом, поблескивающим в полумраке (тучи идут клочками, рваными одеялами, и вот-вот они все пройдут и тогда раздолье будет луне, и крест на колокольне засияет, как в родной Балтиморе).

Какие-то звуки, какое-то пенье, печальное, похожее на похоронное... Дождь остановился, сосредоточенно прислушиваясь. Остановился и Эдгар. Цоканье копыт послышалось невдалеке. В полутьме сперва неясно, потом, как на гравюре, показалась карета с двумя фонарями по бокам, чуть ниже сиденья кучера. Резвый конь проскакал мимо, но Эдгар успел краем глаза проникнуть внутрь кареты: откинувшись на подушку, сидела молодая женщина, двойник Виргинии; Эдгару даже страшно стало, и даже больше, чем страшно, - он чуть было на колени не опустился и не возблагодарил бога за то, что такая добрая эта страна - Россия, и такой волшебный этот город - Санкт-Петербург: какие виденья он посылает бедному путешественнику, поэту, скитальцу, несчастному человеку, - еще только час прошел, как он в чужом городе, а Виргиния уже дважды явилась ему.

Он ступил на неширокий деревянный мост и зашагал на ту сторону, на тот берег. Луна светила ему слева, но то было суеверие русских, французов и немцев. Спустя три-четыре минуты он вышел на площадь и вскоре подошел к памятнику, о котором не однажды читал и от многих людей слыхал: перед ним высился знаменитый Медный всадник, монумент, воздвигнутый царицей Екатериной Второй великому царю Петру Первому, основателю города Санкт-Петербурга.

Эдгар обнажил голову.

Странный город: ни души вокруг, только где-то недалеко барабанная дробь и солдатские выкрики. Так рано? Странно. Человек в тряпье и без шапки подошел к Эдгару с протянутой рукой - жест, понятный везде и всюду. Эдгар пошарил в карманах и ничего не нашел. Две кредитки лежали в жилетном кармане, но эти кредитки - все, что есть в его карманах и вообще в нем и вне его.

- Ничего нет, простите, - на своем родном языке сказал Эдгар, разводя руками.

Нищий понял, что перед ним иностранец, человек из-за моря, чужеземец. Он обошел вокруг Эдгара, всмотрелся в его руки, сапоги, откинул полу непромокаемого плаща и ткнул грязным ногтем в кольцо, память Виргинии, и тотчас Эдгар брезгливо отдернул руку и отбежал в сторону. Нищий что-то насмешливо проговорил, погрозил кулаком и, вихляясь, направился к мосту. Эдгар боязливо смотрел ему вслед и на всякий случай погрозил кулаком, когда неизвестный оглянулся и зачем-то покачал головой.

- Куда теперь? - спросил себя Эдгар, не отрывая взгляда от того места во мраке (снова набежали тучи, какие-то никогда не виданные Эдгаром, - особенные, русские тучи), где находилась голова царя Петра: казалось, он все слышит, что говорят внизу, подле памятника. - Куда мне теперь? - спросил уже не только себя Эдгар.

Ему хотелось есть, пить, привычно тянуло на спиртное. Он взглянул на часы: четыре без пяти минут, но - так ли в Санкт-Петербурге, может быть, здесь уже шесть или меньше? Эдгар увидел недалеко от памятника скамью с подлокотниками, сел на нее и только в это мгновение во всей реальности представил и понял: он на чужбине, в чужом городе, ночью, ни души кругом, только тучи, рваные, как нищие на мосту в Балтиморе, только ветер, несмелый и потому озорной, дующий в спину, с той стороны, откуда так недавно прибыл "Роберт Фултон" с каким-то загадочным грузом... В самом деле, что же доставил в русскую столицу американский корабль?

- Надо как можно скорее повидать нашего консула, - вслух произнес Эдгар. - А может быть, здесь есть и посол? Наверное, наверное, - ведь Санкт-Петербург - столица России...

На секунду ему показалось, что всадник на граните что-то громко сказал коню и тот ударил копытами, Эдгар испуганно поднялся со скамьи.

- А ты чего здесь, барин? - спросил подошедший будочник. - Ты, вижу, заморский человек?

- Не понимаю, - по-русски ответил Эдгар и широко и дружелюбно улыбнулся, как он всегда улыбался всем людям, и, возможно, поэтому был так несчастен. - Не понимаю, - с особенным удовольствием повторил он. - Санкт-Петербург, Америка, Эдгар Аллан По, - выпалил он одним духом и немало тем напугал будочника: тот даже отступил в сторону, а потом рассмеялся.

- Водку пьешь? - спросил он и показал, как это делается: приставил кулак ко рту, закинул голову, крякнул, отер усы и еще раз проделал то же самое.

Эдгар понял.

- О! О! Санкт-Петербург! - воскликнул он и похлопал будочника по спине.

Будочник что-то сказал, показывая рукой на небо, потом знаком дал понять, что ему необходимо знать точное время, Эдгар вынул свои золотые часы и поднес их к носу будочника. Тот обрадованно махнул рукой и скрылся в своем полосатом домике. Он вернулся оттуда со штофом и предложил выпить своему новому приятелю. Напиток приятно обжег горло и стал покалывать в губы. Будочник указал на часы и знаками пояснил, что с ними следует быть осторожным: могут отнять, убить из-за них.

Так пили они, по очереди потягивая из квадратной темно-зеленой бутылки, а Медный всадник все пытался ускакать куда-то. Будочник раза два погрозил ему пальцем, то же проделал и Эдгар. А час спустя, приблизительно, когда будочника сменили, он в обнимку с Эдгаром, по деревенскому русскому обычаю, пошел в сторону Вознесенского, и будочник объяснял что-то по-русски вперемешку с немецкими словами, а язык немецкий Эдгар хорошо знал.

- Теперь мы, значит, нах хаузе, понятно? Биттэ нах хаузе, и будем шляфен. А дома есть водка, тринкен водку хочешь?

- Их виль, данке шен, - отвечал Эдгар, прислушиваясь к стуку своих шагов по плитам тротуара на узкой, длинной улице с каменными, скучной архитектуры, домами. Будочник хлопал Эдгара по спине и, подолгу подбирая немецкие слова, называл его хорошим человеком, а себя подневольным холопом, недоедающим и недосыпающим.

Он привел Эдгара в какой-то подвал, где пили и закусывали странные люди в полувоенной одежде, будочнику и Эдгару налили по стакану водки, и еще раз по стакану, а потом люди (тут были и женщины) стали дразнить Эдгара, называть его и барином и даже маркизом - ваше преподобие. Один человек слазал Эдгару в карман и вытащил золотые часы. Эдгар взвыл, поднял кулаки и опустил их на голову вора. Вор стерпел, спокойно передавая часы своему партнеру по неопасной, всего лишь неспокойной работе. Эдгар по-немецки обратился к будочнику, чтобы тот заступился за него, помог отнять часы.

- Не связывайся, бог с ними, - махнул рукой будочник. Ты лучше пей, - добавил он, мешая слова русские с немецкими. - Пей и думай о чем-нибудь приятном, понимаешь? И плюй на свои часы и все другое. Новые купишь, еще получше старых. Денег-то у тебя, надо думать, куры не клюют?

Эдгар с отчаяния выпил целый стакан водки, ничем не закусывая: соленые огурцы ему не нравились, хлеб для закуски не годился. Вор исчез, но его партнер остался. Эдгар вгляделся в него: приятное, широкоскулое лицо, серые добрые глаза, редкая клинышком бородка. "Хороший, должно быть, человек", подумал Эдгар, и ему вдруг захотелось работать, писать, сочинять вот об этом человеке, который с помощью другого, помощника своего, только что причинил ему, Эдгару, большую неприятность, - нет, больше - горе, несчастье, непоправимую беду.

- Буду драться, кричать, взывать о помощи, - пробормотал Эдгар и крикнул по-английски: - Меня обокрали! На помощь! Спасите!

Будочник вскочил, кулаком правой руки больно ткнул Эдгара в спину.

- Руйх, либе манн! - прошипел он, грозя пальцем. - А не то и тебя и меня отсюда к черту, - ферштейн?

Эдгара уже нельзя было успокоить. Ощущение страшного одиночества, печальной сиротливости и каких-то мрачных предчувствий овладело им с необычайной силой, как никогда и нигде раньше. Слезы подступили к глазам. Как заклинание, произнес он имя своей покойной жены, про себя и вслух. Будочник вгляделся в него и спустя секунду поднес стакан водки. Эдгар выпил.

- А теперь пой, и все пройдет, - сказал будочник. И Эдгару каким-то чудом стал понятен русский язык, он до словечка разобрал все, что ему только что было сказано. Он стал петь американскую старинную песню про моряка, увидевшего во сне умершую невесту. Присутствующие замерли, слушая слова чужие, но такие задушевные, ибо - что слова, если в них нет души, и - какое чудо слово, когда им управляет страсть, желание, тоска человека...

Эдгар кончил песню, будочник взял его за талию, приподнял и, как перышко, вынес на улицу.

- Пой здесь, - сказал он. - Громче пой!

Они запели оба - один на своем родном языке, другой - на своем, и слова в песнях были разные, но, видимо, слова эти выражали одинаковое чувство: мотив песни русской был столь же тягуч, уныл и мрачен, как и той песни, которую пьяным, заплетающимся голосом тянул Эдгар. Ему было жарко, он снял свой непромокаемый плащ, трость, сунул под мышку, небрежно набок сдвинул кожаную фуражку. Он обнял будочника и, размахивая руками, все соображая и все помня, хорошо зная, где он находится, тоскуя по Виргинии и по дому, но, как говорят русские, чувствуя, что море ему по колено, - шагал и громко пел свою унылую песню.

Из подворотни дома на узкой улочке, куда будочник почти насильно повернул Эдгара, выскочила собака и кинулась им под ноги. Эдгар замахнулся на нее тростью, собака захрипела и схватила Эдгара за штанину.

- Бей ее! - крикнул будочник.

Эдгар с силой ударил собаку, и она, визжа совсем не по-собачьи, перевернулась на спину и так лежала с полминуты, а потом вкочила и кинулась уже только на будочника. Тот хватил собаку камнем. Появились какие-то люди в шляпах, дворник с метлой схватил Эдгара за кисти рук и сжал их, как железом. Дворник помоложе пришел с веревками. Эдгар покорно дал себя связать по рукам и ногам. Появилась тележка. На нее взвалили Эдгара и куда-то повезли.

Пристав Казанской части писал экстренную депешу петербургскому полицмейстеру, - в ней, между прочим, перебивая абсолютно не свойственный полицейскому донесению нервный стиль казенными речениями, честный служака-пристав писал:

"...выдает себя за лицо американского происхождения и на взгляд, хотя бы мой, производит впечатление типа вполне малонормального, но на распоряжение сделать вздох вместе с запахом изо рта сему зело противится и даже знает одно русское ругательство, которым действует надо и не надо. Имя и фамилию свою говорит, как Эдгар Аллан По из города Балтимора, да еще есть ли такой на свете, о чем прошу Ваше Превосходительство озаботиться справкой и что делать с вышеуказанным человеком. Он просит немедленно препроводить его к лицу высокому из американского посольства. Хлеб и три вареных картофелины съел дай бог, с каким аппетитом и благодарил смешно, а улыбка как у всех людей..."

Депеша эта была прочитана полицмейстером в девять утра, когда Эдгар спокойно спал на грязной скамье в темной, вонючей камере для всякого задержанного сброда, подобранного на территории Казанской части, что рядом с Театральным училищем близ Литовского замка.