Уроки рисования

Мужчина и девочка соединились. Юра двигался бережно, осторожно, погружаясь не больее чем на треть возможного. Его лицо сияло счастьем и блаженством, а свободная рука (одной он опирался о постель) порхала над остренькими сосочками, то ли гладя их, то ли щекоча ими свою ладонь. Дочка восторженно следила, как толстый папин член раздирает, выворачивает эластичную упругость растянутых в кольцо детских губ. Она стояла на четвереньках, приблизив лицо и оттопырив вверх попочку. Дядя Игорь, тоже любуясь зрелищем акта, сношал ее пальцем то в писю, то в попу.

Продолжая осторожными толчками входить в девочку, Юра повернул голову, взглянул в глаза Свешникову, потом посмотрел на его торчащий член и, приглашая, кивнул, почмокав губами. Игорь Сергеевич не сразу сообразил, а потом понял, чего от него хочет друг. Он перешагнул на коленях через Олину голову, и моментально его плоть попала в сладкий плен умелого мужского рта. Отдаваясь неимоверному наслаждению губ и языка Юрия, он, в то же время, слышал, как жарко в самую его попу дышит девочка, а ее горячий быстрый язычок пробегает между ягодиц. Он завел назад руки и растянул себе ягодицы. Кончик Олиного язычка тут же прижался, щекоча и проникая в самую дырочку. Такого старому учителю за свою долгую жизнь испытывать еще не приходилось. Он застонал от наслаждения, дико замотал головой и тут его взгляд наткнулся на забытую всеми Санечку. Пораженная невиданным зрелищем, малышка стояла на широко расставленных коленях, напряженно вытянувшись, распахнув глаза, и быстро, нетерпеливо натирала обеими ручками себе между ножек. Ее ротик приоткрылся, а в глазах горело такое желание, что дяде Игорю стало ее даже жаль. Но его член уже сладко ныл и подрагивал в предчувствии оргазма, ляжки щекотали острые сосочки, в попке ковырялся то язычок, то пальчик. Он спустил все семя в жадно глотающий рот мужчины и, потеряв над собой контроль, чуть ли не сел на лицо девочки. А Юрий так и не отпустил его член, продолжая посасывать и обводить языком вялую головку. В то же время он продолжал сношать почти потерявшую сознание и давно достигшую оргазма девочку. Казалось, что он никогда не кончит. Едва член Игоря опять окреп, Юра вытолкнул его изо рта, а Игорь Сергеевич тут же слез, боясь, что задушит Оленьку. Неожиданно Круглов быстро перевернулся, закидывая бесчувственное тело девочки на себя. Оленька даже не подняла голову и лежала, уткнувшись лицом, куда-то в плечо мужчины. Ее скользко блестящая попка ритмично приподнималась в такт движениям Юрия. Игорь Сергеевич заворожено смотрел, как толстый красный член толчками входит, покачивая хрупкое детское тело, вонзается, более чем на две трети длины, и выходит из него, оттягивая за собой тугое кольцо слегка покрасневших внешних губок. Пальцы Юрия легли на булочки девчачьей попки и растянули ее посильней, так, что дырочка ануса призывно открылась для члена учителя. Почему-то вспомнился тот мальчик Вова и незабываемое ощущение проникновения в детскую попочку. Задик девочки был влажен и горяч, член не то чтоб скользнул, но довольно легко, с приятной упругостью преодолел сопротивление внешнего колечка и проник в тесную, охватывающую плоть глубину. Все получилось так просто оттого, видимо, что Оленька уже не понимала где она и что с ней происходит.

Вдруг две тонкие детские ручки, охватив его за бедра, потащили, отрывая от Олиной попочки. Игорь Сергеевич обернулся и увидел Саню. В глазах девочки прыгали нетерпеливые сумасшедшинки, губки дрожали, а ножки танцевали в жгучем желании.

— Дядя Игорь, миленький, засуньте мне в писю! Я так хочу…

Он протянул руку, чтоб вставить ей пальчик, но Санечка неожиданно отстранилась.

— Нет, не пальчик…

— Но ты еще маленькая… Ты же… — («Целочка», — хотел сказать он, но усомнился в правильности собственных рассуждений).

Он оглянулся на занятого бесконечным актом Юрия и решительно опрокинул девчушку рядом на диван. Она тут же подняла раскинутые ножки, но он молча сложил их и сел на почти верхом на ее грудь. Приподняв головку ребенка, учитель дал ей в ротик.

— Пососи, обслюнявь его хорошенечко, — шепнул он Сане, и та добросовестно принялась чмокать, напуская в рот побольше слюны.

Сумасшествие переходило все границы. Заведя назад руку, Свешников коснулся пальцами, проверяя, скользкий пах девочки, потом отобрал у нее член. Малышка тут же проворно выползла из-под мужчины и опять подставила отдающуюся писечку. У Сашеньки не было целочки: папа с ранних лет проложил туда дорожку пальцем, и теперь, прежде чем погрузить в лоно девочки член, учитель проверил ее, введя сразу два пальца.

Все произошло благополучно. Пися девочки была чудесно маленькая, тугая, но до умопомрачения уютная и скользко-горяченькая. Свешников даже удивился, почему Юра раньше не сношался с дочкой. Эта восьмилетняя девчушка была просто бесподобна! Она уже вошла во вкус, совершенно не чувствовала никакой боли и только сладенько постанывала, закатывая глазки.

Юрий прекратил качать на себе вялое Олино тело. До него наконец-то дошло, что малышка лишилась чувств. Он осторожно снял девочку и уложил рядом. Оля застонала и плотно скрестила ножки, переворачиваясь на бок. Круглов так и не кончил. Его огромный, посиневший член торчал колом. С напряженным интересом и даже завистью в глазах, Юрий смотрел, как трахают его девочку, а потом вдруг попросил Игоря пересадить Сашу на колени. Свешников сгреб легкое тельце и умудрился, не вынув члена, сесть, держа девочку лицом к себе. Юра встал рядом и, ласково погладив личико дочери, поднес головку члена к ее губам. Санечка засосала, покачиваясь на упругом члене дяди Игоря, на его широких ласковых ладонях. Она взяла папин член ручкой и водила им себе по лицу, потом снова целовала, брала в ротик и продолжала сосать. Игорь Сергеевич переводил взгляд с промежности малышки на ее лицо и млел от наслаждения.

Наконец Юра кончил в рот дочки. Саня отсасывала папину сперму, быстро глотала ее, но не успевала вобрать в себя все. С уголка рта по подбородку покатилась светлая тягучая струйка. Напившись, девочка сама начала кончать, ритмично и даже немного больно тиская член мужчины. Этот тройной оргазм увенчался тугой струей семени, выброшенной в лоно девочки. Игорь Сергеевич покосился на Оленьку. Девочка уже очухалась, и вяло ответила на его ободряющую счастливую улыбку.

Долгая игра, а продолжалась она часа два, утомила и насытила всех. Девочки ушли в ванную, а мужчины вернулись в выстуженную пахнущую морозом кухню. За окном смеркалось, но свет не зажигали; молча курили и допивали холодное сухое вино, а из ванной слышался плеск воды, приглушенные обсуждающие что-то голоса и веселый детский смех.

Наташа стала ходить на занятия в те же дни, что и Санечка. Оля бывала почти ежедневно, и жизнь казалась Игорю Сергеевичу прекрасной. Прошел Новый год. Игорь Сргеевич встретил его у дочери, лишний раз убедившись, что Лена ничего не подозревает о его сладострастных ицестуозных отношениях — читателю известно, с кем. Прошли каникулы. В школе началась самая длинная третья четверть.

Лена позвонила неожиданно во второй половине дня, была очень взволнована и сказала, что сейчас приедет. Игорь Сергеевич был с Олей, точнее, совокуплялся с девочкой-подростком. Узнав, в чем дело, Оля засобиралась и быстренько убежала домой. Он навел кое-какой порядок, проверил, нет ли чего подозрительного на виду, и стал ждать, мучаясь неизвестностью.

Дочь выглядела усталой и какой-то замученной. Она села на кухне, не снимая пальто и закурила, чего раньше Свешников за ней не замечал.

— Папа, ты не обратил внимания, не наблюдал за Наташей ничего подозрительного?

— Да вроде нет. А что случилось, собственно?

— Я была недавно в школе, говорила с учительницей, та пожаловалась, что Наташа стала очень плохо заниматься, ничего не учит, дерзит. Но, самое ужасное, она стала заниматься онанизмом, причем прямо на уроках! Это черт знает что! — Лена опустила лицо, сигарета подрагивала между пальцами ее тонко очерченной поднятой руки. — Так значит, ты ничего не заметил?

— Да нет же! Ты знаешь, дочка, у нее сейчас возраст такой, все они дрочат… Думаю, ничего страшного… Поговори с ней, а хочешь, я поговорю?

— Конечно, я поговорю с ней. Я уже говорила, не про это конечно, про уроки, но она смотрит невинными глазами и говорит: «Хорошо, мамочка, исправлюсь».

Они еще долго беседовали. Свешников успокаивал дочь, как мог, а сам мучительно боролся с нарастающей в душе тревогой. Она во всем с ним соглашалась, напоследок еще раз попросила поговорить с внучкой и ушла, оставив в сердце старого учителя холодок недоброго предчувствия.

На завтра был день занятий. Оля пришла вместе с Сашенькой чуть-чуть пораньше, убежав с последнего урока. Пока девочки затеяли веселую возню, тормоша и постепенно раздевая, друг дружку, он решил состряпать что-нибудь, чтоб покормить их и заодно дождаться Наташи. Разговор с Леной не выходил у него из головы. Как же неосторожно поступила внучка! Хотя, что требовать от восьмиилетней девчушки.

От раздумий его оторвал сдвоенный звонок в дверь.

— О! Наташа пришла! — Сашенька выскочила в коридор босая, в одной маечке, сияя наготой длинных ножек и белой аппетитной попочки.

— Подожди-ка, Сашок! — он невольно понизил голос, и тревога передалась мгновенно ребенку. Через глазок Свешников увидел свою дочь, нервно переступающую у порога, и тут по голове ударил новый нетерпеливый звонок.

— Быстро в спальню! — истеричным шепотом бросил он девочкам, — и дверь закройте… А сам метнулся в зал, на ходу собирая, комкая и закидывая за диван их одежки. Оглядевшись и убедившись, что все вроде бы чисто, он, обмирая, шагнул к двери.

Лена ворвалась в квартиру и тут же заглянула в пустую гостиную. Лицо дочери было мрачнее тучи, и смотреть на отца она избегала.

— В чем дело, Лена? — он едва справился с сиплой дрожью голоса, а сердце прыгало где-то у горла, больно ударяя в висок и ключицу.

— В чем дело? Это я хочу опросить, в чем тут дело! Вчера вечером я дважды поймала Наташу за этим самым… Гадким занятием. Стала говорить, расспрашивать — молчит. Пригрозила — молчит. Я перерыла портфель и нашла вот это! — Лена швырнула на стол фото, где все три девочки голенькие сидели в обнимку на диване, причем Саня и Наташа целовались, а Олина рука лежала на промежности внучки.

Все смешалось и рухнуло в бездонную пропасть. В глазах у Игоря Сергеевича потемнело. Дочь продолжала

— Так что это такое? Может, ты мне скажешь? Я ее уже спрашивала, — она и тут молчит. Как сидорову козу излупила! А ведь это тут снято… Тут! — Она быстро вошла в комнату и ткнула пальцем в диван. — Что же ты делаешь, отец! Что это за маразмы такие! Старческое что ли? Может тебя надо лечить отправить? Сдурел на старости лет, да?

— Лена, послушай…

— И слушать ничего не хочу! Давай сода всю эту гадость!

— Какую гадость?

— Чего дурачком прикидываешься! Фотокарточки давай!

— Нет никаких фотографий! Это так… Вроде в шутку…

— Хороши же шуточки! Полгода родной отец развращает мне дочь! Шуточки! Я сама найду!

— Не смей рыться!

— Ax, не смей! Значит, есть что искать! — Неожиданно Лена подошла и рывком распахнула спальню. — Никого нет.

— Что ты хочешь там найти?

— Ничего! — словно выплюнула женщина и, стуча подковками зимних сапог, вышла в коридор.

— Запомни: ты мне больше не отец, и Наташа — тебе не внучка, и больше ты ее никогда не увидишь! — Она распахнула дверь и замерла вполоборота. — А я ее до смерти иссеку, но узнаю, чем вы тут занимались. Каким рисованием.

Дверь захлопнулась, словно крышка гроба. Едва переставляя ослабшие ноги, задыхаясь от острой боли, Игорь Сергеевич дополз до кресла и упал в него почти без чувств. Через минуту из спальни показалась перепуганная мордашка Сани, следом — Оли. Обе девочки почти нагие. Младшая с опаской взглянула на дядю Игоря, не решаясь подойти, а старшая тут же кинулась к нему, трогая за кисти и зачем-то щупая лоб, холодный и потный.

— Что с ним? — голосок Саши дрожал на грани слез.

Оля осторожно потрясла Свешникова за плечо.

— Дядь Игорь, ты живой? — она сама чуть не плакала. Он слабо шевельнулся и открыл глаза, в которых стояли боль и слезы.

— Фу! — облегченно выдохнула Саша, опускаясь на диван. — А где одежда? — спросила она, озираясь. — Я же голышом…

Свешников улыбнулся,

— Там, за диваном… — Каждое слово давалось с неимоверным трудом. Малышка склонилась, оттопырив попку, и стала извлекать смятые платья, колготки, долго искала трусики.

— Дядь Игорь, — Оля не отходила от него, — может, «скорую» вызвать?

— Нет, Оленька, лучше дай мне лекарство. Там, на кухне, в столе…

Она примчалась с пистоном нитроглицерина.

— Это, да?

— Спасибо. — Он сунул горошину под язык.

— А машину не надо? Вы лучше идите, а то она еще вернется…

— Ну и что! Пусть. Ишь, какая! Кричит тут… — Не очень решительно хорохорилась Оля.

— Идите, идите… Я сейчас оклемаюсь.

В конце концов, удалось выпроводить только Санечку. Оля осталась, не смотра ни на какие уговоры. Она сбегала на кухню включить чайник, помогла (неожиданно сильная) перебраться дяде Игорю на диван и укрыла его теплым пледом, тщательно, словно маленького ребенка, подоткнула края. Потом села рядом с ним, но не на диван, а чтобы не потревожить, на пол.

— Тебе уже лучше, дядя Игорь?

— Да, спасибо. Ты у меня человек! — он слабо улыбнулся и погладил растрепанные волосы девочки.

— Я от вас никуда не уйду. Я ночевать с вами останусь. Только сбегаю, маму предупрежу, скажу. К подружке пойду ночевать.

— Не надо, Оленька. Зачем лишние хлопоты, и так неприятностей хоть отбавляй, а еще вдруг и с тобой что приключится. Я совсем с ума сойду.

Девочка вздохнула и потерлась щекой о его руку.

— Все равно! Тогда я завтра из школы убегу прямо с утра к вам.

— Хорошо, завтра убегай, а сегодня надо домой идти.

— Еще рано, дядя Игорь! Вот чаю попьем, моего вкусненького. Я посмотрю. И пойду, ладно?

— Ладно, ладно…

От ее трогательной заботы и преданности Свешникову действительно стало легче, теплее. Он думал: «Какую славную девочку подарила судьба старому греховоднику. Какая причудливая и непонятная все-таки жизнь».

После чая Оля затеяла уборку на кухне. Стараясь не шуметь, и лишь изредка, брякая непослушной тарелкой или чашкой. Он не мешал ей больше, не гнал, наслаждаясь присутствием маленькой феи.

Перед уходом, чтобы окончательно убедить девочку в своей жизнеспособности, он даже встал и проводил Олю до двери, ласково, почти по-отечески, поцеловав на прощание в губы.

Потекли часы мучительного одиночества и тупого бессмыслия. Думать действительно ни о чем не хотелось: любое воспоминание, не говоря уже про будущее, вызывало острую сердечную боль.

На улице стемнело. Он сидел в кресле и боролся с желанием покурить. В дверь позвонили. Даже не задумываясь о том, кто это может быть, Игорь Сергеевич щелкнул замком. В темную прихожую хлынул свет с лестничной клетки, на миг ослепив его, чтобы в следующую секунду оглушить. На пороге стояла Наташа. Она была без шапки, в тонком демисезонном пальтишке. Растрепанные волосы падали на бледное опухшее от слез личико, губки посинели и дрожали от холода.

— Господи! Наточка, ты откуда? — Он отступил назад, впуская внучку, одновременно включив свет в прихожей и закрывая за ней дверь.

Девочка всхлипнула и прижалась к нему, обнимая за пояс.

— Деда, я убежала. — Она снова всхлипнула, шмыгнула носом и судорожно, сквозь стоящие под горлом слезы, втянула воздух.

— Как убежала? — Он чувствовал, что спрашивает совершеннейшую глупость.

— От мамки убежала. Совсем. Она меня била… Вчера била. И сегодня снова. Так сильно!.. Я плакала, кричала, мне даже плохо стало. Но я ничего-ничего не сказала! Она и тебя обзывала. И меня… Всякими словами гадкими. А я только кричала и плакала.

Он слушал, пораженный, и лишь дрожащей ладонью проводил по спутанным волосюшкам и вздрагивающим плечикам малышки.

— Как же ты из дому ушла?

— Она в туалет села, а я тихонько пальто надела, сапоги взяла, чтобы не топать и быстро дверь открыла. Она не успела выскочить. Я аж на улице обулась.

— Боже! Да ты голая совсем! — На Наташе под пальто была только маечка и тоненькие колготки. — Ты же простудилась, наверное! Вон — горячая вся!

— Я бежала бегом. Всю дорогу бежала…

И вдруг плотина, державшая поток обиды, горя и слез рухнула. Наташа заплакала громко. По-детски, навзрыд. Боясь истерики, Игорь Сергеевич накапал внучке валерианки, и она послушно, стуча зубами о стекло, осушила стакан. Он не думал о погоне, о дочери, о законе, который на ее стороне… Ни о чем не думал Игорь Свешников, кроме того, что девочка может простыть, заболеть. Ведь на улице ниже двадцати градусов. Он набрал ванну, раздел внучку и ужаснулся: на спине, попке, ляжках, даже на руках, которыми, видимо, прикрывалась от ударов девочка, багровели старые и совсем свежие полосы.

— Милая моя! Да что же это такое! Чем же она тебя била?

— Вчера ремнем, а сегодня проволокой какой-то… — Ната проговорила это тихо, словно стыдясь, а мужчине вдруг стало плохо от вида этого избитого детского тельца, от смеси жалости и бессильной злобы на дочь. На себя, на весь этот глупый и жестокий мир. Он присел на корточки и нежно поцеловал синяки.

— Тебе очень больно, девочка моя?

Наташа кивнула:

— Сидеть больно.

В ванну малышка опускалась очень осторожно, морщась от жгучего прикосновения горячей воды к раненой плоти, ведь кое-где виднелись запекшиеся кровяные рубцы. Но постепенно тело привыкло, и она расслабленно вытянулась, отдаваясь благодатному теплу и покою. Игорь Сергеевич смотрел на мертвенно белое, сквозь воду такое знакомое, нагое тело своей внучки-любовницы и не испытывал ни обычного возбуждения, ни похоти, ничего кроме острой жалости и стыда за прошлое.

— Ты полежи, погрейся, а я чай пока поставлю. Оля заваривала…

Она улыбнулась в ответ, не открывая глаз, и проговорила:

— Олечка хорошо заваривает. Вкусно.

— Да, с малинкой попьем.

— И с булочкой, угу? Ты сегодня булочки покупал? У тебя остались?

— Остались.

Он вышел на кухню и, отдалившись от внучки, приблизился к непроходящей, а теперь усиливающейся тревоге. Шум каждой машины за окном заставлял его вздрагивать и ждать шагов на лестнице. Потом он нашел в шкафу кое-что из ее одежды, выбрал трусики (те, в которых Ната прибежала, были выпачканы кровью), теплые колготки и футболку с длинным рукавом, свитер, да еще халат.

Наташа купалась минут двадцать. Почти все время он пробыл возле нее в тягучем беспомощном молчании. Что он мог сказать, чем утешить эту несчастную маленькую девочку?