Помоги проекту - поделись книгой:
«Только не ты!» — промелькнуло в голове Настасьи Дмитриевны.
— Ведь надо, — продолжал Александр Андреевич и даже впал в некоторый пафос, — ведь надо, говорю я, о железных дорогах подумать, позаботиться о народном образовании, наши проселки — ces routes du diable[17] — исправить! А князь, хоть и заслуженный человек, но на все это туговат; il ne comprend que[18] налево кругом да тихим шагом марш!.. — усмехнулся Колосов.
— И вдобавок глух! — пришпилила Стрекалова.
— Нам нужен человек образованный, — продолжал горячо Колосов, — человек, сознающий потребности народа и умеющий стоять на высоте своего положения… И если есть такой человек, то это…
— Кто же? — поспешила спросить Настасья Дмитриевна.
— Уважаемый всеми Николай Николаевич, — неожиданно сказал Александр Андреевич, глядя в упор на хозяйку.
Настасья Дмитриевна была поймана врасплох. Мысль о председательстве давно ею лелеялась и принадлежала самой Настасье Дмитриевне; но все приготовления делались втайне, крайне осторожно. Она не ожидала нападения с этой стороны и улыбнулась, осклабившись, словно кот, которому к морде неожиданно поднесли тарелку со сливками.
«Пробрало небось? Ужо запоешь, запоешь!» — подумал грязнопольский Талейран.
Настасья Дмитриевна и верила, и не верила искренности слов Колосова; этот задушевный, горячий тон, эта серьезная ласковость взгляда на минуту смутили ее. «Не хочет ли он занять большой суммы?» — пробежало у нее в голове. Но она скоро оправилась; улыбка быстро сбежала с губ, и вместо нее явилось выражение не то удивления, не то скорби.
— Nicolas? — переспросила она. — Спасибо, милейший Александр Андреевич, за лестное о нем мнение, но у него у самого столько дела, столько дела!.. Просто сердце надрывается, глядя, как он, бедный, работает; вы ведь знаете его слабости: разные проекты, постройки, заводы.
— Эту слабость и нужно нам! — воскликнул Александр Андреевич. — И я первый, Настасья Дмитриевна, подам голос за Николая Николаевича!
— Что вы, батюшка? Что вы, Александр Андреевич? Куда это вы меня прочите? — раздался вдруг сзади громкий голос, и в гостиную, неслышно по ковру, вошел сам хозяин, Николай Николаевич.
Он крепко, по-английски, пожал руку Александра Андреевича, громко чмокнул жену в губы и повалился в кресло.
— Куда это вы меня суете, а? Что вы, почтеннейший, Александр Андреевич? Куда нам, купцам?! Мы купцы, аферисты, предприниматели! — не без самодовольства говорил Стрекалов. — Наше дело машины делать, заводы строить, вино гнать, а вам — наставлять нас и оберегать наше дело!..
И Стрекалов раскатился громким густым смехом.
После расспросов о здоровье Надежды Алексеевны и замечаний о погоде, разговор, конечно, возвратился к предстоящим выборам.
— Да, батюшка, земство дело нешуточное; смело можно сказать: эра новая, — и перекреститься! С земством можно много чего сделать: банки завести, рельсовые пути проложить, школы, газ, водопроводы, да всего и не перечтешь!.. Новым, свежим повеяло на нашу бедную Америку! — весело говорил Стрекалов.
— Денег только разве мало, ни у кого нет, — скромно вставил Колосов.
— И деньги будут, если наш брат помещик поймет, что без технических знаний да с жизнью не по карману — ему капут. — Николай Николаевич сделал при этом энергический жест и показал рукой на пол. — Рабочий после реформ не одумался, разорен, рук много и дешевы; теперь только не зевай и пользуйся временем, дело можно делать! А делаю я дело — у меня народ сыт!
Стрекалов говорил с жаром и видимым убеждением, и Александр Андреевич не без зависти глядел на этого свободно трактующего богача, у которого такой дом, такие лошади, такие сигары…
— Вам бы и помочь делу! — промолвил Колосов.
— Куда нам?! — усмехнулся Стрекалов, хотя довольное лицо ясно говорило, что Николай Николаевич не прочь…
— Вообрази, Николай, кого хотят выбрать? — вставила слово Стрекалова. — Я уверена, ты даже и не поверишь…
— Я, Настенька, всему поверю. Скажи, что выберут полицейскую каланчу, и тогда поверю… Кого же?
— Князя Вяткина!
Стрекалов даже осердился.
— Не может быть? — обратился он к Колосову.
— Говорят, и шибко…
— Да неужели, Александр Андреевич, наша, soit disant[19], джентри не ведает бо, что творит?
— Я сам только что говорил об этом Настасье Дмитриевне…
— За титулы, что ли, его выберут? — громко горячился хозяин. — Ведь на титулы, — пора бы это понять, — нынче смотреть нечего! Я всего отставной гвардии поручик, как видите, не велика птица, — усмехнулся Николай Николаевич, — и, как знаете, не жалею, что не генерал. Теперь не генералы нужны, а деньги да ум; генералы нынче на бирже стоят слабо, а билеты выигрышного займа крепко. Вот что, батенька!
«Погоди, как провалишься на выборах, тогда и узнаешь: слабо ли стоят у нас генералы!» — подумал Колосов.
— Я вот сам работаю иногда на заводе, могу за любой станок стать и горжусь этим; вначале у меня были крохи, а теперь состояние. И обязан этим кому? Одному себе! По передним спины не гнул! Натура не такая, не выдержала бы… не гнется!
Карие глазки Николая Николаевича блестели ярко, быстро бегая по сторонам. Он говорил, не останавливаясь, скоро, возбужденно…
— Да не может быть, Александр Андреевич? Неужто выберут князя? Правда, большинство избирателей — помещики, но все-таки… c’est trop fort![20]
— Разве на наших можно положиться! — заметил Колосов.
— Да, трудновато!..
— И даже очень! — многозначительно проговорила Стрекалова, уходя из гостиной.
Стрекалов поднялся с кресла и быстро заходил по комнате. Потом несколько фамильярно подхватил Колосова под руку и повел в свой кабинет. Кабинет был в стрекаловском вкусе — прост и полон удобств: дубовая, прочная мебель, обитая черным репсом, посреди — большой рабочий стол, заваленный планами, чертежами и брошюрами, далее конторка со счетами и бумагами, исписанными цифрами; еще стол с моделями разных зданий и фабричных и земледельческих машин, по стенам карты, планы стрекаловских фабрик и домов, портреты Уатта, Франклина, Стефенсона, Модслея и других знаменитостей, а в углу большой шкаф с богатой библиотекой.
Они уселись, закурили сигары и заговорили. Стрекалов настоятельно доказывал необходимость не стесняться «сословными перегородками», требовал земству более простора, «чего при ловкости можно достигнуть», и беспощадно рисовал картины одна мрачнее другой.
— У нас нынче голод, а вследствие того — недовольство! Следует и об этом подумать, Александр Андреевич! Ведь вы человек влиятельный! Неужели вы допустите благое дело погибнуть, поручив его вначале Вяткиным?
Стрекалов долго говорил на эту тему и говорил увлекательно, энергично, резко. Колосов слушал со вниманием и одобрял, повторяя: «Да, картина непривлекательная!» — хотя непривлекательность картины нимало его не смущала.
— Мало того, мало! — горячился Николай Николаевич, — скажите — ужасная! Ведь допускать голод, значит, — понизил голос Стрекалов, — значит скорыми шагами приближаться к брожению умов. Сегодня
Такое быстрое, трагическое развитие похождений этого ужасного таинственного незнакомца, имя которого —
Переждав паузу, во время которой Колосов успел закурить новую сигару из ящика Стрекалова, Николай Николаевич продолжал:
— Голодные люди, как нас учит история, самые опасные люди в государстве; кто сыт, тот консервативен. А у нас еще скрывают голод, и разные господа поют о всеобщем благоденствии. Не скрывать надо это бедствие, а по мере сил истреблять его, строить железные дороги, поощрять заводы, не жалеть денег на приюты и больницы; жертвовать нужно и дворянам и купцам, жертвовать пока немногим, чтобы потом, быть может, не в далеком будущем, — совсем понизил свой голос Николай Николаевич, глядя на собеседника в упор, — не пришлось бы пожертвовать большим и, умирая, знать, что дети наши будут образованные пролетарии, а следовательно, и утописты. Вот, почтеннейший Александр Андреевич, мое искреннее мнение, и вот чего не понимают наши Вяткины, помогающие недовольству своими бессмысленными мерами… Нынче палкой управлять нельзя, а надо изыскать иные, более мягкие, хотя по результатам и более действительные способы, и тогда
— Не хуже этих! — засмеялся Колосов, показывая на стрекаловские londres[21].
— Именно… не хуже!.. А то у нас, Вы только вспомните недавнюю историю…
Александр Андреевич вспомнил, и так как при этом воспоминании ничего не почувствовал, то пожал только плечами, а Николай Николаевич так яростно плюнул на чудеснейший американский ковер под ногами, что Колосов не без удивления взглянул на оплеванное место.
— Ведь пятьдесят человек из края ушли. Пятьдесят рабочих сил, пятьдесят рабочих единиц, которые на поле или фабрике принесли бы и хозяину и себе пользу на пятьдесят тысяч! А сколько бы у этих пятидесяти единиц было бы детей и, следовательно, новых рабочих сил?!.. — горько сокрушался Николай Николаевич о «рабочих единицах».
У Колосова не было ни фабрик, ни обширных земель, а потому не было повода и ему сокрушаться о потере «пятидесяти рабочих единиц»; но тем не менее и он не желал отстать от собеседника и, видимо, попадал в его тон; он тоже хотел бы «большей независимости земских функций», он тоже жалел о потере «пятидесяти граждан», хотя надеялся, что «колонизация зато выиграет»; он тоже поощрял «устройство в Грязнополье водопровода и газа» (хотя воды он и не пьет, но зато, — вспомнил Колосов, — можно безопасно возвращаться по ночам из клуба); он шепотом передал Николаю Николаевичу о недавнем событии в одном земском собрании и даже заявил сожаление, что в «числе гласных мало представителей крестьянского сословия».
— Об этом, так по крайней мере мне кажется, жалеть нечего, Александр Андреевич. Хотя наш русский мужик не глуп, особливо в таком деле, где может вас надуть, но тем не менее, согласитесь, задача цивилизации для него то же, что китайская грамота.
Конечно, Колосов согласился, хотя не без некоторого приличного колебания и заявления о «задатках в русском народе».
Впрочем, и Николай Николаевич признавал «задатки», хвалил сметливость, и терпение русского человека и объяснил, что он, Николай Николаевич, «честный его друг, но не слепой народник и смотрит беспристрастными глазами».
— Стали шибко пьянствовать последнее время! — говорил Николай Николаевич. — Ну, и честность хромает. Я, например, своим рабочим плачу хорошо и аккуратно; отработал неделю — и получи сполна деньги, если штрафов нет, а он все же норовит что-нибудь у вас стянуть… Нет у них этой немецкой выдержки, этого западнического уважения к чужой собственности… Индивидуализма нет! И долго всего этого ждать, если не возьмемся мы сами за ум!
Немало еще говорили наши знакомые и говорили оба более или менее в либеральном духе. Колосов окончательно убедился, что Стрекалов не прочь от председательства и что, пожалуй, «заговорит, шельма, грязнопольцев, падких до речей», а Стрекалов и в самом деле, ввиду возможности выбора Вяткина, не отказался бы от случая приложить к делу «мягкие, но более действительные способы» к успокоению умов. А кроме того, приятно быть во главе либерального учреждения и, по выражению Стрекалова, «дело делать», ну и три тысячи — вещь не лишняя.
Скоро Колосов распростился и ехал к князю Вяткину.
Он чувствовал, что к трем тысячам (а сколько могло быть за этими тремя тысячами других тысяч, — еще опыт не показал) ползет еще рука, и он решил во что бы то ни стало не допускать этой руки. «Хотя бы пришлось для этого коммунистом сделаться, которых столь боится мой почтенный друг! — думал, посмеиваясь, Александр Андреевич. — Видно, богатство развивает боязнь призраков. Чего боится? Точно у нас полиции нет!» — громко хохотал в своей коляске Александр Андреевич.
Такие мысли занимали почтенного предводителя, пока он катил по грязнопольским улицам и пока ему мерещилось много цепких рук, тянувшихся к тому же, к чему и он тянулся. «Предводительство и председательство дадут мне гонорар приличный! А мне он нужен во что бы то ни стало!»
XIII
— Каков? — говорила в тот же день Настасья Дмитриевна. — Нынче и Колосов либералом стал!
— Такие люди, как он, Настенька, чем угодно могут быть; где выгодней, там и они. Колосов умен, а с умными, хоть и фальшивыми, людьми лучше иметь дело, чем с честными, но крепкоголовыми Вяткиными.
— И ты думаешь, Вяткина выберут?
— Бог их знает. Колосов имеет влияние и вряд ли допустит!
— Чтоб попасть самому?
— Ну, и это вряд ли! Репутация его пошатнулась, он кругом в долгах, поговаривают о растрате каких-то сумм…
— А ум, влияние?
— Пожалуй, и это не вывезет…
— А мы, Nicolas, как? Двигаемся ли? Ведь скоро собрание.
— Мы, мой друг, находимся пока в неопределенном положении; впрочем, шансы на успех есть. Купцы подадут голоса за меня, некоторым из них, менее сговорчивым, обещал вино отпускать дешевле… Нельзя! — улыбнулся Николай Николаевич, — что твоя Англия: мирволь избирателям! Евграфу Ивановичу дал полтораста рублей взаймы, редактору «Чижика» триста на издание брошюры о моей фабрике, кстати и о больнице скажет, Тиханов вчера взял сто рублей; отказать невозможно, хоть и жаль давать этим бездонным бочкам на шампанское…
— Свое-то этот Тиханов на танцовщиц спустил, а теперь побирается! — заметила презрительно Настасья Дмитриевна. — Отдачи ждать, конечно, нечего!
— Понятно, кто же от Тиханова может ждать возврата денег! Голосит, болтун, везде бывает, говорит неглупо и тоже избиратель! — смеялся Стрекалов. — Вот с духовенством, Настенька, трудно сладить, ничего в толк не берут, хоть ты им кол на голове теши. Упираются, да и баста! Мы, говорят, по-божески, как бог велит. Нам, мол, все равно, как прочее общество. Столкуй с ними, с этими гражданами-избирателями!
— А хорошо было бы, если бы тебя выбрали. Ты ведь такой разумный да честный, Николай! — проговорила Настасья Дмитриевна и нежно поглядела на мужа. — Тогда бы и концессию скорее получил.
— И все тебе обязан, мой друг. Кто подал мысль? Ты — мой первый министр!
— Ты бы много добра сделал! Ты, во главе, повел бы земство по честному пути! — продолжала жена, и на ее, обыкновенно холодном, лице появилась даже умиленная улыбка. Она с гордостью смотрела на мужа, точно уж он, в самом деле, сам во главе, вел «земство по честному пути».
И Николай Николаевич растрогался, и лицо его расплылось в нежную улыбку.
Ввиду возможности выбора Колосова (Стрекалов сильно не доверял ему) Настасья Дмитриевна решила тотчас же ехать к Борщовой и разузнать. Разумеется, Николай Николаевич одобрил это намерение.
— Поезжай, Настенька, ты ведь всегда и во всем моя лучшая помощница!
— Еще бы! — ответила Настасья Дмитриевна.
И взгляд ее точно объяснял: «Кажется, смешно и сомневаться. Я умею исполнять свои обязанности».
— А что, мой друг, комната Черемисова готова? — спросил Николай Николаевич.
— Давно. Когда же он будет?
— Вероятно, завтра. Обещал по крайней мере.
— И пробудет год?
— Год.
— Хорош ли только этот Черемисов? Знаешь, как восприимчив Федя.
— За это не тревожься. Я не возьму какого-нибудь говоруна и пустомелю. Алфимов его рекомендовал как дельного и солидного молодого человека. Я сам с ним с час говорил и остался в восхищении; говорит просто, фактично; знает, видно, много. Говорят, в фабричном деле и по химии собаку съел, я еще его потом сманю на завод. Толковый парень и, кажется, с таким умом, что деньгу нажить может и не маленькую!
— О цене спорил?
— Нет, не спорил, так как я цену дал хорошую: сто рублей в месяц. Впрочем, как кажется, деньги не презирает небось, как эти шатуны-строчилы, вроде этого мерзавца Крутовского! Все обусловил, обо всем переговорил, такой практичный, даже определил, сколько времени заниматься, ну и явочные акты признает! — не без сочувствия прибавил Николай Николаевич. — Мы заключили домашнее условие!
— Кто он такой?
— Этого, Настенька, не скажу. В откровенности он не пускался, да и, видно, вообще попусту разговаривать не любит. Больше о деле говорили… Солидный молодой человек!
— Дай-то бог! — проговорила со вздохом Настасья Дмитриевна, уходя из кабинета.
Стрекалов сел к письменному столу и стал разглядывать карту грязнопольской губернии. Долго он сидел над ней, водил, по карте карандашом, соображал, рассчитывал и мысленно покрыл сетью железных дорог всю грязнопольскую губернию.
«Да, если бы к богатству да немного власти, много, много добра можно сделать на свете!» — думал Стрекалов, улыбаясь своей мысли. В голове у него носились широкие планы: Грязнополье представлялось маленьким Нью-Йорком, а сам он созидателем; везде газ, везде ватерклозеты, макадам, омнибусы, заводы, фабрики, фермы и коттеджи.
— Да, — прибавил он, — с властью и деньгами все возможно.
А Настасья Дмитриевна в это время собрала у Борщовой все нужные сведения: узнала, что Вяткин вчера приехал, что Колосов «интригует», и достала номер столичной газеты, где напечатана была биография Колосова. Она с восторгом прочитала статью, не без радости везла ее мужу и даже к автору этой статьи, Крутовскому, чувствовала нечто вроде благодарности.
Но пока она везла «биографию» Колосова, почтальон принес Николаю Николаевичу письмо из Петербурга, в котором один из приятелей Стрекалова поспешил прислать номер газеты с только что напечатанной корреспонденцией из Грязнополья, в которой не без юмора и не без хлесткости описывался, разумеется, под вымышленным именем, Стрекалов и его проделка с рабочими, освещенная надлежащим светом.
Прочитав статью, Николай Николаевич быстро отодвинул карту, над которой сидел, и вскочил как ужаленный; он хотел было немедленно ехать к губернатору, однако одумался и решил действовать иначе, чтобы вернее «пришибить этого мерзавца».
Когда приехала Настасья Дмитриевна и не без торжества подала мужу газету со словами: «Прочти, как отделали Колосова!» — Стрекалов молча подал жене вырезку и промолвил:
— А ты прочти, какую гнусность про меня напечатали!
Поделиться книгой: