Без исхода

— Иль очумел! — громко крикнула старуха. — Иван Петрович… Ваня! Самовар кипит!

— Иду, маменька! — очнулся невзрачный человечек и вошел в свою квартирку.

IX

Колосов молча шагал по кабинету, временами улыбался и щелкал пальцами; вероятно, размышления его были приятные, потому что, садясь к столу, он громко засмеялся, прибавив вслух: «О дураки!»

И написал следующее письмо:

«Вчера, любезный брат Павел Андреевич, получил твое письмо, извещающее о намерении Мухина подать мой вексель в десять тысяч ко взысканию; прошу тебя во что бы то ни стало уговорить Мухина подождать, а если эта свинья останется к твоим речам глуха, чего я весьма опасаюсь, то — coûte que coûte[4] — постарайся достать сколько-нибудь денег, чтобы заткнуть эту ненасытную глотку. У вас в Москве достать денег легче, а здесь я по уши в долгах; ради бога похлопочи, так как иначе — в случае описи Новоселья — скандалу обрадуются мои здешние враги, и будет неладно. А дела мои, я сильно надеюсь, поправятся, когда меня выберут в председатели; а что выберут, в этом почти не сомневаюсь, ибо с нашими олухами ладить не трудно, особливо если кормишь их до отвалу, хотя, знаю, они же меня и ругают. Тем не менее эти болваны у меня в руках, и я стукаю их лбы друг о дружку таким незаметным образом, что в конце концов они ко мне же идут лечить свои шишки. Больше всех интригует Стрекалов; он подобрал серию наших бородатых банкиров, но полагаю, что если навострить старого осла князя Вяткина (личного его врага), то Стрекалов с банкирами провалятся, как черти в балетах. Наши „народники-демократы“ тоже не опасны: во-первых, их мало, люди без влияния и так звероподобно агитируют в пользу „меньшого брата“, что грязнопольские наши бономы[5] напуганы, полагая, что все их добродетельные жены немедля обстригут волосы и кинутся в объятия этих „смазных сапог“. А в случае чего, можно опять приструнить светлейшего и затем „демократов“ за ушко да на солнышко! Затем остаются крепостники pur sang[6], мечтающие о возвращении вновь рабов и рабынь (особливо последних). Они бредят светлейшим; я имею причины думать, что князь сюда не поедет (хоть в Питере он и не у дел, а все же ближе к солнцу) и всех этих троглодитов заставит подать голос за меня. Voilà où nous en sommes[7]. Поторопись и московские дела поправь, а мы потом в накладе не останемся. Летом свидимся. Поклон жене. Надя вас целует».

— Непременно надо развязаться с этими проклятыми долгами и жить полегче, en bourgeois![8] как и подобает скромному либералу! — мечтал Колосов, подойдя к окну.

Мимо проезжала коляска.

— И не стыдно! — крикнул Колосов, посылая самый любезный воздушный поцелуй. — Мимо едете и не завернете!

Коляска остановилась.

— Не могу, простите… обещал к графу! — проговорил молодой человек из коляски.

Колосов укоризненно покачал головой, словно поступок молодого человека причинял ему кровную обиду.

— Так по крайней мере обедать, mio caro?[9] Молодые стерлядки, sauce piquant…[10]

— Непременно, дорогой Александр Андреич!

Коляска покатилась.

«И этому молокососу хотелось бы меня спустить! — усмехнулся Александр Андреевич. — Ругает! Ругать-то, голубчики, ругайте, но только не прекращайте платежей! Теперь каждый мыслящий человек обязан быть швейцарцем; кто платит, тому служи. Я вот служу этим… (на лице Александра Андреевича явилась самая презрительная гримаса) служу изо всех сил, кормлю, пою, „Весть“ выписываю, говорю, что у них кровь алая, а у Фомки-лакея черная, а им все неймется. Колосов! мол, фальшивый человек! Колосов-де подлец… Олухи вы, олухи царя небесного!»

Опять улыбка застыла на тонких губах Александра Андреевича; вспомнил он, как третьего дня раскланивавшийся с ним «молокосос» сказал ему, что «Александр Андреевич по некоторым вопросам self governement’a[11] от времени отстал». «Болван ты, болван! — мысленно ругал Колосов „молокососа“, которого звал на стерлядки. — Я отстал? Дай мне двадцать тысяч гонорару, и я впереди всех вас пойду; дай тридцать, и я сзади всех останусь! Точно для тебя, шалопая, не все равно!.. У нас партии? В Грязнополье?? Передовой или отсталый, красный или белый?! Шут гороховый!! А двадцать или тридцать тысяч разница!..»

— Гриша! — закричал Колосов и хлопнул в ладоши.

Кабинет тихо отворился, и вошел камердинер Гриша, молодой щегольской лакей, любимец барина. Мальчиком Гриша попал к Колосову, живет у него лет десять и привязан к барину так же, как и барин к нему. В Грише сказывался тип губернского лакея; он знал все сплетни, интересные сообщал на сон грядущий барину, был посвящен во все домашние тайны и потому держал себя в доме с заносчивой развязностью; щеголял платьем с барского плеча, предпочитал лиловые и голубые галстуки, носил серебряные часы на бронзовой цепочке и множество колец на пальцах. Ко всему этому белокурый, курчавый, румяный и вечно улыбающийся Гриша был отчаянный донжуан и жестокий бич горничных и мелких чиновниц; он мастерски покорял их сердца и, при случае, на особенно красивую мещанку в бумажном платке обращал внимание барина; умел вовремя заговорить с ним и вовремя попросить жилетку. В доме его звали Григорием Ивановичем и побаивались.

— Что, Гриша, — спрашивал Колосов, натягивая сапоги, — Абрамов был?

— Был-с, Александр Андреич!

— Ты ему сказал, что в июне?..

— Сказал-с, только он обижается…

— Дурак какой… еще обижается!

Гриша засмеялся.

— Ты чего? — улыбнулся Колосов.

— Смешно-с! — скалил белые ровные зубы Гриша.

— Что тебе смешно?

— Да на Абрамова глядя-с. Он вот ходит из дому все за деньгами, а жена его…

— Что?

— Рада-с… хи-хи-хи…

— Ты, Гриша, опять, а? — проговорил, улыбаясь, барин. — Нынче за купчихами, бестия, ухаживаешь? Сюртук!

— Мы-с и за стрекаловской горничной не зеваем-с! — рассказывал Гриша, пользуясь хорошим расположением барина.

— Смотри, не попадись, дурак!.. — заметил барин и приказал подавать фаэтон. — Что, барыня встала?

— Только что встали. Изволят кофе кушать! — совсем серьезно, с выправкой фешенебельного лакея доложил Гриша и вышел вон.

Александр Андреевич не без удовольствия посмотрел еще раз на себя в зеркало, взял шляпу, натянул на одну руку лиловую перчатку и медленной, солидной походкой, чуть-чуть переваливаясь, вышел из кабинета поздороваться и проститься с женой.

А Гриша, сбежав на двор, говорил толсторожему, плотному кучеру:

— Смотрите же, Кирилл Иваныч, коли будете у Стрекаловых, шепните как-нибудь Фионе, чтоб в воскресенье беспременно на бульвар шла… преэкстренное, мол, дело… Подавайте, сейчас едет.

Кучер мотнул головой, осклабился, проговорил: «Злодей!» — подобрал вожжи и с шумом выехал со двора к подъезду.

X

Надежда Алексеевна Колосова проснулась раньше обыкновенного и протирала заспанные глазки. Потом потянулась, вздохнула и задумалась. Ее нежное, красивое лицо, подернутое легким румянцем, глядело невесело, а большие, влажные, карие глаза словно говорили: «Ах, господа, какая тоска!» — и словно искали у вас мягкого слова участия. Темные, короткие, подвитые в локоны волосы падали на лицо, придавая ему почти детское выражение. Впрочем, Колосова была не первой молодости; несколько морщинок на лбу, темноватые круги под глазами и чуть заметная рыхлость лица — все это вместе заставляло ей дать не менее тридцати двух-трех лет… Тем не менее это была еще очень красивая женщина.

Большие темные ее глаза были необыкновенно выразительны и по временам глядели с такой страстью, на лице ее в это время играла такая кокетливая улыбка, а полные малиновые губы складывались так нежно, что старые люди решительно теряли голову, а молодые готовы были на всякие безумства. Надежда Алексеевна считалась первой грязнопольской красавицей. Стройная, высокая, хорошо сложенная, она решительно возбуждала восторг, когда, грациозно кланяясь по сторонам с приветливой улыбкой, она, роскошно одетая, залитая брильянтами (иногда взятыми напрокат), входила под руку с красивым мужем в залу грязнопольского собрания, вызывая шепот замечаний, что муж и жена совершеннейшая пара.

Надежда Алексеевна уныло обвела глазами спальню, уютно убранную красивой мебелью, цветами, статуэтками и прочими безделками, и капризно отвернулась к стене. Снова забродили ее глаза и остановились на большом, поразительно схожем портрете Александра Андреевича во весь рост. Надежда Алексеевна на мгновение остановилась на нем, и на лице ее мелькнуло выражение страха и отвращения.

— Да не могу же я… не могу! Боже! как все это гадко! — проговорила она, сдерживая рыдания, и бросилась лицом в подушки.

Через несколько минут она утирала заплаканные глаза и позвонила.

Вошла молодая, веселая горничная в чистеньком ситцевом платье, с бойкой улыбкой, задорно вздернутым носом и ямками на полных розовых щеках; она быстро подошла к постели и поклонилась барыне фамильярным поклоном барской фаворитки.

— Что, Даша, поздно?

— Десять часов, барыня.

— Десять? Как рано! Плохо мне сегодня спалось, Даша! — задумчиво проговорила Надежда Алексеевна. — Такая тоска!

— Вы бы меня позвонили, барыня. Я бы вас развеселила, — прочиликала скороговоркой Даша.

— Развеселила?! — Надежда Алексеевна горько улыбнулась. — Вряд ли, Даша!

— И, полноте, барыня. Чего вам грустить-то? Кажется, слава тебе господи: всего довольно, дом полная чаша…. жить тут только, как сыр в масле…

— Ты думаешь, в этом счастие, Даша?

И Надежда Алексеевна тихо покачала головой. «Я бедна была и знала счастливые минуты!» — подумала она и сказала:

— Давай-ка, Даша, одеваться!

Колосова лениво поднялась с постели и, свесивши ноги на медвежью шкуру, велела подать себе зеркало; она внимательно рассматривала свое лицо и, улыбаясь, спросила Дашу:

— Очень я постарела, Даша?

— Вы-то? Полноте, барыня, что вы!

— Нет, Даша, не лги, а говори правду. Ведь постарела?

— Ну вас, барыня! Если мне не верите, у других спросите! — заметила Даша и опустила глаза.

Барыня чуть-чуть покраснела, погрозила Даше пальцем и шепнула:

— Скоробрешка ты, Даша! Ты думаешь, другие правду скажут?..

— А то как же?

— И другие могут обманывать… все они…

Барыня не докончила и стала умываться.

— А ты, Даша, счастлива? — тихо спрашивала Надежда Алексеевна, плескаясь в воде.

— Какое наше счастье? — засмеялась Даша.

— Тебя любит? — еще тише полюбопытствовала барыня.

— Смел бы не любить! Разве я ему мужнина жена? — вспыхнула горничная.

— А разве все мужья жен не любят? — печально усмехнулась Колосова. — От этого-то ты и замуж не идешь?

— Берет он, берет, но только нашей сестре опасно это, бить начнет…

— А теперь не смеет? — смеялась барыня.

— Смей только. У самой руки есть! — хохотала Даша, вытягивая здоровую, толстую руку.

— И ты никогда не пойдешь замуж?

— А бог знает, барыня. Состареюсь, может и пойду; не все же по людям жить, захочется и своим домом жить.

— С разбором иди замуж, Даша. Это не шутка! — серьезно проговорила барыня. — Не шутка! — прибавила она через несколько времени.

Даша молча подавала юбки.

— А сына давно видела, Даша?

— В воскресенье!..

— Что, славный мальчишка?

— Ах, какой славный, барыня. И когда усмехнется, весь в черноволосого отца, такой же, подлец, ласковый, добрый, — говорила Даша, и на ее свежем добром лице при воспоминании о сыне засветилась такая чистая, хорошая радость, что Надежде Алексеевне вчуже завидно стало.

— Счастливица ты, Даша! А я… я…

И облако печали, пробежав по лицу ее, сморщило лоб, насупило брови и вызвало слезы.

Даша ничего не сказала в ответ. Она только едва заметно улыбнулась с добродушием няньки, слушающей ребенка, и подумала:

«Ну, тоже и наше счастие не бог знает какое! При счастье не отдала бы Митьку в чужие руки!»

Скоро Надежда Алексеевна была готова и, по замечанию Даши, одета «совсем превосходно». Посмотревшись в трюмо, Колосова горько усмехнулась и велела подавать кофе.

«Сегодня же скажу! Это невозможно, подло, гадко!» — роились одна за другой тяжелые мысли в красивой головке Надежды Алексеевны.

— А муж? — шептал ей чей-то голос.

«Но я его не люблю», — защищалась Надежда Алексеевна.

— А зачем же ты десять лет с ним прожила? — невольно являлся роковой вопрос.

«Я слабая женщина… я…»

— И других в это время любила же? — опять нашептывал в самое сердце неотвязный голос.

Несколько времени она сидела, закрыв глаза. Наконец порывисто встала и заходила по комнате. «Сегодня же все покончу!» Эта мысль придала ей бодрости и силы; в этот момент она была бы готова на такой подвиг: грудь ее тяжело дышала, глаза блистали, и энергия ярко светилась в ее глазах; она была хороша в эту минуту. Но минута прошла, шквал пронесся далее, и перед вами было снова слабое, хрупкое создание, в бессилии склонившее свою голову на стол.

Вошла Даша с серебряным подносом на руках и, озираясь, как мышонок, по сторонам, ловко сунула барыне записку.

— Приказали в собственные ручки отдать, — шепнула она, ласково улыбнувшись, и вышла из комнаты.

Надежда Алексеевна быстро разорвала конверт и стала читать письмо.

Выражение любви светилось на лице Колосовой во время чтения; она несколько раз перечитала письмо (для невлюбленного читателя письмо неинтересное), повторяя: «Какой же он добрый!..»

«Разве уехать! — мечтала она, и глаза ее метнули молнию. — Он подле… он любит… чего ж еще больше желать?..»

— А муж разве пустит?..

Надежда Алексеевна сжала руками голову и просидела так несколько времени в забытьи. Ее разбудил легкий стук в двери ее спальни и тихий, ровный голос: «Можно войти?»