Помоги проекту - поделись книгой:
Таррин Фишер
Воровка
Copyright: © 2013,2018 by Tarryn Fisher + All Rights Reserved
© Белоусова Л., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Художественное оформление Я. Клыга
Страстные маленькие психи, эта книга посвящается вам.
Глава 1
Оливия. Я терял ее трижды. В первый раз – из-за нетерпеливости. Во второй – из-за лжи, зашедшей так далеко, что мы не смогли ее преодолеть. В третий – в этот раз – я потерял ее по вине Ноа.
Ноа. Хороший парень. Я тщательно его проверил. И все же он не был бы достоин ее, будь он хоть наследным принцем Англии. Оливия – произведение искусства. Ее нужно уметь понимать. Нужно знать, как разглядеть красоту за резкими чертами ее характера. Иногда я думаю о том, что она принадлежит ему так, как не может принадлежать мне, и представляю, как впечатываю кулак в его лицо до тех пор, пока от него ничего не останется.
Она моя. Всегда была и всегда будет моей. Последние десять лет нас раскидывает в разные стороны, но мы сталкиваемся на каждом повороте. Иногда по чистой случайности, иногда – потому что ищем друг друга.
Ее любовь способна запятнать твою душу и даже заставить тебя отказаться от нее, лишь бы снять заклятье, которое она на тебя наложила. Я пытался избавиться от Оливии снова и снова. Бесполезно. Ее в моих венах больше, чем крови.
Я вижу ее сейчас, по телевизору. Семьдесят два дюйма экрана целиком заполнены Оливией: черные волосы, нечитаемый взгляд, рубиново-красные ногти стучат, тук-тук-тук, по поверхности стола. Шестой канал освещает сюжет: идет суд над Добсоном Скоттом Орчардом, печально известным насильником, похитившим восемь девушек за двенадцать лет… и Оливия – его защитник. Мне от этого дурно. Я знаю ее лучше, чем кто бы то ни было, но ее решение взять это дело выше даже моего понимания. Возможно, презрение к самой себе толкает ее отстаивать права никчемных уголовников. Однажды она выступила адвокатом моей жены и выиграла дело, за которое ту могли упечь за решетку на двадцать лет. Теперь она совершенно спокойно сидит рядом с новым клиентом, время от времени наклоняясь к нему, чтобы прошептать что-то, пока все ждут, когда же судьи вернутся в зал и огласят приговор. Я допиваю второй стакан скотча. Не понимаю, переживаю ли за нее или из-за нее. Обращаю внимание на ее руки – они всегда выдают, что она чувствует. Она уже не стучит ими, вместо этого стискивая кулаки, прижимая тонкие запястья к краю стола, словно их сковали наручниками. Отчетливо открывается вид на ее обручальное кольцо. Я наливаю еще один стакан скотча, опрокидываю его в себя и отбрасываю бутылку прочь. Экран переключается на комнату для прессы, где репортер рассказывает о присяжных, которые совещаются уже шесть часов, и о том, как это может повлиять на вердикт. Затем он вздрагивает, будто его ударило током.
Я подаюсь вперед, опираясь о колени локтями. Дергаю ногой – нервная привычка – и мечтаю о еще одном глотке скотча. Присутствующие в зале поднимаются со своих мест. Добсон нависает над Оливией; рядом с ним она похожа на хрупкую фарфоровую куклу. На ней синяя шелковая блузка моего любимого оттенка. Ее волосы собраны на затылке, но заколка не удерживает непокорные локоны, волнами обрамляющие лицо. Она так красива… Я опускаю голову, лишь бы не погружаться в воспоминания. Но их не удержать. Каждое из них заполняют ее волосы, длинные и непослушные. На моей подушке, в моих руках, на глади бассейна, где я впервые поцеловал ее. Именно они привлекают к ней внимание: к миниатюрной девушке, окутанной копной вьющихся темных прядей. Она состригла их после того, как мы расстались. При встрече в музыкальном магазине я почти ее не узнал, и удивление придало искренности моей лжи. Мне так хотелось узнать эту Оливию, Оливию, которая срезала собственные волосы так же, как резала настроение в комнате, используя ложь как оружие. Ложь… Если сказать, что ты хочешь, чтобы женщина лгала тебе, это прозвучит безумно. Но Оливия любит своей ложью. Она лжет о том, что чувствует, о том, как ей больно, о том, как она желает тебя, хотя утверждает, будто это не так. Она лжет, чтобы защитить вас обоих.
Я смотрю за тем, как она беспокойно заправляет темный локон за ухо. Для неискушенного наблюдателя это совершенно обыкновенный жест, но от меня не укрывается дрожь в ее запястье. Она волнуется.
Я улыбаюсь. Но улыбка соскальзывает, как только судья объявляет –
Я беру ключи и выхожу на пробежку. Воздух густой из-за влажности, пульсирует, отвлекая от мрачных мыслей. Одежда промокает насквозь уже на пороге квартиры, поэтому я сворачиваю налево, к пляжу. Сейчас самый час пик. Я лавирую между бамперами автомобилей, игнорируя впечатленные взгляды. «Мерседесы», BMW, «Ауди» – жители моего района не испытывают недостатка в деньгах. Бегать приятно. От моей квартиры до пляжа всего лишь миля, и, чтобы добраться до него, нужно пересечь два водных канала. Огибая людей, прогуливающихся с колясками, я кидаю быстрый взгляд на яхты и думаю о собственной лодке. Давно я на ней не работал. Возможно, провести день на лодке – именно то, что нужно. Спускаясь к воде, резко поворачиваю налево и бегу вдоль берега. Так я справляюсь с гневом.
Бегу, пока не понимаю, что больше не могу. Сажусь на песок, переводя дыхание, тяжело вырывающееся из легких. Нужно взять себя в руки. Если позволить вихрю эмоций захватить себя, из него будет не выбраться. Выуживаю из кармана телефон, нажимаю кнопку «Дом». На звонок отвечает мама, запыхавшаяся, словно тоже бежит, только на эллиптическом тренажере. Мы обмениваемся дежурными любезностями. Вне зависимости от ситуации, неважно, насколько отчаянно звучит мой голос, мама обязательно, с безукоризненной вежливостью, осведомится, как мои дела, а затем в подробностях расскажет о своих розах. Я дожидаюсь, когда она закончит, а затем говорю, более задушенно, чем хотелось бы:
– Я согласен на работу в Лондоне.
Тишина, предшествующая ответу, отдает изумлением, почти шоком. Радость в ее голосе даже чрезмерна:
– Правильное решение, Калеб! Слава богу, все возвращается на круги своя. В прошлый раз ты отказался из-за той девчонки, такая ужасная ошибка…
Я перебиваю ее, обещая, что позвоню завтра, сразу же после того, как свяжусь с британским офисом. Любуюсь океаном на прощание, прежде чем вернуться домой. Завтра я лечу в Лондон.
С той лишь разницей, что нет – не лечу.
С утра из постели меня поднимает жуткий стук. Сначала кажется, будто он доносится с другого этажа: в семьсот шестидесятой ремонтируют кухню. Я прячу голову под подушку, но та ничуть не заглушает шум, так что ее приходится с ругательствами откинуть прочь. Стук словно приближается. Комната раскачивается: слишком много скотча – опять. Колотят во входную дверь. Опускаю ноги на пол, натягиваю серые пижамные штаны, валяющиеся возле кровати. Прохожу через гостиную, отпихивая в стороны туфли и кучи одежды, копившиеся неделями. Распахиваю дверь, и все замирает. Вздох… удар сердца… мысль.
Никто из нас не произносит ни слова; мы лишь молчаливо оцениваем друг друга. В следующий момент она вторгается в гостиную, измеряя ее шагами, будто для нее совершенно естественно и нормально появиться в моем доме. Я по-прежнему стою в коридоре, застигнутый врасплох, когда она обращает на меня свои глаза – пылающий взор. Требуется время, чтобы произнести что-то, осознать, что все это происходит на самом деле. В квартире сверху настырно сверлит дрель. Прямо за окном парит птица, но я твержу себе, что чувства наверняка меня обманывают, по крайней мере, в том, что касается ее. Не может быть, чтобы спустя столько лет она оказалась тут.
– Зачем ты здесь, Герцогиня?
Я всматриваюсь в нее, поглощаю ее образ. Она слегка безумна: из растрепавшейся косы выбиваются пряди, веки подведены сурьмой, и это будто обостряет эмоции в ее взгляде. Раньше она никогда так не красилась. Она обозленно всплескивает руками. Готовлюсь к потоку брани, обычно следующему за ее вспышками гнева.
– Что? Ты больше не делаешь уборку?
Неожиданно. Я захлопываю дверь ногой, провожу ладонью по затылку. На мне трехдневная щетина и одни лишь пижамные штаны, а мой дом слишком похож на комнату университетского общежития.
К дивану я подбираюсь так, будто это вовсе не моя гостиная, и сажусь, едва перебарывая неловкость. Наблюдаю, как она мечется туда-сюда.
И останавливается.
– Я дала ему свободу. Выпустила его обратно на улицу. Он же гребаный психопат!
На последнем слове она ударяет кулаком по собственной ладони. Ногой задевает пустую бутылку скотча, и та гулко катится по деревянному паркету. Мы зацикливаемся на ней, как завороженные, пока она не исчезает под столом.
– Да что с тобой не так? – спрашивает Оливия, озираясь.
Я откидываюсь назад, задней частью шеи опираясь на переплетенные пальцы. Стараюсь воспринять бедлам, до которого довел свои апартаменты, ее глазами.
– Нужно было думать об этом до того, как взяла дело.
Оливия хочет мне врезать. Она смотрит на мои волосы, затем на мою бороду и в конце концов на мою грудь, прежде чем вернуться к моему лицу. И трезвеет – внезапно, в тот же миг. Я вижу, как в ней зарождается осознание, куда и к кому она пришла и что это была очень плохая идея. С места мы срываемся одновременно: она – к двери, я – туда же, отрезая пути отступления.
Она сохраняет дистанцию, поджимает губы. Во взгляде, таком ярком от сурьмы, – сомнения.
Я говорю:
– Твой ход.
Ее горло сжимается, когда она сглатывает собственные мысли, сглатывает десять лет
– Ладно… ладно! – и обходит диван, занимая глубокое кресло. Мы возвращаемся к игре в кошки-мышки, и мне это нравится. К такому я привык.
Присаживаюсь на диванчик, не сводя с нее глаз. Она крутит обручальное кольцо, но останавливается, поняв, что от меня это не укрылось. Сложно удержаться от смеха, когда она приподнимает изножье кресла и откидывается на спинку так, словно это ее законное место.
– У тебя есть кола?
Достаю бутылку из холодильника. Сам я колу не пью, но в холодильнике держу всегда. Может быть, для нее, для Оливии. Не знаю. Она открывает ее, пьет крупными глотками, прижимая горлышко бутылки к губам. Жжение ей по вкусу.
Допивая, она вытирает рот тыльной стороной ладони и смотрит на меня так, будто я змей.
– Может, нам попробовать стать друзьями?
Я развожу руками, словно понятия не имею, что она имеет в виду. Все я понимаю, конечно. Мы не способны быть вдали друг от друга, так какая еще альтернатива нам доступна? Она икает из-за газировки и огрызается:
– Знаешь, я не встречала никого, кто мог бы сказать так много, даже не открывая при этом рта.
Я усмехаюсь. Если не прерывать ее, она выдаст гораздо больше, чем собиралась.
– Я ненавижу себя. С тем же успехом я могла бы вернуть на улицу гребаную Кейси Энтони.
– А где Ноа?
– В Германии.
Я вскидываю брови:
– То есть его не было в стране, когда выносили приговор?
– Заткнись. Мы не знали, сколько времени у присяжных займет обсуждение.
Я расслабляюсь на диване, закидывая руку на спинку:
– Вам бы праздновать.
По ее лицу, стоически-нейтральному, ручьем текут слезы: даже в таком состоянии она пытается не терять самообладания.
Я не шевелюсь. Мне бы хотелось утешить ее, но, если дотронусь до нее, остановиться будет крайне сложно.
– Помнишь тот случай в колледже, когда ты разрыдалась из-за того, что боялась провалить тест, а профессор испугался, что у тебя припадок?
Она смеется коротко, но искренне. Я успокаиваюсь, говорю как можно мягче:
– Ты выполнила свою работу, Герцогиня. И выполнила ее хорошо.
Она кивает и поднимается. Наше время подходит к концу.
– Калеб… я…
Я отрицательно качаю головой. Не хочу, чтобы она произносила вслух, как ей жаль, что она пришла, и что этого больше не повторится.
Провожаю ее до выхода.
– Наверное, я должна извиниться за то, что произошло с Леа, – она смотрит на меня сквозь ресницы, слипшиеся из-за потекшей туши. На любой другой женщине это выглядело бы неряшливо, однако на Оливии – чистый секс.
– Я бы тебе все равно не поверил.
Улыбка светится в ее глазах, плавно перетекая на ее губы.
– Приходи к нам на ужин. Ноа хотел бы с тобой познакомиться. – Должно быть, мои сомнения слишком очевидны, потому что она снова смеется. – Он отличный парень. Правда. Приводи подружку.
Я провожу ладонью по лицу и отрицательно мотаю головой:
– Ужин в компании твоего мужа не входит в мой список того, что надо успеть сделать перед смертью.
– Перспектива защищать твою жену в суде в мой список тоже не входила.
– Ауч, – болезненно морщусь я.
– Тогда до следующего вторника? В семь часов.
Она подмигивает и чуть ли не выскакивает прочь из моей квартиры. Я не даю своего согласия, но она знает, что я приду.
Черт возьми. Какую же власть она имеет надо мной.
Глава 2
Я звоню своей спутнице на вечер. Она как всегда опаздывает. Последние три месяца мы встречались дважды в неделю – мне самому было удивительно, насколько приятной оказалась ее компания, особенно после истории с Леа. Какое-то время мне не хотелось иметь с женщинами ничего общего, но, судя по всему, я несколько от них зависим.
Мы договорились встретиться у Оливии, а не ехать вместе. Адрес я высылаю сообщением, параллельно оформляя бороду в аккуратную эспаньолку. Под стать Джеймсу Дину, надеваю синие джинсы и белую рубашку. Полоска кожи, где раньше полагалось быть обручальному кольцу, до сих пор чересчур светлая на фоне загара. В первый месяц после развода я постоянно тянулся к нему и спохватывался, пугаясь, будто потерял его. Болезненная правда заставляла давиться, словно сквозь вату, забивающую горло: я действительно кое-что потерял, только не кольцо, а целый брак, и исключительно по своей вине. «Навеки» превратилось в пять лет, а «пока смерть не разлучит вас» – в непримиримые разногласия. Я все еще скучаю по нашей жизни или, быть может, по самой идее супружества. Мама не раз говорила, что я создан быть чьим-то мужем. Пока я жду лифт к ее квартире, я оглаживаю пустое место на пальце, предназначенное для кольца, которого давно уже нет.
Она так и не переехала из этих апартаментов. Я приходил сюда лишь однажды, во время суда над Леа. Квартира в три раза больше моей, с окнами от пола до потолка и панорамным видом на океан. Бесстыдное хвастовство: океан Оливии даже не нравится. Она едва ли хоть раз окунала в воду ноги. Квартира располагается на самом последнем этаже. Раздается звон, оповещающий, что лифт прибыл, двери открываются, и я судорожно сжимаю бутылку вина. Соседей по лестничной площадке у нее нет.
Осматриваю коридор, пристально, будто проводя инвентаризацию: пара теннисных туфель –
– Калеб.
Я тоже его оцениваю. Немного ниже меня, но плотнее – хорошо сложен. Коротко стриженные темные волосы, припорошенные сединой на висках. Ему не дашь больше тридцати пяти, хотя частный сыщик упоминал, что ему тридцать девять. Он еврей, и, хотя по внешнему виду об этом не догадаешься, подвеска со звездой Давида намекает на его происхождение весьма прозрачно. В целом он вполне привлекателен.
Он предлагает руку для рукопожатия:
– Ноа.
Я принимаю ее с усмешкой. Ирония того, что этими руками мы оба касались его жены, вдохновляет на дерзость.
– Она попросила убрать обувь, – он поднимает те самые теннисные туфли, на которые я обратил внимание. – Только не говори ей, что я не успел и ты их увидел. В плане порядка она сущая нацистка.
Шутливая колкость, что ее собственный муж с еврейским наследием называет ее нацисткой, на редкость удачна – и я следую за ним внутрь. Фойе отличается от того, каким оно было в прошлый мой визит сюда. Холодные сочетания белого и черного сменились теплыми цветами; деревянные полосы, коврики и милые безделушки привносят домашний уют. Оливия вылетает из кухни, суетливо стягивая с пояса фартук, и я честно стараюсь не поперхнуться жалящей завистью.
Она обнимает меня, откидывая фартук куда-то в сторону. На мгновение уверенность, с какой она идет ко мне навстречу, ощущается правильной. Но затем, вместо того чтобы растаять в моих руках, она напрягается, как струна, и вопреки всему это ужасно меня расстраивает. Когда она рядом, я вечно расплываюсь в улыбке, а теперь вынужден сдерживать ее. Ноа наблюдает за нами, и я вручаю ей вино.
– Привет, Ге… Оливия. Я не знал, что вы планируете к ужину, поэтому взял красное.
– Мальбек, – усмехается она, обращаясь к Ноа. – Твое любимое.
Она смотрит на него с неподдельной симпатией. Интересно, смотрел ли я так же на Леа, и если да, то как Оливия выносила это все те месяцы, пока продолжалось судебное дело?
Поделиться книгой: