Помоги проекту - поделись книгой:
Развитие парадигмы идентичности идет в расширении числа элементов движения, подлежащих анализу, факторов влияния на движение и увеличение сфер его собственного влияния. Теперь социальное движение – это не только коллективные действия, организации, лидеры, идеология, но и новые стили жизни, коммуникативные сети, субкультуры. Влияние движения определяется не только его видимыми акциями, но и неформальными коммуникациями, выработкой новых культурных кодов, отличных от кодов господствующей культуры, новой интерпретацией реальности, то есть изменением культуры. Речь идет о латентном измерении общественного движения. Наряду с видимыми проявлениями движений (акции, организации) они составляют как бы разные стороны движения, каждая из которых важна для развития и успешности движений в целом.
А. Мелучи писал, что любое движение наряду с видимыми коллективными действиями имеет латентное измерение, в котором проистекает повседневная практика и формируется жизненный опыт его участников22. Поэтому события, происходящие в личных жизнях, не менее важны для развития движений, чем открытый вызов политическим институтам. Отсюда внимание к индивидуальным биографиям и к личному опыту участниц движения. Каждое движение рождается как латентное и лишь потом превращается в «классическое». И общество меняется не только под воздействием движенческой борьбы, но и через влияние движения на его культуру.
Эти идеи устанавливают связь с традиционным подходом, с идеями об «общем» и «специфическом» движении, при котором «общее движение», по сути, является процессом постепенных изменений ценностей общества, которые, в свою очередь, меняют культуру этих обществ23.
Одной из новых сфер влияния движений определяется их влияние на развитие науки, производство поворота в социальных науках, который совершается под воздействием идей, привносимых движением24. Это показатель значимости и влиятельности движения. Успех движения ставится в зависимость от способности его интеллектуалов создавать и распространять новый интеллектуальный продукт – новые представления о социальной реальности. Этот подход позволил объяснить возникновение женских исследований первой волны и закономерность появления теоретического обоснования движения.
Таким образом, причинами зарождения движения выступают появление новых идентичностей и изменения в представлениях о социальном мире его потенциальных участников и активистов25. Участники движения перестают смотреть на существующий порядок как на незыблемый, считают, что его можно изменить согласно своим представлениям26, и лишь затем они начинают действовать. Изменения идентичностей предшествуют движению и порождают его.
Роль идеологии как квинтэссенции интеллектуального продукта, произведенного интеллектуалами и лидерами движения, рассматривается как значимый фактор развития движения. Социальные движения предстают как функционирующие идеологии, которые порождают новые представления о социальной реальности, генерируют ее новые интерпретации, влияют на мышление участников движения, сочувствующих, оппонентов. По сути, движение отстаивает свое видение социального мира.
Поэтому данный подход обращает внимание на важность изучения не только идеологий, но и индивидуальных сознаний. Изучение индивидуальных сознаний позволяет объяснить, как движение превращает несогласованные действия, неполитические акции в политические, наращивает свой потенциал. В отношении женского движения это объясняет, почему были так эффективны неполитические методы работы: почему повседневная практика оказалась политически значимой, почему политические митинги и петиции вкупе с новым образом жизни, иным выстраиванием отношений в семье и публичной сфере оказались такими важными для достижения целей движения, почему женское движение получило свое продолжение в сфере социальных и гуманитарных наук.
Это проявление латентного измерения движения, которое реализуется через культурные сдвиги (изменение культуры) и изменение сознания участников движения, а вслед за тем – остальных членов общества. Так, в трудах социологов, работающих в данной парадигме, идет преодоление видения только политического значения движений.
Модель идентичности также позволяет обратиться к проблеме участия в движении. Объяснение с позиций теории относительной депривации27 и рационального выбора28 не является исчерпывающим объяснением. Однако идея идентичности, самоопределения участников движения хорошо объясняет причины прихода в движение.
В целом подход с точки зрения идентичности не позволяет изобразить социальное движение по упрощенной схеме. Но, по остроумному замечанию М. Соколова,
стало не совсем ясно, что должны изучать социологи общественных движений, если под понятие движений попадает почти все, что попадает под понятие общества в целом29.
Это актуальная проблема. Учесть все составляющие движения вряд ли возможно в одной работе. Поэтому, принимая во внимание новые подходы в изучении феномена социального движения, данное исследование базируется на теоретическом подходе коллективных действий с использованием теорий традиционного подхода и идентичности.
Теории и понятия модели коллективного действия (мобилизации ресурсов) представлялись наиболее подходящими для анализа исторического материала. В первую очередь потому, что она была заявлена социологами, работавшими преимущественно с эмпирическими данными исторических исследований и уделявшими особое внимание историческим типам коллективных действий.
Использование элементов других теоретических подходов неизбежно. Так, А. Темкина зафиксировала, что последователи парадигмы новых социальных движений, определяя женское движение, делают акцент на новой коллективной идентичности женщин, а последователи мобилизации ресурсов – на их коллективной деятельности, которая направлена на социальные изменения и которая представляет протест против существующей структуры власти и преобладающих норм и ценностей30. Эти исследования конкретных движений показали возможность и перспективность синтеза научных парадигм, в том числе при изучении женского движения.
Работа над темой российского женского движения также привела к необходимости соединения теоретических установок разных парадигм, например в связи с вопросом возникновения движения. Согласно традиционному подходу причиной возникновения движения выступает структурная напряженность и дисфункция социальной системы, согласно парадигме коллективного действия – новые политические, экономические и организационные возможности, появившиеся в обществе, идущем по пути модернизации. Согласно парадигме идентичности – появление новых идентичностей. И та, и другая, и третья аргументация работает на историческом материале.
Таким образом, специфику данной работы составляет использование всех трех подходов. Этот путь представляется плодотворным и правомерным. Во-первых, как уже было сказано, ни один теоретический подход не представляет собой целостной теории. Это скорее совокупность теорий, развивающихся в одной интеллектуальной традиции и совпадающих в основополагающих принципах и постулатах. Во-вторых, совмещение подходов дает возможность реализовать
принцип взаимодополнительности различных научных парадигм, которые предлагают отличные друг от друга и даже противоположные способы описания одного и того же явления, дающие в итоговой комбинации более сложную и полноценную картину прошлого31.
Нужно также сказать, что исследование национальных общественных движений и становления гражданского общества в странах Восточной Европы, в данном случае в России, неизбежно ведет к переосмыслению теоретических постулатов западной социологии общественных движений. Новые историко-культурные контексты устанавливают новые теоретические возможности. И это правомерно.
В качестве основного теоретического подхода в данном исследовании используется модель коллективного действия (мобилизации ресурсов) и, соответственно, следующее определение движения. Общественное движение – это повторяющийся ряд специфического конфликтного взаимодействия между властью и личностями – представителями социальных групп, которые выступают от имени своей группы, не имеющей институционального представительства32.
Также данный теоретический подход позволил оформить материал в следующую аналитическую структуру.
Внешними факторами движения макроуровня определяются политические, социально-экономические, организационные возможности общества. Макроуровень включает общесоциальные и политические условия, определяющие возможности формирования общественных движений в контексте данной историко-политической ситуации. Поэтому описание культурно-политического контекста представлялось принципиально важным, и он прописан в каждой главе, посвященной одному из двух этапов движения. Согласно теоретическому подходу коллективных действий инициативные группы и организации движения появляются, их коллективные действия формируются и приобретают наступательный характер только во взаимодействии и параллельно с крупномасштабными социальными изменениями. В России общественные движения возникли с началом процесса модернизации страны, с изменением ее политической системы, когда появились принципиальные возможности для их развития.
К внешним факторам макроуровня (они же ресурсы) отнесены политические и социально-экономические условия, в которых развивалось движение, изменение сословно-классовой стратификации.
Развитие политической системы России в направлении становления гражданского общества оказывало всестороннее воздействие на общественную жизнь страны, в том числе послужило толчком к появлению женского движения, повлияло на его концептуализацию, проблематику, формы коллективных действий, организационные структуры. В свою очередь, женское движение России, развиваясь в русле либерального движения и контактируя с рабочим движением, оказало несомненное влияние на ход и темп изменений самой политической системы.
Наряду с внешними факторами движения макроуровня в работе выделены внешние факторы мезоуровня, которые сформировались под прямым воздействием внешних факторов макроуровня и опосредовали их влияние на генезис и динамику общественных движений через социальные институты33, через взаимодействие на уровне социальных групп34, что, в свою очередь, сформировало политические возможности женского активизма. Так называемый мезоуровень представляет собой мобилизационный контекст движения, зависящий от организационной структуры общества.
Политические возможности, разные для первого (конец 1850‐х – 1905 год) и второго (1905–1918 годы) этапов женского движения. Для первого этапа это институт прессы и литературы, которые воспроизводили и формировали генерализированные верования образованных классов о «женском вопросе»; институты семьи и образования, а также формы политической активности женщин.
Для второго этапа как актуальные были выявлены следующие институты: институт политических партий, законодательной (Государственная Дума), исполнительной (правительство, земства) и судебной властей, дискурс прессы, литературы, а также идеология движения, структура «старого» женского и «нового» феминистского движений.
Исходя из утверждения (модель идентичности), что одной из причин возникновения движения является появление людей, исповедующих новые ценности, отличные от доминирующих в обществе, в работе большое внимание уделено разного рода дискурсам, которые, собственно, и дают нам представление о постановке проблем женщин в исследуемое время. Официальный дискурс демонстрирует принятые, бытовавшие в обществе как доминирующие представления о женщинах, женственном, женском. Другие дискурсы (демократической, консервативной, женской прессы и беллетристики) показывают иные представления людей той эпохи и оформление протестных дискурсов.
Внутренние ресурсы движения, которые находились в его распоряжении, также описаны в работе. К ним отнесены лидеры, идеологии, социальная база движения, его организации и коллективные действия.
Временем зарождения женского движения определен конец 1850‐х годов. В отечественной историографии встречается мнение, что женское движение началось с 1812 года, когда в Санкт-Петербурге появилось «Императорское женское патриотическое общество»35. Однако этот исторический факт – возникновение первой женской организации – не является аргументом для подобного вывода с позиций теории коллективных действий. В процессе создания этой организации присутствовал принцип самодеятельности ее членов в определении и достижении своих целей, но отсутствовал принцип повторяемости – «повторяемости и настойчивости» по Ч. Тилли36. Аналогичных или каких-либо других женских объединений в России не было вплоть до конца 1850‐х годов. Это и не позволяет говорить о женской общественной деятельности начала XIX века в терминах движения в силу отсутствия добровольных, идеологически целостных, объединенных общей целью организаций, которые являлись проводниками и организаторами коллективных действий. Пока нет организаций, которые воплощают рациональный характер движения, нет, собственно, и движения.
Только в 1850–1860‐х годах, в предреформенный и пореформенный периоды, в России впервые сложились те политические, экономические и организационные условия, которые дали возможность организационно оформиться, институализироваться первым инициативным группам, то есть впервые появились условия для зарождения общественных движений как таковых. До этого времени появление самодеятельных групп и организаций в России сдерживалось политической системой, внутренней политикой российского правительства, принятой социальной практикой. Любая общественная инициатива в Российской империи носила разрешительный характер со стороны властных структур, а власть всегда репрессивно реагировала на любое проявление «общественности», в которой традиционно видела источник подрывной силы.
Таким образом, женское движение стартовало в конце 1850‐х годов, и деятельность первых групп и объединений носила наступательный характер в исторически корректном смысле.
Теоретический подход коллективных действий обосновывает значимость организационных структур для развития движения, подчеркивает закономерность их появления на его ранних этапах. Вот почему в работе уделено много внимания деятельности женских организаций, начиная с первых инициатив. Для нашей страны это особенно актуально. В России, в государстве с феодальной политической системой, всесильной бюрократией, в руках которой находились социальная инициатива, формирование гражданского общества с его идеями о ценности, автономии и неприкосновенности личности, частной сферы, приоритете закона, самодеятельные организации являлись только что не самым значимым ресурсом и фактором развития движения и гражданского общества.
В связи с этим в исследовании отрицается существование женского пролетарского движения до 1917 года. На мой взгляд, женское рабочее движение оформилось только в 1917 году, когда работницами обеих столиц были предприняты самостоятельные акции. Организации и структуры, создаваемые для них феминистками и большевиками, выступили структурной основой их деятельности. Женское пролетарское движение зародилось в результате осмысления работницами столиц и крупных промышленных центров собственных внутриклассовых женских проблем и интересов. Изменения в самоосознании политически активных работниц – точка отсчета пролетарского женского движения. Самоосознание работницами своей коллективной женской идентичности произошло на подходе к 1917 году под влиянием феминисток и благодаря целенаправленной работе женских и феминистских организаций. Этот период предшествовал становлению женского рабочего движения, являлся его нулевой фазой. Только в 1917 году начались самостоятельные действия женского пролетариата как отдельной социальной группы в столицах, которые продолжились в 1920‐е годы по всей стране на основе женсоветов как организационных структур.
В основе этой книги лежит утверждение, что женское движение первого этапа, 1858–1905 годов, носило «общий» или «ненаправленный» характер, а второго этапа, 1905–1918 годов, – «специфический» характер.
Под «общим» движением, соглашаясь с Г. Блумером, я понимаю движение, которое представляет собой некоординированные усилия многих людей, объединенных только общей направленностью. Такие движения по сути являются длительным процессом постепенного изменения ценностей общества и формирования новых систем ценностей. С одной стороны, эти движения отражают тенденцию общих социальных изменений, а с другой – сами влияют на эти изменения через постепенное и постоянное воздействие на культуру, формируя новые ценности, потребности и нормы общества.
Представления о существующих проблемах женщин и о перспективах их решения на первом этапе движения были смутны и интуитивны. Постановка проблем происходила в ходе деятельности: практика решения одной проблемы обнаруживала другие. Цели движения выкристаллизовывались постепенно. Так как представления о будущем не были определены, то и идеологически они не обосновывались. Именно такой «ползучей» формой развития движения объясняется отсутствие идеологии на этом этапе.
Поэтому если под идеологией движения понимать концептуально организованную систему представлений, ценностей, идей, которые описывают и интерпретируют социальную действительность с точки зрения определенной социальной группы, слоя, класса, описывают ожидаемое будущее, то ее не было, и говорить о формировании идеологии вплоть до 1890‐х годов нет оснований.
Идеология создает общую культуру, в рамках которой формируется и развивается движение, и наряду с эмерджентными нормами, ценностями формирует коллективную идентичность участников движения, консолидирует недовольство, побуждает к действиям и тем самым является фактором существования движения37. Если общественное движение – социальный субъект, конструктивная сила социальных изменений и исторического развития, то его идеология – руководство к действию и инструмент социальных преобразований. Поэтому можно понять критиков женского движения, которые интерпретировали отсутствие идеологии на начальном этапе развития движения как признак его незрелости, слабости и «необоснованности». Тем более что развивалось оно на фоне и во взаимодействии с двумя массовыми освободительными общественными движениями России: либеральным и радикальным (революционно-демократическим, социал-демократическим), которые ориентировались на коренные изменения всей социальной системы страны и носили ярко выраженный идеологизированный характер.
Но, с другой стороны, говорить о полном отсутствии идеологической составляющей движения на первом этапе тоже было бы неверно. Исторический материал неуклонно демонстрирует факт присутствия и развития идей о «равноправности» женщин, а также то, что эти идеи реально являлись ресурсом движения, фактором его развития, условием и каналом рекрутирования новых участников и приверженцев. Здесь на помощь пришла идея теоретиков традиционного подхода (H. Blumer, N. Smelser) о том, что в основе идеологии движения лежат генерализированные верования эпохи, которые рассматриваются как тип «мягкой» идеологии.
Таким образом, деятельность первых женских организаций в России в 1859–1861 годах основывалась на генерализированных верованиях, формировавшихся идеях либерализма, которые в дальнейшем послужили базой для оформления идеологии собственно женского движения.
Женское движение первого этапа, 1858–1905 годов, изменило культуру общества: были пересмотрены нормы, предпочтения, допущения в отношении женщин, сформировалась новая система ценностей, то есть был создан тот культурный контекст и организационный ресурс (сеть женских организаций), которые позволили сформироваться специфическому женскому движению – феминизму.
Второй этап движения, 1905–1918 годов, – феминистский – являет собой специфическое движение. Под специфическим движением понимается движение, имеющее конкретную, четко сформулированную цель, для достижения которой создаются специальные организации со структурой ролей, норм и правил.
Ситуация в стране сильно изменилась. Если на первом этапе развития движения – до принятия избирательного закона 1905 года – женское движение было одинаково нелегитимным в ряду с другими социальными движениями, то после принятия избирательного закона оно автоматически стало аутсайдером на политической арене, осталось за пределами институциональной политики. Новая ситуация определила новые цели.
Таким образом, основным принципом периодизации движения определен принцип формирования новых структурных макроусловий генезиса движения, которые выступают внешними факторами, возможностями, ресурсами движения и которые повлекли за собой формирование идеологии и усиление ее роли.
Требования гражданских прав и свобод в отношении женщин как социальной группы не были поставлены либеральной общественностью в повестку дня и, соответственно, не были реализованы при ее первых победах. Активистки движения расстались с иллюзиями по поводу того, что «женское освобождение» произойдет автоматически в результате демократизации общества, без самостоятельной «сепаративной» женской активности. Поэтому с 1905 года женское движение начинает новый этап своего развития: оно пытается вписаться в политический процесс. Именно на этом этапе началась активная разработка идеологии движения, целенаправленное внедрение ее в массовое сознание. Движение приобретает специфический конкретный характер с четко сформулированными целями, для достижения которых были созданы новые организации (Союз равноправности женщин, Лига равноправия женщин, Женская прогрессивная партия, «Российское общество защиты женщин» и другие), а старые организации пересмотрели свои цели, изменили свою структуру (например, Русское женское взаимно-благотворительное общество).
Женские организации изменили свой репертуар коллективных действий. Он обогатился такими формами деятельности, как контакты с партиями, депутатскими фракциями Государственной Думы, предоставление законопроектов, экспертиза принимаемых законов, акции консолидации женских организаций и так далее. При этом поиск союзников шел по всему спектру, по всей партийной палитре: от левого фланга до центра, от радикальных партий до либеральных. Это было возможно потому, что базовые установки движения, декларируемые идеалы, цели и требования совпадали с реформаторскими идеологиями партий, с установками широкой российской общественности.
В обосновании использования терминов «женское движение», «феминистское движение» и в обосновании перехода от одного к другому встает вопрос о различиях между ними. В современной литературе они часто используются как синонимы, но в исторической ретроспективе – это разные вещи.
Определение датской исследовательницы Д. Дахлерап (D. Dahlerup), что женское движение – «коллективная деятельность женщин для улучшения положения женщин и изменения мужской доминации в обществе»38, представляется исторически корректным. Анализ развития идеологии движения, корреляция ее с этапами движения позволяют сделать вывод, что в зависимости от того, осмысляется теоретически вопрос о существующей гендерной системе или нет, идеология служит главным определением движения как женского или феминистского39. Если движение ставит своей целью изменение гендерных отношений, имеет свою идеологию, основанную на феминистской теории, – это феминистское движение. Если движение действует, исходя из существующих гендерных ролей, то оно женское.
3. Российское женское движение в отечественной и зарубежной историографии
Отечественная историография
Исторический анализ женского движения России имеет свою отечественную историографию, которая представлена работами дореволюционного, советского и российского периодов.
Кроме того, в отечественной историографии существует огромный корпус работ по так называемому женскому вопросу. Сложность состоит в том, что понятие «женский вопрос» часто использовалось как синоним женского движения (несмотря на то, что «вопрос» сущностно отличен от «движения»), а сам термин «женский вопрос» к тому же на рубеже XIX–ХX веков был переосмыслен и имеет разные коннотации в разных политических доктринах (либеральной и марксистской).
Помимо двух вышеупомянутых терминов, отражающих процесс освобождения женщин, в исторической науке также активно используется термин «эмансипация женщин».
Основные термины
«Женский вопрос». Впервые общественное осмысление изменений в сознании и поведении женщин и социальных проблем, связанных с ними, появилось в России в 1830–1840 годах. Женская тема, «женский вопрос» насыщались разным содержанием: от требования «свободы женского сердца» в духе Жорж Санд, проблем женского воспитания и образования до осознания социальной значимости женщин для общества. Давление правительства на интеллигенцию, удушение интеллектуальных течений в конце 1840‐х годов приостановили развитие мысли в отношении женской проблематики. Вновь тема стала актуальной в общественной жизни Российской империи под воздействием модернизационных процессов в предреформенные годы и получила устойчивое название «женский вопрос». «Вопросом» она была названа по обычной в XIX веке манере обозначать так любую социально значимую проблему. 1860‐е годы были временем вопросов – крестьянского, квартирного, студенческого и так далее. «Женский вопрос» занял свое законное место в их ряду.
Первое осмысление «женского вопроса» происходило в узких кругах мужской интеллектуальной элиты и развивалось в русле идеи «бесправия женщин» и необходимости оказания «помощи женщинам». Представители литературных, научных кругов пытались определить место женщины в обществе и шире – в цивилизационном процессе.
Женщина в «женском вопросе» мыслилась как объект мужского воздействия:
Особенности женской природы требуют самого внимательного изучения, которые должно отделить от <…> исторически образовавшихся свойств и [выделить] черты женского характера, доступные изменению под влиянием правильного воспитания.
Поэтому вопрос о субъекте (акторе) действий в решении «женского вопроса» не ставился. По мысли современников, им мог быть только образованный и демократически настроенный мужчина, осмыслявший эту проблему и воздействующий на женщину. Таких мужчин затем окрестили «печальниками женской доли». Сами женщины не мыслились субъектами своего дела, да и не могли быть его зачинателями в силу ограниченного образования, отсутствия доступа к новым знаниям и книгам, недостатка социального опыта. Поэтому нет ничего удивительного в первом «мужском призыве» в «женский вопрос», который в отечественной историографии рассматривается как некая специфика российского женского движения и который дал повод исследователям сделать вывод, что у истоков женского движения в России стояли мужчины41. В Европе шел тот же процесс.
Пути решения вопроса были определены как воспитание и образование женщин, расширение их общественных интересов.
В начале XX века термин «женский вопрос» был переосмыслен в российском общественно-политическом и научном дискурсе. Марксисты подошли к «женскому вопросу» с классовых позиций. В марксистской мысли он стал рассматриваться как
результат противоречий, созданных капитализмом, противоречий между ростом числа женщин, втянутых в народное хозяйство, и отсутствием их равноправности в обществе, в браке, в государстве42.
С марксистских позиций «женский вопрос» – вопрос вторичный, который не только не значим для процесса социальных изменений, но и вообще не существует отдельно от классовых отношений: «…отдельного, самостоятельного женского вопроса не существует; противоречие, которое при буржуазном строе угнетает женщину, является частью великой социальной проблемы борьбы труда и капитала», – писала А. М. Коллонтай43.
Вопрос об акторе, то есть о том, кто будет решать «женский вопрос» в такой постановке «вопроса», также представлялся очевидным. Им определялся пролетариат как самый прогрессивный класс, каковым он был, согласно марксистской теории, в силу специфики своего положения в социальной структуре общества. Пути решения «женского вопроса» тоже не обсуждались. Считалось, что при установлении социалистического строя он решится автоматически, так как появятся такие «социально-бытовые условия, при которых женщина может совместить обязанности материнства с деятельным участием в общественной жизни и труде»44.
Таким образом, в марксистской парадигме понятие «женский вопрос» насыщалось принципиально иным содержанием, чем это было на заре его возникновения. Оно понималось прежде всего как вовлечение женщин в революционную борьбу, трудовую деятельность и в дальнейшем разрабатывалось как «часть вопроса об условиях победы социалистической революции и построения коммунистического общества»45.
Но что было общим с предыдущей трактовкой «женского вопроса», так это объективизация женщин. Женщины все так же рассматривались как объект воздействия. С марксистских позиций ведущей силой общества был пролетариат, руководимый пролетарской партией, и обе эти социальные институции – класс и партия – рассматривались вне гендерных категорий.
На рубеже XIX–XX веков категория «класс» для социально-политической мысли была очень значимой, чего нельзя сказать о категории «пол». Но если либералы признавали право женщин на организованные действия в защиту своих интересов, рассматривая женское движение как одну из составляющих общедемократического наступления на самодержавную власть, то социал-демократы постулировали в качестве единственного двигателя прогресса классовую борьбу пролетариата во главе со своей партией.
Активность женщин в рамках женского и феминистского движений, которые набирали силу в России вслед за Америкой и Европой, постановка в повестку дня общественности проблем женщин как дискриминируемой большой социальной группы демонстрировала появление на политической арене новой силы. Тем самым прогрессивная, преобразующая роль пролетариата, объясняемая его угнетенным состоянием и положением в структуре общества, переставала быть единственной и исключительной. Вот почему российские социал-демократы, особенно большевики, так отрицательно относились к женскому движению, и особенно к феминизму как идеологически оснащенному движению. В любой сепаративной женской активности им мерещился призрак феминизма, который «бродил» не только по Европе и Америке и теоретически обосновывал новый социальный конфликт, но забрел и в Россию. Именно поэтому российские социал-демократы декларировали равноправность женщин в рабочем движении. Это была попытка снять актуальность пресловутого «женского вопроса». Так, Н. К. Крупская писала по этому поводу:
В России и речи не может быть о выделении женщин в особые женские организации. Не таковы у нас традиции <…> Работница рассматривается как полноправный член и партийных, и профессиональных, и всяких других рабочих организаций46.
На деле, конечно, это было не так.
В России, как и в любой другой стране, идущей по пути модернизации и демократизации, шел процесс переосмысления и переконструирования социальных отношений по признаку пола и появились причины, вызвавшие женское движение и феминизм.
Так, М. Вернадская написала в 1858 году:
Напрасно женщины стали бы ждать, чтобы мужчины устроили им положение в обществе. Этого никогда не может быть, потому что до тех пор, пока женщины не в состоянии будут сами о себе заботиться, они будут не более, как дети, а известное дело, дети должны повиноваться старшим, т. е. тем, кто поумнее да посильнее. Не пора ли же занять своим трудом то положение в обществе, которого они достойны?47
Для людей XIX века – участниц и свидетелей становления женского движения – оно мыслилось как решение усилиями женщин «женского вопроса», что соединяло эти понятия воедино. Так, одна из пионерок движения А. П. Философова в начале ХX века ставила в один ряд, исходя из логики решения «женского вопроса», не только понятия «женский вопрос» и «женское движение», но и «феминизм». Она писала:
Так называемое женское дело, женское движение, женский вопрос и феминизм встречают у нас до сих пор очень часто недоразумения <…> Но наряду с этим женский вопрос есть вопрос о сотрудничестве женщин с мужчинами в деле развития <…> культуры48.
Так рассуждали и другие участницы движения49.
Что есть женское движение – вопрос теоретического порядка, но он имел практическую значимость и потому осмысливался и разрабатывался участницами женского движения и учеными того времени.
В целом движение понималось как некие целенаправленные действия женщин, самостоятельно организовавшихся в разного рода общества, для решения «женского вопроса», то есть экономических, политических и культурных проблем женщин.
Смысловое ударение ставилось на самостоятельности, «самочинности», по выражению историка А. А. Корнилова50, женских инициатив и организаций. Известная деятельница женского движения А. Н. Шабанова определяла женское движение как «инициативную деятельность женщин по
Как мы видим, в определении целей движения, путей их достижения допускались вариации, но под акторами движения всегда рассматривались сами женщины. К началу ХX века участницы движения сформулировали практически современные представления о женском движении как общественном.
В первой половине XIX века – до начала 1860‐х годов самым популярным и актуальным был термин «эмансипация крестьян». Термин «эмансипация женщин»
появился в середине XIX века и изначально обозначал движение женщин за освобождение от зависимости и/или угнетения, отмену ограничений по признаку пола, стремление к правовому равенству полов. <…> Эти процессы сопровождались оформлением женского движения как социального55.
Важно различать внешнюю эмансипацию – создание правового обеспечения свободы волеизъявления и выбора личности – и внутреннюю эмансипацию – готовность личности принять эту свободу.
Особенности изучения женского движения в отечественной историографии
В советской историографии понятия «женский вопрос» и «женское движение» тоже часто выступали как синонимы. Но здесь это происходило в развитии марксистской интерпретации «женского вопроса» и отрицания женского движения как самостоятельного субъекта. Исторически это был результат политической борьбы в начале ХX века и господства марксизма в качестве «единственно верной теории» и единственной методологии в советской науке.
Методология изучения женского движения была заложена трудами А. М. Коллонтай, которая долгое время единственная из российских марксистов работала над этой темой. Тезис Коллонтай, что «женский мир, как и мир мужской, разделен на два лагеря <…> буржуазный и пролетарский»56 показал путь применения марксистской теории к феномену женского движения и феминизма. «Родовыми пятнами» марксистского подхода выступают утверждения о политической несамостоятельности женского движения, опровержение его значимости (уже в силу только того, что оно носило либеральный характер), отрицание существования в России феминистского движения и утверждение в противовес тезиса о существовании женского пролетарского движения.
Подходы к изучению темы
Общая методологическая непроработанность темы социальных движений в отечественной науке определила ряд проблем в исследовании женского движения.
Тема общественных движений в советской науке на теоретическом уровне не разрабатывалась, и историки избегали давать определения женского движения в своих работах. Поэтому одной из особенностей и проблем историографии женского движения России в отечественной науке выступает «непрописанность», размытость базовых понятий темы, таких как «общественное движение», «женское движение», «женский вопрос», «феминизм», «суфражизм».
В качестве теоретического подхода в советской науке использован прием рассмотрения женского движения в широком и узком смыслах. В широком смысле под движением понималось любое политическое участие женщин, и прежде всего – участие в освободительном движении. В узком – деятельность женщин в самодеятельных женских организациях, вызванная особенностями их экономического и политического положения. Так, Большая Советская энциклопедия определяла женское движение как
борьбу женщин за уравнение прав с мужчинами в экономической, общественно-политической и культурной областях, а также их участие в общеполитической борьбе57.
Часть исследователей, расширительно трактовавших женское движение, маркировали любую общественно-политическую деятельность женщин как участие в женском движении. И тогда становились возможным выводы, что «в 1870‐е годы не существовало какого-либо иного женского движения, кроме народнического»58. Все, чем занимались женщины в сфере политической – будь то работа в революционных и либеральных партиях, проведение специфических женских акций протеста, издание женских журналов, организация женских обществ и т. д., – все объявлялось женским движением. Тем самым стирался феномен женского общественного движения как женского. Широкое прочтение ключевого для темы термина при условии, что авторы не давали определения движению, вносило путаницу и делало работы по теме несопоставимыми и даже противоречащими друг другу.
Расширительное толкование феномена женского движения влекло за собой снижение его политической значимости и утверждение его политической несамостоятельности. Начиная с работ А. М. Коллонтай, либеральное женское движение определялось как движение, находящееся под идейным и организационным руководством кадетской партии, хотя на деле оно появилось на полвека раньше самой кадетской партии.
Поделиться книгой: