Хармонт

- М-м… Собственно… Мы, вообще-то, оба сотрудники. Но не самого института, а, так сказать, отдалённой лаборатории.

Мелисса вздохнула и поймала за рукав пробегающего мимо столика официанта.

- Кружку пива с луковыми кольцами, приятель, - велела она, - иначе эти мальчики так и будут держать меня тут в трезвости и оставят голодной. Послушайте, господин Пильман, вы всегда такой затюканный? Интервью это совсем не страшно.

- Всегда! - гордо ответил за Ежи Антон. - Давай, я всё тебе расскажу, - нахально перешёл он на “ты”. - Значит, так, Мелли, мы с коллегой самые перспективные учёные в этой богом забытой дыре. Наиперспективнейшие. Про синдром Голикова-Пильмана слыхала? Разумеется, и слыхом не слыхивала, из какой, интересно знать, деревни ты приехала. Так и быть, я тебе сейчас растолкую. Синдром Голикова-Пильмана назван в честь нас двоих. Это когда у человека заноза в заднице насчёт как можно скорее и надёжнее свернуть себе шею в Зоне. Всякие там экстремалы отдыхают. Ты, например, где ночуешь? В отеле? Я так и знал. А мы с Ежи на кольце.

Мелисса пригубила пиво.

- Лёд и пламя, - насмешливо сказала она. - Вы всегда так охмуряете девушек? Один молчит, как деревянный истукан, пока другой болтает без умолку? Нет-нет, я не против, валяй дальше. Итак, на каком кольце вы с э-э коллегой ночуете? Кстати, надеюсь, порознь?

Антон расхохотался.

- Телефончик дашь? - спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил: - Кольцо это участок Зоны межу бывшей её границей и нынешней. Со всеми отсюда вытекающими.

- Да? И зачем же там ночевать?

- Синдром Голикова-Пильмана. Хороший шанс не проснуться, во-первых, и тепло, во-вторых. Снаружи декабрь, внутри вечный июль.

- Не слушайте его, - встрял Ежи. - Никто на кольце не ночует. Там, конечно, не так опасно, как в самой Зоне, но всё равно опасно. А насчёт июля он не соврал.

- Понятно, - Мелисса упрятала блокнот обратно в сумочку. - Боюсь, что ценной информации я от вас не добьюсь. Поэтому от вопросов, каковы ваши гипотезы насчёт посещения, пожалуй, воздержусь.

Ежи улыбнулся.

- И правильно, - сказал он. - В детстве я считал, что посещением мы обязаны инопланетным военным. Целую теорию вывел. Думал, они прилетели к нам, чтобы разобраться друг с другом в спокойной, так сказать, обстановке. Я даже Валентину эту теорию однажды изложил, так получилось. Он тогда хвалил. Но потом, знаете, я уверился, что он прав. Мы никогда наверняка не выясним, почему произошло посещение, во всяком случае, точно не выясним в нескольких ближайших поколениях. Если, конечно, они не вернутся. Но я лично надеюсь, что они не вернутся никогда и ни с какими целями.

- Славная девочка, - сказал Антон, когда Мелисса, цокая каблучками по полу, отправилась в дамскую комнату. - Я бы попробовал с ней закрутить. Ты как?

Ежи задумчиво поиграл вилкой над скатертью. Девушка ему понравилась, однако конкурировать с напористым, пробивным Антоном он не хотел.

- Пойду, - сказал Ежи, поднявшись. - Заскочу за спиннингом, встретимся в лаборатории.

В лаборатории Ежи засиделся допоздна. За час до полуночи спохватился, захлопнул папку, в которой хранил материалы для своей будущей научной работы, выключил компьютер и вышел под дождь. Зона была в сотне шагов, институтские охранники расхаживали вдоль её границы, красными точками вспыхивали в ночи огоньки сигарет. С минуту Ежи стоял, запрокинув голову и пробуя на вкус безвкусные капли дождя. Затем двинулся к машине. Завёл двигатель и неспешно поехал в научный городок, в коттедж, который Валентин оставил ему и в котором он жил со старой, прикованной к инвалидному креслу Дороти. Ясность ума Дороти, впрочем, сохранила, как и сварливость.

Валентин… Знаменитый, скромный, деликатный, терпеливый, остроумный и добрый. Всякий раз, когда Ежи думал о нём, тёплая волна поднималась у него в груди и ласково, бережно касалась сердца. Он вспомнил, как семь лет назад Валентин обзванивал инстанции, пытаясь вопреки закону об эмиграции отправить Ежи в Гарвард. Как, услыхав очередной казённый голос в трубке, говорил застенчиво “Извините, этот вас Пильман такой беспокоит”. И как добился-таки своего, и Дороти ворчала “Не зря я всё-таки вложила кое-что тебе в мозги”.

Наутро Антон явился в лабораторию всклокоченный, с красными от бессонной ночи глазами, и сообщил, что видал он такие вечеринки в гробу и что, кажется, влюбился.

- Почему в гробу? - полюбопытствовал Ежи.

Антон ответил, что не дело, когда на вечеринку является какой-то пижон по кличке Смазливый Пит, про которого шепчутся, что он скупает хабар, а потому заискивают и лижут ботинки и хорошо ещё, если только ботинки. И не дело, что этот самый Смазливый или как его там спокойно приглашает танцевать девушку, с которой ты пришёл, и ведёт себя нагло, так что будь дело в России, Антон давно начистил бы ему морду, а тут, видите ли, на вечеринках рукоприкладство не в чести.

- А влюбился в кого? - уточнил Ежи. - В журналистку? Что-то быстро ты.

Антон сказал, что самая верная любовь та, которая с первого взгляда, и прикорнул к стеллажу с оборудованием подремать. В полдень Ежи его растолкал, под руку вывел из корпуса и усадил в машину. Часом позже на загородном пустыре они, взобравшись на остов древнего ржавого экскаватора, приступили к тренировке со спиннингом. К вечеру Ежи отмотал себе руки, зато научился закидывать кошку на сто двадцать футов или, как говорил Антон, на сорок метров. Сам Антон запускал её на пятьдесят.

Ян Квятковски, 32 года, осуждённый к десяти годам содержания под стражей заключённый

Окружную тюрьму “Сан-Себастьян” контингент не без остроумия переименовал в “Сталкер хауз”. Было в “Сталкер хауз” полсотни камер, обнесённый колючей проволокой двор, столовая, подсобка, скудная библиотека и спортзал. Больше в тюрьме не было ничего, если не считать охраны и пары сотен осуждённых из Хармонта и его окрестностей. Большей частью сроки здесь отбывали сталкеры. Приятное разнообразие в их ряды вносили хармонтские бандиты, хулиганы, мошенники и проворовавшиеся официалы средней руки. За убийство сидели всего четверо. За вынужденные убийства в порядке самообороны - один лишь Ян Квятковски по прозвищу Джекпот.

Из тюрьмы наружу вели всего два пути - в Хармонт и на кладбище, остальные блокировалисьзапрещающим эмиграцию законом. Первые пару лет Ян старался попасть на кладбище. Жить стало незачем после того, как на суде выяснилось, что в Арлингдейле погибли мать с отцом и без вести пропал брат. Десятилетний срок и отсутствие всяческих перспектив по его отбытию желание покончить с жизнью усугубляли.

Несколько раз Яну угодить на кладбище почти удалось.

На второй месяц после прибытия в тюрьму он схлестнулся в душевой со Стилетом Панини, первым авторитетом в “Сталкер хауз” по части нанесения телесных увечий. Стилета из душевой унесли на руках. Неделю спустя в столовой он, зайдя со спины, набросил Яну на шею самодельную гаротту и непременно удавил бы, не подоспей вовремя конвой. Ещё через пару недель Стилет, выломав из прохудившейся стены в подсобке ржавую арматурину, бросился на Яна и успел полоснуть по груди, прежде чем оказался в нокауте.

- Жить хочешь? - спросил Ян, едва Стилет очнулся.

- А ты? - вопросом на вопрос ответил тот.

- Я - нет.

Стилет недоверчиво прищурился.

- Жить хотят все, - поделился он благоприобретённым опытом.

- Пусть будет так, - не стал спорить Ян. - Запомни: клянусь, что ещё раз, и я тебя грохну. На мне пятеро, парень, ты будешь шестым.

Больше Стилет враждебности не проявлял.

Месяц спустя в столовой заключённые затеяли потасовку. Зачинщики угодили в неотапливаемые одиночки, на местном жаргоне называемые “дырами”. Яна среди зачинщиков не было, но в “дыру” его закрыли за компанию с остальными. К тому времени тюремное начальство уже уверилось в том, что без мрачного, злого и скорого на расправу поляка не обходится ни одна свара. В одиночке Ян подхватил двухстороннее воспаление лёгких и опять едва не отправился на кладбище. Выздоравливал он в лазарете, долго и мучительно, а едва выздоровел, чудом не получил пулю в спину. Грузовичок, доставивший в “Сталкер хауз” нехитрые продукты, выезжал через тюремные ворота, и Ян, оттолкнув охранника, с отчаяния бросился за ним вслед. Убежать Яну не дали, его скрутили и вновь водворили в “дыру”, а стрелявший конвойный изумлённо разглядывал свой “Глок”, который впервые за долгие годы безупречной службы дал осечку.

Желание расстаться с жизнью у Яна прошло, лишь когда на третий год отсидки в “Сталкер Хауз” приземлился взятый с поличным на передаче хабара Чероки. Получил Чероки три года и срок принял по-философски невозмутимо, как принимал и все прочие жизненные невзгоды. Голливудскую звезду Мяснику из него и вправду сделать не удалось, изуродованное “жгучим пухом” лицо Чероки походило на индейскую ритуальную маску больше, чем на человеческую физиономию.

- Держись, Джекпот, - сказал Чероки, едва они впервые обнялись в тюремном дворе. - Хочешь, я, как выйду, опять присяду? Будем тянуть вместе.

Ян растрогался так, что едва удержал готовую уже рвануться из глазниц влагу.

- Я буду держаться, - сказал он. - Не волнуйся, и спасибо тебе.

- За что? - удивился индеец.

- За дружбу.

- Мужчины за дружбу не благодарят, - медленно произнёс Чероки. - Так говорил мой отец, и отец моего отца, а они были вождями и мудрыми людьми.

Вскоре истёк срок у Стилета Панини. За два дня до освобождения Стилет пришёл к Яну прощаться.

- Джекпот, - сказал он. - Я слыхал, ты здесь потому, что прикончил моих соотечественников. Я хотел отомстить за них и поэтому поднял на тебя руку. Я был неправ, среди итальянцев тоже встречаются всякие люди. Теперь слушай: у меня есть свой бизнес в Хармонте. Пока я был здесь, о нём пеклись мои друзья. Это опасный бизнес, рисковый, но очень прибыльный. Ты, возможно, догадываешься, о чём я толкую.

Ян кивнул. Догадаться было несложно. Дела, связанные с наркотиками, в Хармонте контролировали итальянцы.

- Так вот, за то время, что я здесь парился, дела пошли в гору. Очень сильно пошли в гору, Джекпот. Скоро здесь наверняка появятся люди, от которых ты сможешь узнать подробности. Я пришёл, потому что хочу предложить тебе долю. Ты можешь войти в дело в любой момент. Хочешь - прямо сейчас. Если у тебя нет денег, я дам тебе в долг сколько скажешь и вложу эту сумму в свой бизнес. Когда ты выйдешь отсюда, она уже не раз обернётся.

Ян задумался. Деньги у него были, они так и остались закопанными под сосной с расщеплённым стволом. Молчал Ян долго, потом сказал:

- Спасибо тебе. Но я не могу это принять. Не по мне это.

Стилет Панини развёл руками.

- Ты сказал, я услышал. Но если передумаешь, дай мне знать.

Подробности, о которых говорил Стилет, действительно вскоре стали известны от новоиспечённых сидельцев. Поначалу бывалые сталкеры отнеслись к новой информации скептически. Однако когда её подтвердил третий по счёту заключённый, а за ним четвёртый и пятый, сомневаться не осталось причин. Выяснилось, что в отличие от изначальной, первичной Зоны, на которой не росло ни единого земного растения, кольцо, новообразованный участок шириною в три сотни футов между старой границей Зоны и нынешней, плодородно. И не просто плодородно, а более чем. В частности, на кольце прекрасно прижились конопля и опиумный мак. Также выяснилось, что опиум и марихуана, добытые из взращенных на кольце посевов, существенно отличаются от производимых в любом другом месте. И отличаются весьма выгодно - в сторону улучшения качества. Другими словами, высочайшей чистотой итогового продукта.

На периферийных участках Зоны появились конопляные и маковые плантации, не принадлежащие, казалось бы, никому. Попытки властей уничтожить всходы успеха не имели. Химикаты через границу Зоны не проникали, огнемётные струи на ней гасли, а взрывчатые вещества не воспламенялись. Армейский спецотряд, посланный уничтожить плантацию вручную, в считаные минуты потерял троих и откатился.

Появились сталкеры нового толка - кольцевые плантаторы, или, как их стали называть, героинщики. Импорт наркотиков в Хармонт сменился на экспорт из него. Вслед за героинщиками в тюрьме появились заключённые новых криминальных профессий - скупщики и контрабандисты.

Однообразной тягостной вереницей тащились друг за другом и уплывали в прошлое дни, месяцы, годы. Места в камерах, освобождённые отбывшими срок и выпущенными на свободу заключёнными, долго не пустовали и заселялись новыми сидельцами. Вместе с ними поступали в “Сталкер Хауз” криминальные, завязанные на Зону новости, которые незамедлительно распространялись по камерам и принимались к сведению теми, кто временно вынужден был отойти от дел. Фактически, обитатели “Сталкер Хауз” были осведомлены о происходящем в Хармонте лучше его законопослушных жителей. Осведомлены, правда, несколько однобоко, зато в подробностях.

В сотне миль к северу от Хармонта, в долине, что за горным хребтом, стремительно разрастался Рексополис, некогда унылый фермерский посёлок на берегу Чёрного озера. Там выросли новые корпуса Международного института внеземных культур, и туда же, подальше от Зоны, стали перебираться хармонтцы, испуганные расширением девяносто первого года. Цены в питейных заведениях и весёлых домах в Рексополисе были значительно ниже хармонтских, поэтому расслабляться после удачной ходки новые обитатели “Сталкер Хауз” рекомендовали именно там. С самими же удачными ходками дела с каждым годом стали обстоять всё хуже. Хлынувшие в Хармонт сразу после расширения рисковые парни хабар по краям Зоны довольно быстро выбрали. И сами во множестве остались там - кучками пёстрого тряпья на серой безжизненной земле. Вглубь, в ещё богатые хабаром места, соваться рисковали немногие. А те, что рисковали, возвращались нечасто.

Особо рисковые и особо везучие вскоре составили новую сталкерскую элиту. Их имена и поступки живо обросли легендами, которые прибывшие в “Сталкер Хауз” менее удачливые “коллеги” с придыханиями излагали в тюремном дворе. Ливанец Махмуд, набредший на россыпь “синей панацеи”. Лохматый Эдди, четверо суток пролежавший в разрытой могиле, скрываясь от патрулей, и выбравшийся всё-таки, когда его успели уже оплакать. Китаец Ю, Одноглазый Майлстоун, Косой Дрекслер, Голландец Ван Камп…

Последние годы дались Яну особенно тяжело. Тягомотное однообразие тюремных будней, скверная пища, особый, затхлый камерный смрад давили на него, выматывали, высасывали жизненные соки. Спасал лишь спортзал, где Ян каждодневно до изнеможения толкал штангу, терзал боксёрскую грушу и крутил педали тренажёра, на месте наматывая бесчисленные мили. Когда десять лет срока разломались, наконец, пополам и превратились в пять, Ян открыл для себя нового спасителя - библиотеку. Он внезапно пристрастился к чтению, глотая всё подряд - классику, беллетристику, детективы и научные труды в популярном изложении. Когда пять лет усохли до двух, в ход пошёл совет Мясника. Подшивки докладов Института внеземных культур занимали на библиотечных стеллажах шесть полок. Ян начал с самой верхней, где зарастали пылью отчёты тридцатилетней давности. Поначалу терминология, которой он не владел, и законы физики, которых не знал, издевались над Яном, бесили его и приводили в ярость. Потом, мало-помалу, с гидромагнитными ловушками, гравиконцентратами и временно-пространственными аномалиями он свыкся. Термины перестали казаться издевательски бессмысленными и срослись с привычными понятиями - “пустышками”, “комариными плешами”, “булавками”, “чёрными брызгами”… Перпетуум-мобиле оказался попросту “белой вертячкой”, вечный аккумулятор - “этаком”, а “синяя панацея” - инопланетным мумиём.

Начальник тюрьмы застал Яна за штудированием статьи некоего Ежи Пильмана, посвящённой некоторым парадоксальным свойствам “объекта М-254”, известного Яну под названием “сучья погремушка”. Учёный, чьё имя царапнуло Яна по сердцу, высказывал предположение, что “объект М-254”, испускающий электромагнитные волны в ультракоротком диапазоне спектра, возможно, является не чем иным, как неким передатчиком, эдакой аналогией мобильного телефона. Телефоны в Зоне не действовали, равно как не передавали передатчики и не принимали приёмники. В конце статьи учёный с польским именем и знаменитой фамилией первооткрывателя “радианта Пильмана” предлагал использовать “сучьи погремушки” для связи между находящимися в Зоне объектами.

- Заключённый Квятковски, - оторвал Яна от чтения голос начальника тюрьмы.

Ян отложил “доклады” в сторону, поднялся с тюремной койки.

- Пройдёмте со мной, Квятковски. Через два с половиной часа истекает ваш срок.

Карл Цмыг, 39 лет, финансист

С удобством усевшись в кресле и скрестив на груди руки, Карл задумчиво разглядывал миниатюрную светловолосую и зеленоглазую журналистку с ямочкой на подбородке. Лет двадцать, определил Карл, плюс-минус один-два. Держится уверенно, явно знает себе цену, впрочем, с такой внешностью это неудивительно. Ну, и рекомендации у неё подходящие, от Ричарда Г. Нунана, собственно, благодаря рекомендациям Карл и согласился журналистку принять.

- Мелисса Нунан, - вслух прочитал Карл имя на визитной карточке. - Родственница моего старого знакомого, надо понимать?

- Ричард Герберт Нунан мой отец, - простецки улыбнулась посетительница. - Именно он рекомендовал мне обратиться к вам.

- Что ж, рад, - в ответ улыбнулся Карл. - Последний раз я видел вашего папеньку лет эдак десять назад, если не двенадцать. Он тогда был заметной фигурой в городе, но покинул его однажды и почему-то забыл вернуться. С ним всё в порядке, надеюсь?

- Не имею ни малейшего понятия, - невозмутимо ответила журналистка. - Так получилось, что мы с ним виделись редко. А с некоторых пор и вовсе видеться перестали.

- Печально, печально, - пробормотал Карл. - Так какое же издание вы представляете, мисс Нунан?

- Можно просто Мелисса. Знаете, никакое. Я, с вашего позволения, стрингер, вольная журналистка, предлагающая собранный материал в любое издание, которое его купит. Послушайте, у вас выпить есть? Или вы так и будете держать тут меня в трезвости?

Карл хмыкнул и кликнул Сажу.

- Смешай ей что-нибудь позабористее, дочка, - попросил он.

Мелисса наморщила носик.

- Стопку водки, - небрежно бросила она. - И, если не затруднит, что-нибудь закинуть в рот. Скажите, господин Цмыг…

- Можно просто Карлик, - прервал Карл и подмигнул визитёрше. Девица ему понравилась.

- Спасибо. Это что же, ваша дочь? - Мелисса залпом опрокинула в себя содержимое стопки и в два приёма расправилась с принесённым Сажей сэндвичем с ветчиной.

- Приёмная. На самом деле она дочь моего покойного друга.

- Красивая девочка.

Карл хмыкнул. Назвать Сажу красивой надо было умудриться. Шесть с половиной футов роста в сочетании с двумястами фунтами мускулов эталонам женской красоты, мягко говоря, не соответствовали. Перед Сажей робели даже давние знакомцы Карла, люди, привыкшие играть со смертью и не раз с нею раскланивавшиеся. О молодёжи и говорить нечего. Карл вспомнил, как пару лет назад у Сажи завёлся ухажёр, здоровенный чёрный детина, дальний родственник Дядюшки Бена, бывшего полицейского, из которого как начал десять лет тому сыпаться песок, так до сих пор и сыпется, высыпаться никак не может. Детина зачастил в гости к родственнику и принялся оказывать Саже недвусмысленные знаки внимания, заключавшиеся, в основном, в непристойных шуточках с намёками. Сажу эти ухаживания забавляли, но когда детина, наконец, заявил, что пора бы уже от слов переходить к делу, та ответила, что согласна при одном условии. Детине предлагалось вытащить из Зоны десяток “пустышек” или два десятка “чёрных брызг”, на выбор. В награду за такой подвиг Сажа соглашалась раздвинуть ноги, о чём напрямую детине и сказала, в присутствии Карла и дюжины его гостей. На следующий день родственник Дядюшки Бена покинул Хармонт, а сам Дядюшка ещё долго сетовал, что хотел как лучше, а получилось эвон как. После этого случая ухаживать за Сажей пытались ещё четверо, включая отпрыска разорившегося британского аристократа, недомерка в полтора раза ниже её ростом. Намерение породниться с Карлом и запустить лапу в его добро легко читалось на лицах всех четверых, а у аристократа в особенности. Карл не вмешивался. Он лишь смеялся вместе с Сажей всякий раз, когда очередной ухажёр получал от ворот поворот. В последние годы, однако, такое положение вещей стало его беспокоить. Приёмную дочь Карл любил, искренне, не делая различия между ней и рождённым от Дины сыном. Не вечно же ей пребывать на подхвате у отца, выполняя обязанности секретарши, личной телохранительницы и порученки одновременно. К тому же нанятый Карлом для Сажи преподаватель, бывший профессор Кембриджского университета, уверял, что у девочки немалые способности…

- Простите, Мелисса, отвлёкся, - повинился Карл, вернувшись из прошлого в настоящее. - Так что вы спросили?

- Не страшно. Я спрашивала, насколько достоверны слухи, что вы собираетесь на следующий год баллотироваться в мэры Хармонта.

- А что, ходят такие слухи? - слукавил Карл.

- Ну, разумеется. Даже я наслушалась их вволю за четыре дня пребывания в городе.

- Что ж, не стану отрицать, я подумываю, не пора ли послужить обществу.

На сегодняшний день семейству Цмыг официально принадлежала половина хармонтской недвижимости, банк, дюжина строительных и транспортных компаний, десятки фабрик и мастерских, сотни отелей, ресторанов, кинотеатров, баров и увеселительных заведений, ежедневная газета, два телевизионных канала и радиостанция. Неофициально деньги Карла были вложены и в более доходные предприятия. Добытым в Зоне хабаром работающие на империю Цмыга скупщики делились с Институтом и с организацией, представляемой в Хармонте господином Лемхеном. Растущими с каждым годом доходами от контрабанды наркотиков Карлу приходилось делиться со многими. Капитан полиции Ленни Уильямс, не последнее лицо в организации, на долю от этих доходов отстроил в Хармонте трехэтажный каменный особняк и владел приличным пакетом акций в принадлежащем семье Цмыг банке. Полковник Харрингтон, командующий дислоцированным в округе воинским гарнизоном, жил поскромнее, а деньги предпочитал хранить в Европе, но доля его в доходах семейства не уступала капитанской.

Основной проблемой Карла на сегодня стала Дина. Согласно брачному контракту, ей принадлежало семьдесят пять процентов семейного имущества. В дела Дина не вмешивалась, она вообще ни во что не вмешивалась, предоставив мужу полную свободу во всех сферах его деятельности, включая интимную. До поры Карла это устраивало, но сейчас положение вещей изменилось. Баллотироваться в мэры с такой женой бессмысленно, он попросту не наберёт нужного количества голосов. Репутация Дины, усердно обсуждаемая независимыми газетчиками и телевизионщиками, издавна была в Хармонте притчей во языцех. Её бесстыдные фотографии красовались на обложках фривольных журналов, а нескольким удачливым папарацци удалось заснять Дину не просто обнажённой, но и во время занятий любовью с юнцами, которых, как Карл подозревал, на роль жиголо наняли.

С другой стороны, развод означал потерю большей части официальных доходов и необходимость жениться вновь - кандидатуру мэра-холостяка не одобрит хармонтская баптистская церковь, а значит, забаллотируют и прихожане, которых в городе не меньше сорока процентов от общего количества населения. Оставался ещё один выход, тот, который десять лет назад предлагала Сажа. Проблему новой женитьбы он не решал, но на старой ставил крест раз и навсегда. Пойти на убийство матери собственного сына Карл, однако, не мог.А скорее, не отваживался, в чём нередко признавался самому себе.

- Напоследок традиционный вопрос, - вывела Карла из состояния задумчивости журналистка. - Видимо, его задают любому жителю Хармонта. Итак, что вы думаете о посещении?

О посещении Карл не думал ничего. Его оно безоговорочно устраивало, независимо от причин и возможных последствий для человечества. Неведомым пришельцам Карл Цмыг был благодарен: кто бы они ни были, именно ни сделали из него, нищего бродяги без особых талантов и достоинств, известного и состоятельного человека. Признаваться в отсутствии гражданской позиции по вопросу посещения кандидат в мэры, однако, позволить себе не мог. Поэтому Карл отбарабанил ряд заученных фраз, почерпнутых из телевизионных передач и рекламных статей, остался собой доволен и приготовился распрощаться с посетительницей.

- Было неимоверно приятно познакомиться, - сказала та. - Знаете, я пока что живу в “Метрополе”, но подумываю переехать в более тихое и скромное место. Не порекомендуете ли какое-нибудь? По возможности такое, где, если кому-нибудь придёт в голову приватно меня навестить, об этом не стало бы назавтра известно всему городу.

Карл откинулся в кресле. Предлагает она себя, что ли, подумал он. Не похоже,впечатления доступной девицы дочь Дика Нунана не производила. Охотницы за щедрым спонсором тоже. К чему же тогда это заявление о приватном визите…

- Я подумаю, Мелисса, - осторожно сказал он. - Я владею парой отелей, возможно, в одном из них вам бы понравилось. Могу попросить кого-нибудь подыскать вам приличный и не очень дорогой номер.