Сволочь

— И замечательно, — кивнул я. — Наконец-то ты рассуждаешь здраво. Слушай, может, ты проголодалась? Давай я закажу чего-нибудь поесть.

— Нет, это как-то. нехорошо.

— Что нехорошо?

— Что вы. что ты на меня будешь тратиться.

— Зато по-честному.

— Почему по-честному?

— Ну, сама посуди: ты приехала в Бельгию, выслушивала мою околесицу и заплатила за все это деньги. Я тоже приехал в Бельгию, несу здесь чепуху в свое удовольствие, развлекаюсь, похищаю девушек, и мне еще за это платят. Должен же я восстановить справедливость.

— Ты такой богатый?

— Сегодня богатый, завтра бедный. А когда буду умирать с голоду, приползу к твоей двери, и ты меня накормишь винегретом. Накормишь?

— Накормлю.

— А напоишь?

— Напою. А почему ты будешь умирать с голоду?

— От нестабильности доходов. Постоянство — штука надежная, но уж больно скучная. Непостоянство веселей.

— А ты давно работаешь экскурсоводом?

— Да какой я экскурсовод! Это так, ветхая заплата на ярком рубище. Единственным стоящим экскурсоводом, которого я знаю, был Вергилий. Он водил Данте по таким удивительным местам и рассказывал о них такую вдохновенную чушь, что ею уже без малого семь веков зачитываются. А я — так, погулять вышел. Лиля, ты не ответила, что будем заказывать?

— Да я не голодная…. Я лучше еще пива. — Лиля сделала глоток и неожиданно положила голову мне на плечо. — А ты во всем непостоянен?

— Ну, что ты. — почему-то смущенно проговорил я. — Я постоянен в своем непостоянстве.

— С тобой весело.

— С тобой тоже. — Я обнял Лилю.

— Что ты делаешь? — спросила она, не отстраняясь.

— Ничего особенного, — ответил я. — Развязываю рукава смирительной рубашки у тебя на спине.

В отель мы вернулись поздно вечером. В фойе, на обитой плюшем банкетке под фикусом сидели Лилины родители. Мамашу колотила дрожь, отец был бледен, как восковая фигура. Над ними склонилась Рита — видимо, успокаивала.

— Да не волнуйтесь вы так, — донесся до нас ее голос. — Лиля — взрослая девочка, погуляет по городу и вернется.

— Уже вернулась, — подал голос я.

Лилины родители оцепенело глянули в нашу сторону. Затем с удивительной синхронностью вскочили и бросились к нам.

— Лиля! Где ты была?! Ты совсем совесть потеряла! Мы тут с ума сошли! Мать выпила весь корвалол! Я спрашиваю, где ты была?!

— Папа, — начала было Лиля, но отец не дал ей закончить.

— Не смей перебивать, когда тебя спрашивают! Мы тебя по всему городу искали!

— Считайте, что нашли, — снова вмешался я. — Двадцать пять процентов можете взять себе, остальное — государству.

Родители моей спутницы покосились на меня, как на некий говорящий предмет, и снова обрушились на Лилю.

— Ты где шлялась? Ты с вот этим вот шлялась?

— Меня, между прочим, Мишей зовут, — с обидой напомнил я, но меня продолжали игнорировать.

— Что ты делала весь день? Чем от тебя пахнет? Он напоил тебя?

— От нее пахнет дарами Брюсселя, — пояснил я. — И что значит — напоил? У меня с собой соски нет, да и дочь ваша на младенца не похожа.

— С вами, молодой человек, я отдельно поговорю, — заявил папаша. — Вы похитили мою дочь! Вы ее напоили! Вы совратили ее…

— Попрошу меня не оскорблять, — твердо проговорил я. — Я целомудрен, как история Древней Греции, и добродетелен, как «Песня Песней».

— Вы хоть понимаете, что мы чуть не сошли с ума?

— Это изумительное пограничное состояние, — ответил я. — В такие минуты люди пишут поэмы, симфонии и картины. Надеюсь, что и вы провели это время с толком.

— Наглец! Я вас убью!

— Если вы меня убьете, я на вас смертельно обижусь и не буду с вами разговаривать.

— Леня, отойди на секунду, — вклинилась в разговор Лилина мать.

Она подошла ко мне вплотную, посмотрела мне в глаза и замахнулась.

— Я вижу, вы хотите дать мне оплеуху, — не двигаясь с места, сказал я. — Точно так же обошлась одна вдовая брабантская герцогиня с блистательным Лоэнгрином. На герцогинину дочку Эльзу напали в лесу волки, Лоэнгрин вступил с ними в неравный бой, убил кровожадных тварей и спас Эльзе жизнь. А когда он доставил девушку во дворец и та предстала перед матерью в разорванных одеждах, возмущенная мамаша решила, что это спаситель ее дочки так постарался, и отвесила вдохновенному Лоэнгрину пощечину.

— Леня, что он несет? — изумленно уставилась на мужа Лилина мать, так и застыв с поднятой рукой. — Какая брабантская герцогиня? Какие волки?

Какой Лоэнгрин? Этот человек хочет, чтоб у меня начался новый приступ?

— Этот человек хочет есть, а еще больше спать, — отрезал я. — Послушайте, бдительные и любящие тираннозавры, вашей дочери двадцать пять лет, она взрослый и умный человек, а вам все хочется выгуливать ее на поводке, как несмышленую болонку. Прекратите над ней издеваться, дайте ей дышать свободно.

— Лилечка, — мамаша, не слушая меня, прижала к себе дочь, — скажи, он приставал к тебе? Он пытался тебя поцеловать?

— Что значит пытался? — удивился я. — Просто поцеловал. Она хорошо целуется для узницы с двадцатипятилетним стажем. Трогательно, нежно и очень искренне. Лиля, не молчи все время, скажи что-нибудь.

— Мама… папа… — тихо пробормотала Лиля. — Простите меня. Я. Как глупо все. Я не думала. Я не хотела. Простите.

— Пойдем в номер, дочка, — сказал Лилин отец, нежно ее обнимая. — Все будет хорошо.

— Все будет прекрасно, — добавил я. — И не забудьте по новой завязать рукава у нее на спине.

— А с вами, молодой человек, я вообще не желаю разговаривать, — отрезал родитель.

— Да и у меня дела поинтереснее найдутся, — ответил я. — Спокойнейшей вам ночи.

Я вышел из фойе на улицу и закурил. Вечер потихоньку превращался в ночь, звезд почти не было видно из-за растрепанных облаков, краешек одного из которых пытался прободнуть тоненьким рожком серп молодой луны. Внезапно вид ночного неба заслонили чьи-то ладони, прилегшие мне на глаза.

— Лиля, иди в номер, — сердито сказал я. — Не расстраивай родителей.

— Не угадали, Миша.

Ладони опали. Передо мной стояла Рита и улыбалась с едва уловимым оттенком насмешки.

— Извините за неудачную шутку, — проговорила она. — Мне просто показалось, что вы немного расстроены.

— Не вижу повода для расстройства. Сигаретку хотите?

— Спасибо, я не курю. Ну как, хорошо погуляли?

— Изумительно.

— И где же вы были?

— Всюду, начиная с пищеварительного тракта Чрева Брюсселя и кончая его естественным завершением в виде этой гостиницы. А почему это вас так интересует?

— Если б вы провели это время в обществе Лилиных родителей, находившихся на грани истерики, вас бы это тоже заинтересовало. А что, эта бедная девочка действительно хорошо целуется?

— Безумно. Как застоявшаяся кобылица, которая вырвалась из стойла.

— Вы целовались с лошадьми, Миша?

— Подозреваете меня в зоофилии?

— Кто вас знает. Я ведь не видела, как вы целуете людей.

Я обхватил ее и поцеловал. Поцелуй вышел небезответным и довольно долгим.

— Не получилось с одной, хочешь с другой попробовать? — спросила Рита, когда мы, наконец, оторвались друг от друга.

— Я вообще ни о чем не думаю.

— Это заметно.

— Зато мы перешли на «ты».

— Перешли. Даже не представляю, на что мы перейдем, если поцелуемся еще раз.

— Давай.

— Нет, Миша, — Рита отстранила меня рукой. — Для начала хватит.

— Почему?

— Ты же, вроде, спать хотел.

— Перехотел.

— Захоти по новой. Все равно роман у нас не получится.

— В цельном виде нет, а в журнальном варианте — вполне. Так даже лучше. Там в конце каждого отрывка стоит: «продолжение следует».

— Тебе хочется продолжить?

— А тебе разве нет?

— Нет. Я мужа своего люблю.

— Боишься, что приревнует?

— Нет. Он не ревнивый.

— А тебе, наверное, хотелось бы, чтоб он был ревнивым?

Некоторое время Рита смотрела на меня молча. Затем усмехнулась.

— Проводи меня до номера, — сказала она.

— До твоего или до моего?

— Сперва до моего. А потом, возможно, и до твоего.

— Зачем такие сложности? — удивился я.

— Хочу предупредить мужа, что посижу у тебя.

Признаюсь, у меня на время отшибло дар речи.

— Что это еще за фокусы? — выдавил я.

— Разве ты не хочешь, чтобы я зашла к тебе?

— Хочу. Но прямым рейсом, без пересадок.

— Без пересадок не получится, — снова усмехнулась Рита, прищурив зеленые глаза. — За удовольствие нужно платить. Так ты меня проводишь?

— По-моему, ты меня втягиваешь в какую-то свою игру.

— Разумеется, мой хороший. А ты думал, одному тебе позволено втягивать людей в свои игры? Ты ведь любишь играть. И повеселиться не прочь. Не будь эгоистом, проводи меня.