Помоги проекту - поделись книгой:
Эта милая деталь делового облика самурая называется
Писать тушью непросто. Хотя бы потому, что ее сначала надо приготовить. Для этого требовалось растереть чернильную палочку (обычно из связанной смолой сосновой сажи) на смоченном водой точильном камне с небольшим углублением. Этот нехитрый, но совершенно необходимый для образованного человека, набор «канцпринадлежностей» воины древности носили с собой в небольшой коробочке, которую укладывали на дно колчана со стрелами (либо крепили за поясом под колчаном) и называли ятатэ-но судзури — «точильный камень из колчана», а потом просто ятатэ. Возвращаясь к процессу приготовления туши, легко заметить, что для начала использования ятатэ-но судзури требовалась еще и вода. Водонепроницаемых контейнеров в те далекие времена еще не изобрели, и хотя японские горы — не пустыня Сахара, но жидкость для разведения туши далеко не всегда оказывалась под рукой в нужный момент.
Выходом из этого положения стала корпия — комочек из шелковых или хлопковых волокон, напоминающих нашу современную вату. Достаточно было хорошенько пропитать его уже готовой жидкой тушью и убрать в более или менее плотно закрывающийся сосуд, и все: на некоторое время интеллигентный воин обеспечивал себя «чернильницей-непроливайкой». Ни камень, ни палочка туши, ни даже вода больше не нужны. Благородному воину оставалось только достать кисточку, вдавить ее в «ватку» и изложить свои мудрые мысли на бумаге, которую тоже, конечно, требовалось иметь в достаточном количестве под рукой. По окончании творческого процесса полагалось все это, за исключением бумаги, убрать — в максимально удобную для переноски форму — и для порядка присвоить ей специальное наименование.
Камакура была и остается центром школы дзэн японского буддизма. Решение относительно нового боевого аксессуара было принято в лаконичном — дзэнском — стиле. Общее название, без затей, оставили прежним: ятатэ. При этом первый и самый простой вариант пенала имел форму сложенного веера хиоги-гата (по сути, пенала в современном его понимании), где емкость открывалась путем сдвигания в сторону плоской верхней крышки. Со временем (к началу XVII века) форма ятатэ изменилась. Хотя и сегодня еще можно встретить в продаже старые чернильницы хиоги-гата, самым популярным вариантом стал хисяку-гата — с длинной трубкой, внутрь которой засовывалась кисточка щетиной наружу, и укрепленной намертво (или на шарнире) чернильницей сумицубо. Любовь к хисяку объяснялась просто: самураи крайне редко теперь, с наступлением долгого мира, обращались к луку и стрелам, не носили доспехи, ограничиваясь мечами, и класть хиоги-гата было некуда. А вот за поясом кимоно новый вариант ятатэ держался с легкостью и даже не без некоторой элегантности, которую донесли до нас гравюры Хокусай и Хиросигэ. Надежная крышечка при этом, в отличие от хиоги, не сдвигалась вне зависимости от того, на какую сторону она откидывалась.
Японцы, невероятно любящие окружать любое явление, каждый предмет своей жизни душистым флёром разъяснений, уточняют: те ятатэ, у которых крышечка сумицубо откидывалась на правую сторону, засовывались за пояс с правой же стороны (с левой самураи носили два меча), а те, что с крышечкой, открывающейся влево, предназначались для левшей. Проверить это уже невозможно, и не исключено, что это один из многочисленных самурайских мифов, но действительно, унификации этой функции у ятатэ не наблюдается. Более того, судя по некоторым изображениям, портативные письменные приборы очень часто носили заткнутыми за пояс строго позади — там, откуда руки растут только у японских монстров ёкаи.
Сегодня можно купить ятатэ самых разных размеров — от полностью ложащихся в ладонь и весящих несколько десятков граммов до полуметровых и килограммовых бронзовых приборов, напоминающих вычурно отделанные молотки. Неудивительно, что с давних времен ходили слухи о возможности использования самурайской чернильницы в качестве оружия. Отрицать саму такую возможность бессмысленно, ведь и палочки для еды, и заколки для волос в умелых ниндзевских руках могли стать (и становились!) опаснейшими средствами обороны и нападения (последнее — значительно чаще). Хранящийся в нашей коллекции ятатэ классической формы хиоги с драконом на крышке весит 580 граммов, и его вполне можно использовать как кастет — тяжелые травмы противнику гарантированы. Но, скорее всего, такой вес чаще использовался в мирных целях: для того чтобы придерживать на столе развернутый свиток тонкой и постоянно скручивающейся японской бумаги.
И все же таскать здоровенный и тяжеленный пенал за поясом только для того, чтобы в случае чего использовать его для самообороны, идея несколько странная. Другое дело, что пенал на то и пенал, чтобы вкладывать в него как то, что положено, так и то, что обычные люди в чернильницах не носят.
Известно, что существовали вполне, назовем их так, легальные ятатэ со специальными отделениями для складных линеечек, небольших ножей, пинцетов и прочего мелкого инструмента. Отдельная история — трубки для хранения кисти бинарного назначения. Разведчики, коим в докарандашную эпоху исключительно важно было иметь под рукой средства письменной фиксации наблюдений, не могли отказаться от самой кисточки с ее великой гуманитарной миссией. Однако ничто не мешало им с противоположной стороны в трубку ввинтить, например, длинное и острое шило — страшное оружие в умелых руках — или настоящий, пусть и не ужасающих размеров нож. В интернете можно найти изображение ятатэ с раскладывающимся вбок лезвием, принимающим форму серпа кама, и приделанной к нему цепью кусари, продающихся как изделия эпохи Эдо. С очень высокой степенью вероятности в подобных образцах страшного внешне, но неудобного и малоэффективного в реальном бою оружия можно подозревать имитацию, изготовленную в середине ХХ века на волне популярности фильмов о ниндзя. С другой стороны, такая простая штука, как «флакончик»-сумицубо, будто специально придумана для того, чтобы хранить в нем не только смоченную тушью корпию, но и немножко, совсем чуть-чуть, смертоносного яда, которым можно было при необходимости тайно устранить врага, а в самом крайнем случае и… себя самого.
Можно, но снова… Убийство, даже в целях самообороны — крайнее и самое нежелательное действие для любого профессионального разведчика, для ниндзя в том числе. Ятатэ действительно использовались ими давно и постоянно, и наставления по искусству японского шпионажа неизменно включают чернильницу из колчана в список шести самых необходимых атрибутов настоящего синоби. При этом основное предназначение пенала нам уже хорошо известно. Прекрасно, если у разведчика крепкая, развитая память, но совсем хорошо, если он будет записывать самые важные сведения на бумаге, пусть даже и для того, чтобы потом эту бумагу уничтожить. Записанное лучше сохранится в голове благодаря подключению механического запоминания — этому и сегодня учат и ниндзя, и нениндзя в любой начальной школе. Важнейшие факты, данные, имена синоби мог запомнить и так. Для мелочей же, которые, может быть, пока и не казались заслуживающими особого внимания, но потом могли стать таковыми при анализе ситуации старым и мудрым дзёнином, необходимы были бумага и кисть. Поистине в ремесле профессионального разведчика кисть и меч оказывались едины: бун бу ити.
Начальнику разведки прославленного полководца Минамото Ёсицунэ (во многом благодаря которому в японской истории и наступила та самая эпоха Камакура, с которой мы начали наш рассказ о ятатэ) по имени Исэ Сабуро Ёсимори приписывается следующее напутствие начинающим ниндзя:
Великий же поэт Мацуо Басё, которого людская молва настоятельно относит к сонму ниндзя и памятник которому стоит ныне на его родине в том самом городе Ига, однажды написал необычно длинное послание потомкам:
«Беру кисть, пытаясь запечатлеть на бумаге свои чувства, но способности мои так ничтожны! Хочу отыскать слова, но сердце мое сжимается и, опершись на подлокотник, я только смотрю и смотрю на ночное небо. И мысли расплываются в бескрайних просторах Вселенной. И до меня доносятся отблески Света с миллиардов звезд, с миллиардных расстояний за миллиарды лет. О, безмерный мир Вселенной».
Возможно, он это сделал с помощью ятатэ. И даже при свете особого фонаря, который обычно так и называют — «фонарь ниндзя».
Неверный луч синоби
Эти странные штуки, внешне больше всего напоминающие ведра (попадаются и очень старые, деревянные, похожие на бадьи), называются для русского уха нехорошо: синоби гандо, то есть «фонарь синоби». По сути, это и есть деревянные или жестяные ведра, но только совершенно иного назначения. С наружной стороны «дна» к ним прикреплена ручка, а внутри, на деревянных шкантах или обычных заклепках держится устройство, сильно напоминающее гироскоп. Закрепленный внутри источник света — обычная свеча — остается в устойчивом вертикальном состоянии, как бы этот фонарь ни вертели, при условии, что движения будут достаточно плавными и пламя не задует ветром. Поднимаем ли мы фонарь вверх, опускаем вниз, светим в сторону — свеча не падает, а раструб «ведра» дает более или менее четко сфокусированный луч, который плохо виден со стороны, но обеспечивает возможность его обладателю творить свое темное дело при свете.
Происхождение главной детали — «гироскопа» неясно. Привезли в Японию эту конструкцию китайцы или же она попала сюда с португальскими или голландскими мореплавателями, пока непонятно. Что же касается сугубо японской или даже ниндзевской истории этого аппарата, то обратимся за разъяснениями к историку ниндзюцу Федору Витальевичу Кубасову: «В книгах про ниндзя эти фонари обычно именуют просто гандо
Как и в большинстве случаев, когда речь идет о каких-то материальных свидетельствах «уникальной традиции ниндзя», едва ли не все упоминания об этом фонаре именно как об инструменте синоби встречаются в авторской литературе уже ХХ века. А вот в старинных наставлениях и трактатах о ниндзюцу синоби гандо не фигурирует ни под каким из своих многочисленных названий. Зато его часто изображали мастера гравюр укиё-э как часть этой самой традиции. Возможно, именно поэтому к началу ХХ века не оставалось сомнений, что синоби без гандо просто не бывает. И на черно-белых иллюстрациях в книгах, и на пестрых отдельных листах укиё-э этот самый фонарь попадается нередко, а хронологический охват событий, в которых приняли участие обладатели секретного прибора, довольно широк: от легендарных схваток героев XVII–XVIII веков до вполне реальных, зафиксированных только что появившейся в Японии прессой инцидентов конца XIX века.
Вот, например, лист с работой великого Утагава Хиросигэ (Андо Хиросигэ, Итирюсай Хиросигэ; 1797–1858) с иллюстрацией эпизода похождений благородного разбойника Дзирайи. Несмотря на то, что работы Утагава Хиросигэ хранятся во многих престижных коллекциях мира, картины с изображениями ниндзя не относятся к числу известных шедевров мастера. Впрочем, в Музее изобразительных искусств Бостона хранится именно такая гравюра, купленная в 1911 году и подаренная Бостону американским коллекционером японского искусства Уильямом Стерджисом Бигелоу. Она относится к циклу под названием «Картины сыновней почтительности и кровной мести» и создана в 1844-м или 1845 году (1-й год Кока) в Эдо.
Текст на гравюре принадлежит кисти Рюкатэй Танэкадзу:
«По всем дорогам провинции Этиго гремит имя Дзирайя. Настоящее же имя его Огата Хироюки. Он отбирал деньги у беспутных богачей и раздавал честным беднякам. Хоть он и был разбойником, но разбойником благородным. В долине у горы Яхикояма, что в Этиго, он подобрал грудного младенца — сына Исами Гэнго, а младшему брату Исами, Масадзиро, помог расправиться с кровным врагом по имени Рокуяон Гумпати.
Отпечатано в Восточной столице издателем Вакасая Ёити, чья лавка находится перед Симмё»[9].
Дзирайя («Молодой гром») — один из наиболее популярных в конце XIX — начале ХХ века героев японского фольклора, напоминающий, с одной стороны, социальной мотивированностью своих действий японский вариант Робин Гуда, а с другой — использующий магию, волшебных жаб (любимое средство передвижения ниндзя в легендах), чудом побеждающий огромного змея, носитель тайных шпионских знаний и техник, выполняющий самые щекотливые задания. В период с 1839 по 1866 год тем самым Рюкатэй Танэкадзу было написано 44 (!) книжки о похождениях Дзирайя, ставших необыкновенно популярными в народе и, как мы видим, иллюстрировавшихся выдающимися мастерами японской ксилографии. И он был отнюдь не единственным певцом ниндзя Дзирайя. Но не только этого персонажа и не только с фонарем в руках изображали японские мастера прошлого, когда речь заходила о синоби. Встречались примеры и заковыристее.
Ниндзя Никки
«Твои крылья — локоны у ушей Никки Дандзё. Свечи, освещающие лицо актера, гаснут от одного их взмаха. Мордочка с острым носиком, внимательным взглядом, опущенными уголками рта на фоне темной поблескивающей слюды выглядит неприятно…» — писал об этом персонаже Акутагава Рюноскэ, и этот неприятный герой с внимательным взглядом, как ни странно, тоже ниндзя. Точнее, актер театра кабуки в образе ниндзя, перевоплотившегося в крысу, чтобы… Нет, давайте по порядку.
Перед нами гравюра работы Кунитика Тоёхара (1835–1900), изготовленная им в самом конце карьеры и в финале жизненного пути — в 1898 году. Кунитика Тоёхара— прославленный художник, оставивший о себе память практически во всех стилях ксилографии укиё-э: от изображения пейзажей до порногравюр сюнга, но, пожалуй, особую славу ему стяжали портреты актеров театра кабуки. Картина перед нами относится к серии «100 ролей Итикава Дандзюро», на ней этот актер в костюме ниндзя по имени Никки Дандзё.
Итикава Дандзюро — наследственное имя представителей ныне уже тринадцати поколений актерской династии театра кабуки. Начиная с 1675 года, сменяя друг друга и далеко не всегда приходясь друг другу родственниками, лучшие актеры своим талантом, трудом и готовностью преданно служить сохранению традиции японского театра завоевывают право назваться очередным Дандзюро, получая порядковый номер не по праву крови, а по заслугам. В 1898 году, когда была создана наша гравюра, в кабуки играл великий Итикава Дандзюро IX — один из самых успешных и знаменитых актеров Японии второй половины XIX века, настоящая суперзвезда — по современным понятиям. Помимо актерского дарования, Дандзюро IX обладал незаурядными организаторскими способностями, начав реформы кабуки в стремлении повысить убедительность сценического действия более точным соблюдением исторических деталей и со временем возглавив сам театр. Его талант высоко ценился самим императором Мэйдзи, перед которым Дандзюро доводилось выступать, а фанаты кабуки неаристократического происхождения доходили в своей любви к мастеру перевоплощений до исступления. Рассказывают, что после спектаклей, где по ходу действия герой, которого играл Дандзюро, прыгал в бочку с водой, эту самую воду, разлитую по маленьким пузырькам, продавали потом на выходе за хорошие деньги: местные красотки подмешивали ее в свою косметику, дабы улучшить цвет лица.
Удивительный факт: заставший появление кинематографа, Итикава Дандзюро IX в 1897 году был запечатлен на пленке во время исполнения женской роли в пьесе «Момидзигари». Но две минуты на старой пленке — не единственный памятник великому актеру. Похороненный на центральном токийском городском кладбище Аояма, Итикава Дандзюро IX удостоился еще и особой чести — в самом старом, известном и почитаемом буддийском храме Токио — Сэнсо-дзи ему открыт великолепный монумент, где мастер изображен в одной из прославивших его ролей — мужественного самурая Кагэмаса Гонгоро из пьесы «Сибараку». Однако на нашей гравюре великий актер в другой своей роли. Она сама по себе стоит особого нашего внимания, хотя и не принесла ему такой известности, как роль Гонгоро, однако этот образ вошел в «Большую сотню» Кунитика Тоёхара. Это роль ниндзя по имени Никки Дандзё.
Нередко случается, что между героем художественного произведения и его прототипом лежит неодолимая пропасть. Полевой маршал д’Артаньян, погибший под голландским Маастрихтом, и шевалье д’Артаньян из романа Александра Дюма — совершенно разные люди, Робинзон Крузо прожил 28 лет на острове в Атлантическом океане, но его прототип Александр Селькирк был спасен «всего» через четыре года одиночества в океане Тихом. Исторический Никки Дандзё жил во второй половине XVI века и не был оборотнем, но действительно имел самое непосредственное отношение к настоящим синоби.
В провинции Ига, что лежала на пути из Киото в Эдо и которую сегодня называют «родиной ниндзя», в эпоху Сэнгоку сложилась патовая ситуация. «Война всех против всех», как часто называют тот период истории Японии, привела к возникновению здесь своеобразной «республики синоби», управляемой не владетельным князем, даймё, как это было принято в других японских провинциях, а некой аморфной коалицией местных деревенских самураев — по сути, тех же самых синоби. Со временем коалиция договорилась о выборе даймё — в стане шпионов и специалистов тайных дел демократия победила на 300 лет раньше, чем в остальной Японии. «Президентом ниндзя» как раз и оказался человек по имени Никки Дандзё Томоумэ. Как часто бывает в подобных случаях, добравшись до власти, он решил действовать самостоятельно, вне зависимости от наказов своих «избирателей», за что немедленно подвергся остракизму и был… нет, не убит особо изощренным способом, а всего лишь изгнан за пределы провинции, после чего следы его потерялись. Впрочем, самой демократии Ига тоже скоро пришел конец. Могущественный полководец Ода Нобунага не любил проявлений народного волеизъявления, особенно подкрепленного вооруженной силой, и, пройдясь по провинции огнем и мечом, положил конец «республике ниндзя».
Много лет спустя события, связанные с именем Никки Дандзё, получили неожиданное переосмысление и воплощение в художественном ключе. В 1777 году на сцене театра Кёгэн появилась пьеса под затейливым названием «Драгоценные благовония и осенние цветы Сэндай», или просто «Сэндай хаги», не имеющая, однако, никакого отношения к любованию красотами природы. Постановка, перенесенная чуть позже и на сцену кабуки, относится к популярному в Японии (да и во всем мире) жанру пьес о вероломстве, предательствах и иного рода распрях, постоянно сопровождающих жизнь знатных семейств. Главная героиня пьесы — кормилица Масаока, приставленная к юному наследнику даймё соседней с Ига провинции Исэ, постоянно опасается убийства своего воспитанника. Она вынуждена следить за каждым его шагом, лично готовит ему еду и старается не допустить, чтобы в руки ребенка попало хоть что-то, не прошедшее ее проверки. Однажды она получает от синоби по имени Сакаэ Годзэн сладости для мальчика, но не решается сразу передать их ему. Она не верит Сакаэ и предлагает попробовать лакомство… своему единственному сыну. Контролировавшие операцию синоби поняли: Масаока подозревает, что сладости отравлены. Они убивают ее сына до того, как станет ясно, что причиной смерти могло стать отравление. Кровь одного преступления смывает следы другого. Ребенок погибает, но Масаока ведет себя совсем не как мать, убитая горем, и Сакаэ Годзэн совершает роковую ошибку. Он решает, что она в какой-то момент подменила детей и на самом деле погиб не ее родной сын, а воспитанник. Запутавшись, ниндзя решает открыться женщине и показывает ей свиток с текстом клятвы бороться против юного наследника, скрепленной кровью и подписями заговорщиков. Одним из первых имен там значится «наш» Никки Дандзё.
В конце концов заговорщики понимают, что несчастная мать ввела их в заблуждение ценой жизни собственного ребенка и теперь уже их жизни в ее руках. Свиток необходимо вернуть или уничтожить, и его похищает крыса. В самый последний момент самурай Арадзиси Отоконодзё (Отоконосукэ) пытается раздавить ее ногой, наступает ей на хвост, бьет по голове своим веером с железной рукоятью, но все тщетно. Мерзкой твари удается сбежать (в спектакле ее играет актер, одетый в совершенно детсадовский, по нашим представлениям, костюм мышки), и тут все видят, что крыса и есть сам Никки Дандзё, мастерски владеющий искусством магии и перевоплощения.
В сюжете «Сэндай хаги» сплелись и представления об истинной самурайской морали, покоящейся на фундаменте японского неоконфуцианства, когда долг перед господином ставится неизмеримо выше материнской любви, и подлинные события полной коварства истории Японии, и даже представления о сверхъестественном могуществе синоби, основанные на простых тактических приемах реальных ниндзя. Известно, например, что для того, чтобы внести суматоху, напугать противника при поспешном бегстве, японские разведчики использовали змей, которых бросали в комнаты (желательно в женские покои) или просто в лицо преследующим, разъяренных и специально надрессированных обезьян, и… крыс, которые были способны вызвать такую панику на женской половине дома, что его хозяину приходилось думать не о погоне, а о том, что такое страшное могло приключиться с его женой, наложницами, дочерьми. Специалисты указывают и на возможность использования синоби элементарных спецэффектов. Например, рядом с заранее припасенным и брошенным при бегстве животным — жабой или крысой — поджигался магний, дававший мощную вспышку. В проекции на белой стене отображалось не маленькое земноводное или грызун, а чудовищный монстр. И без того верившие в магические силы ниндзя, преследователи не сомневались, что те таким образом превращаются в этих самых жаб и крыс, и не торопились вступать в спор с силами зла. Так что ассоциация реального Никки Дандзё с крысой-оборотнем для японцев XVII–XIX веков имела вполне устойчивые основания и отнюдь не выглядела сказкой.
К тому же, когда Никки обращался в человеческую плоть, на лбу у него становилась видна кровоточащая рана, нанесенная веером Арадзиси (многие художники изображали ее на гравюрах, хорошо заметна она и на нашем экземпляре), а сам ниндзя облачен в одежды серых, мышиных тонов, что не только ассоциируется с цветом крысиной шерсти, но и в представлениях тех лет олицетворяло отрицательное, темное начало. Парик, который носит актер, играющий Никки, напоминает своей формой крысиную голову (вытянутое, аристократическое лицо Итикава Дандзюро IX как нельзя лучше подходило для исполнения этой роли), и одновременно является визуальным символом злодея при изображении характерных ролей в кабуки.
Наконец, на гравюре хорошо видна, как сказали бы сегодня, «пальцовка» ниндзя. Это мудра — особый способ сплетения пальцев, пришедший в Японию из Индии через Китай и служащий, согласно поверьям, действенным способом освобождения и управления внутренней энергией человека и энергией, его окружающей. Буддийские мудры или, в случае с ниндзя, кэцуин, после долгих изнурительных тренировок и при их правильном исполнении и в сочетании с телесными (например, дыхательными) и магическими (чтением заклинаний) практиками могут активизировать энергию, протекающую через тело человека и наиболее доступную для управления именно в пальцах. Японцы верили, что каждому из пальцев соответствует одна из первостихий. Мизинцу — земля, безымянному — вода, среднему — огонь, указательному — воздух и большому — пустота. Замыкая соответствующие энергетические потоки и читая тайные заклинания, синоби, как говорили, был вполне способен стать невидимым, мог летать или, при необходимости, превращаться в животное и обратно. Тем более что помимо стихий определенные мудры воплощали еще и космическую силу символов китайского астрологического цикла, в том числе, конечно, знака Крысы. Стоит ли говорить, что в спектакле Никки Дандзё, обращаясь в человека, держит в зубах заветный свиток, строит перед собой магическую решетку из пальцев под названием «кудзиин». А на гравюрах синоби изображается с мордой грызуна, символизирующей к тому же (вот совпадение!) тайные перемещения, скрытность и неожиданную атаку…
Самый простой экспонат
Но если бы пришлось подбирать самый простой экспонат для зала «Ниндзя» нашего музея, им стала бы не гравюра, не инструмент ниндзя, не средневековый трактат и даже не какое-нибудь замысловатое оружие вроде спрятанного в ятатэ кремневого пистолета. Им бы стала бутылка сакэ.
Согласно «Священным записям о деяниях древности», созданным в царстве Ямато в начале VIII века, Буйный бог ветра из местного синтоистского пантеона по имени Сусаноо-но Микото как-то повстречал на своем пути рыдающих старика со старухой и девушку. Причина скорби оказалась банальна для тех легендарных времен: раз в год появлявшийся в окрестностях восьмихвостый и восьмиголовый змей сжирал по случаю своего прибытия по одной юной местной жительнице. На этот раз подошла очередь встреченной ветреным божеством красотки.
Конечно же, Сусаноо-но не мог пролететь мимо против такого вопиющего случая человеконенавистничества и, заручившись согласием родителей несчастной на ее руку и сердце в случае успешного проведения операции, повелел им: «Вы восьмижды очищенное сакэ сварите, а еще кругом ограду возведите, в той ограде восемь ворот откройте, у каждых ворот помост сплетите, на каждый тот помост бочонок для сакэ поместите, в каждый бочонок того восьмижды очищенного сакэ полным-полно налейте и ждите!»[10]
Буйный бог ветра знал: нормальные драконы от сакэ не отказываются, тем более от восьмикратно очищенного. И действительно: каждая голова змея, увидев предназначенный ей персональный бочонок, пришла в экстаз и, как это порой случается у мужчин, забыла и думать об ожидавшей своей участи красавице. Пойло восьмикратной очистки произвело оглушительный эффект: змей налакался, распластался прямо у бочонков и уснул. Сусаноо-но оставалось только отделить главы от телес и заняться разделкой туши.
Специалисты называют эту легенду одной из первых японских демонстраций применения военной хитрости и использования слабых сторон противника для достижения над ним бескровной победы. В том числе с помощью алкоголя — важнейшего оружия шпионов всех стран и эпох — и «медовой ловушки» — девушки неземной красоты, у которой нет возможности выбора. И хотя место первого триумфа Сусаноо-но далеко от Ига, здесь тоже с давних времен готовят священный напиток.
Города Ига и Кока относятся к разным префектурам (Миэ и Сига соответственно), но они почти соседи и находятся недалеко от равнины Ямато, где когда-то зародилось централизованное Японское государство. Прекрасный рис зреет здесь в изобилии, колосья его тяжелы и наполнены, чистая и вкусная вода ручьями и реками сбегает с окрестных гор, зима по японским меркам прохладная (основная часть процесса изготовления сакэ приходится именно на зиму). А если есть все и сразу, то что еще нужно, чтобы спокойно, не торопясь, готовить этот чудесный ароматный напиток, более всего по своим органолептическим свойствам напоминающий белое вино, улучшая его вкус из года в год, от столетия к столетию? Ведь ниндзя приходят и уходят, а тяга людей к спиртному — вечна.
Несмотря на то что в Японии пьют все больше пива и вина, в одной только префектуре Миэ сегодня насчитывается 35 фабрик по производству сакэ. Понимающие толк в этом продукте люди знают и ценят сакэ из трех основных центров его производства в этом регионе: Хокусэй, что недалеко от Кувана, Тюнансэй из районов Цу, Исэ и Мацудзака, и собственно Ига. И уж точно японцы не были бы японцами, если бы не преобразовали возникшую в 60-х годах прошлого века популярность Ига как «родины ниндзя» в важный маркетинговый фактор. Сакэ может быть вкусным само по себе, без всякой этикетки. Но если на этой этикетке будет изображен ниндзя, продаваться оно будет лучше: быстрее и дороже.
Типичный пример: марка «Хандзо», принадлежащая сакэварне Ота Сюдзо, работающей в Ига с 1892 года. Мы знаем имя Хаттори Хандзо в абсолютно мифическом варианте: так звали кузнеца с Окинавы, выковавшего для героини Умы Турман меч, способный убить Билла, в знаменитом фильме Тарантино. Отец реального Хаттори Хандзо — знаменитого ниндзя XVI века, был родом из Ига. В честь Дьявола Хандзо — таково было прозвище сына, названы одни из ворот императорского дворца в Токио и, соответственно, линия метро, проходящая через центр японской столицы. Хорошее название и для сакэ. Существует даже напиток специального назначения: продающийся только в Ига и Кока (в том числе в местных музеях ниндзюцу) сакэ высшей степени очистки (практически восьмикратной) — дайгиндзё, разлитый в керамические бутылки с изображением ниндзя, присевшего на колено и готовящегося нанести смертельный удар.
За границей, и Япония тут, увы, не исключение, часто встречается представление о русских как о диких бородачах, которые вместо воды пьют водку. Но… Помните историю с каперскими рейдами «Юноны» и «Авося»? Отправляя Хвостова и Давыдова в сахалинские воды, граф Резанов несколько колебался — лейтенант Хвостов сильно пил. За три первых месяца командования судном он, по замечанию Резанова, «…на одну свою персону… выпил 9,5 ведра французской водки и 2,5 ведра крепкого спирта, кроме отпусков другим, и, словом, споил с кругу корабельных подмастерьев, штурманов и офицеров… Пьянство нимало не прекращается, ругательства и угрозы весьма неимоверные, стреляют ночью из пушек, на верфи за пьянством корабельных подмастерьев работы идут медленно, матросы пьют…».
Легендарный пропагандист ниндзюцу, один из «последних ниндзя» ХХ века, бывший преподаватель таинственной разведшколы Императорской армии в Нагано — Фудзита Сэйко писал: «Когда ниндзя пьют сакэ, то употребление 0,9–3,6 литра они называют “понюхать сакэ”. Прием от 5,4 до 9 литров называется “лизнуть”, от 9 до 18 литров — “немного выпить”, а свыше 27 литров — “выпить много сакэ”». Куда уж тут Николаю Хвостову — и «нализаться» бы сил не хватило. А одна из популярных марок сакэ называется «Кикусуй». Запомните это слово — пригодится сакэ напиться.
В размышлениях об относительности пропорций объема и времени и тренируя память, мы покидаем зал «Ниндзя» и переходим в следующий. В зал, названный именем, ставшим синонимом японского шпионажа в годы Русско-японской войны.
Имя им — легион?
О японском шпионаже в России накануне и во время Русско-японской войны написано очень много. В массе своей современные статьи и книги часто повторяют другие, более ранние издания. Те, в свою очередь, — еще более ранние, и так — до самых военных времен, где первые опубликованные комментарии еще основывались на докладах военных и полицейских чиновников, но нередко и на сугубо пропагандистских материалах той эпохи. А те произросли на слухах, на убедительных оправданиях провалов и ошибок, хвастливых рапортах и тому подобной питательной смеси для произрастания мифов. К счастью, исследовательская работа по изучению той эпохи не прекращается. Это означает, что все еще сохраняется надежда на то, что картинка тех событий со временем не будет становиться все более мутной, а, наоборот, увеличится ее резкость и прозрачность. Раз так, то, хотя в нашу задачу не входит обобщение действий японской разведки по проникновению в секреты Российской империи и результатов ее непосильного труда, надо сказать о них хотя бы еще несколько слов — перед тем, как проследовать в следующий зал музея.
В общем и целом средневзвешенные представления о том, как действовали в России синоби времен Русско-японской войны, можно свести к следующему: они были повсеместно, их было много и они работали на местах, интерес к которым со стороны японских шпионов нам трудно себе вообразить. «Полковник Генерального штаба в роли прачки», ну или, на худой конец, фотографа — стандартнейшее клише, изображающее работу японских разведчиков под прикрытием. Так ли было на самом деле?
К середине 1870-х годов молодое японское правительство задумалось об изменении отношений с нашей страной. В том числе о пересмотре заключенного совсем недавно, в 1855 году, Симодского договора. В начале 1874 года в столицу России был направлен первый японский посол — Эномото Такэаки. Как и Сайго Такамори, он был героем Реставрации Мэйдзи, но сражался на другой стороне и только за два года до того, как стать послом правительства, против которого воевал, освободился из тюрьмы. С ним в далекий Петербург направили переводчика и первого японского военного разведчика в нашей стране — майора Ямамото Киёката. Последнего определили поначалу на должность «ученика секретаря дипломатической миссии 2-го разряда», и только через пять лет Ямамото получил официальную аккредитацию как военный атташе Японии{20}. Со временем Токио начал отправлять на стажировку в воинские части Русской императорской армии так называемых военных резидентов — стажеров для прохождения службы в частях вероятного противника. Это являлось общемировой практикой, и хотя все понимали, что эти офицеры — разведчики, по умолчанию закрывали на это глаза. Некоторые из таких офицеров выполняли и функции помощников самого атташе. Одним из них стал и военный моряк Хиросэ Такэо, которому посвящена отдельная экспозиция в нашем музее. Но практически до самой войны, основные сражения которой развернулись на полях Китая, он же (Китай) оставался приоритетным направлением для японской разведки, а из российских регионов Токио прежде всего интересовали прилегающие районы: Приморье, Приамурье и Забайкалье. В русском форпосте Приморья — городе Владивостоке, основанном, как следует из названия, для того, чтобы владеть Востоком, к 1902 году проживало около четырех с половиной тысяч японских граждан, а под прикрытием учрежденного в 1876 году Коммерческого агентства Японии действовала резидентура ее Генерального штаба. Резидентами назначались офицеры Генштаба (как правило, от младшего лейтенанта до капитана), работавшие в России нелегально: под прикрытием коммерсантов, ученых, «стажеров русского языка», но один из них — капитан Муто Нобуёси действительно упоминается как портовый грузчик и служащий аптеки{21}. Не отсюда ли легенды о «полковнике-прачке»? Не только. Близкие по смыслу должности японцы использовали нередко, и время от времени — после провалов японской агентуры — об этом становилось известно «просвещенной публике». Вот, например, что пишет об этом исследователь Александр Геннадьевич Зорихин: «Владивостокской резидентуре также подчинялась группа квалифицированных агентов-японцев, собиравших разведывательную информацию под видом бродячих торговцев лекарственными средствами. 14 июля 1902 года русская жандармерия задержала на станции Черкасской Южно-Уссурийского округа трех таких “знахарей” — Судзуки Дзюдзи, Сёно Коносукэ и Сиоя Магосити. При личном досмотре у них был изъят молитвенник с записями разведывательного характера, содержавший сведения о составе и количестве русских войск в Маньчжурии и Приморской области с отметками о действительном наименовании, численности воинских частей, количестве и типах орудий, боевом расписании войск в Приамурском, Сибирском, Казанском, Московском, Одесском военных округах (ВО), Квантунской области и прочем. По ходатайству коммерческого агента Каваками Тосицунэ задержанные лица весной следующего года были депортированы в Японию»{22}.
С 1896 года японцы решили организовать нелегальную резидентуру «под крышей» легально действовавшего во Владивостоке буддийского храма Урадзио хонгандзи.
Случайно так совпало или нет, но в это же самое время о своем желании посетить российский Дальний Восток заявил помощник начальника Генерального штаба Японии генерал-лейтенант Каваками Сороку. Российское военное ведомство не сумело отказать высокопоставленному разведчику в его желании «познакомиться лично с начальствующими лицами и посмотреть страну». Поездка состоялась в период с 27 июля по 28 августа 1897 года и прошла чрезвычайно приятно, успешно и плодотворно для японской делегации. Генералу Каваками и сопровождавшим его офицерам: майору артиллерии Аоки — крупнейшему в Японии специалисту в области фортификации, имевшему европейское военно-инженерное образование и опыт разведки в Китае, пехотному капитану Фуруси, отвечавшему за делопроизводство делегации, и гвардейскому поручику графу Хисамацу Садакото[11] показали всё, что те только пожелали увидеть, — от Владивостока с его строящейся крепостью, казармами, доками и госпиталями до Благовещенска, с остановками во всех городах для проведения смотров войскам, наблюдения за учениями, изучения экипировки и даже ознакомления с только что принятыми на вооружение русской армии образцами стрелкового оружия{23}.
Еще раньше, в апреле 1897 года, новый нелегальный резидент — капитан Ханада Наканосукэ приступил к исполнению должностных обязанностей как буддийский монах по имени Симидзу Сёгэцу. Он даже совершил паломничество в Иркутск для «проповеди буддизма», посетив заодно потенциально важные места будущего театра военных действий. Российские власти об этом узнали прошлым числом, но и опасности, как выяснили власти японские, Ханада не представлял. Незадачливый резидент в самом деле так увлекся богослужением, что полностью забыл о своих прямых обязанностях и был отозван на родину — исправляться{24}.
Тем временем его более целеустремленные коллеги в Петербурге наладили устойчивые связи с офицерами, служащими в военных атташатах в столицах Западной Европы, а для изучения обстановки в России активно использовали джентльменское, доходящее до полной безалаберности отношение к ним русских властей и возможность беспрепятственно колесить по России.
Самыми известными разведчиками той поры стали полковник Акаси Мотодзиро, вложивший массу усилий в разжигание пожара первой русской революции, и капитан Танака Гиити, который, как говорили, для сближения с русскими даже принял православие, но известен стал позже — благодаря тому, что в 1927 году возглавил кабинет министров Японии. Пока же, в 1902 году, вернувшись домой из России, Танака встал у руля русского отделения военной разведки Японии. Назначению помогли не только рвение и талант капитана в познании России, но и успешно выполненное задание по изучению маршрута следования из Петербурга в Токио. Возвращался Танака по свежепостроенному Транссибу и с военной точки зрения сумел правильно оценить его пропускную способность. Как отмечает Александр Зорихин, «доехав до станции Карымское, затем по Китайско-Восточной железной дороге он добрался до Харбина, откуда речным и сухопутным путями проследовал по маршруту Хабаровск — Владивосток — Порт-Артур»{25}.
Танака Гиити был талантливым «путешественником», но не первым и не последним любителем бескрайних русских просторов. Но, прежде чем рассказать о некоторых его коллегах, вспомним об иных, не менее важных методах подготовки к войне. Тем более что первый же предмет, представленный в зале «Штабс-капитан Рыбников», отсылает нас к уже знакомой нам трагической истории 5-го пехотного полка, погибшего в пылу подготовки к войне с Россией…
Зал «Штабс-капитан Рыбников»
Прямо перед железнодорожной станцией японского города Кока стоит памятник ниндзя — едва ли не единственный в мире. На постаменте застыла бронзовая фигура легендарного средневекового разведчика в облачении, привычном нам по кинофильмам: в штанах и куртке, напоминающих комбинезон, в капюшоне, с повязкой на лице и с мечом за спиной. Правда, в руке у него не метательная звездочка, не духовая трубка и даже не банальный кинжал.
Ниндзя из Кока держит в руках нечто вроде юлы. Это — уже упоминавшийся
О причинах появления в широкой продаже этого «чудодейственного» снадобья рассказывают разные истории. Одна из самых популярных и удивительных такова: находившиеся в 1904–1905 годах в Японии русские военнопленные (а их со временем там накопилось более 75 тысяч человек) с трудом привыкали к японской пище. Посаженные на рисово-овощную диету наши соотечественники якобы жестоко страдали не только морально — от отсутствия привычного меню в стиле «борщ — водка — пирожки» (так видят японцы русскую кухню), но и физически — от расстройства желудка. Вот тогда-то им на помощь и поспешили японские врачи, в один миг создавшие волшебные пилюли под названием «Сэйроган».
В соответствии с этой же легендой,
На полках японских аптек можно найти множество его видов в схожих, но все же немного отличающихся упаковках. Разница — в дозировках, пропорциях некоторых компонентов, а главное — производителях. Уже редко, но встречается, например, «Сэйроган», выпущенный компанией
«Похож, только больше, но другой», — уверенно сказал бы генерал Бурдун из фильма «День выборов» о том иероглифе, что слева, сравнивая его с «генеральным» вариантом названия. И был бы прав: похож, но другой. Совсем другой. Иероглиф
В разных упаковках действительно одно и то же лекарство: в основе препарата, название которого как ни записывай, все равно звучит как
Теперь проблему надо было решать самым срочным образом — ведь несмотря на неоднозначную реакцию на японскую победу ведущих мировых держав уходить из материковой Азии Япония вовсе не собиралась. Наоборот, Токио готовился к решающей битве за Корею и Маньчжурию — схватке с Петербургом. Самые страшные, тяжелые и куда более масштабные боестолкновения были еще впереди, и за два года до начала войны с Россией японская императорская армия получила патентованное средство «от всех болезней»: «Сэйроган» — «пилюли для завоевания России».
Получить получила, но само «завоевание» шло неожиданно тяжело. В ходе Русско-японской войны едва ли не основную часть заболевших солдат Страны восходящего солнца составили жертвы проклятой болезни бери-бери. Некоторые источники говорят о более чем 27 тысячах вышедших из строя японских военнослужащих. При этом многие токийские медики в то время склонялись к ошибочному мнению, что бери-бери имеет инфекционную природу (на самом же деле виной всему был белый, очищенный рис, лишенный витамина В1), а значит, бороться с этим заболеванием нужно якобы с помощью антисептиков — как с диареей, например.
Один из членов исследовательской группы военно-медицинской службы майор Тоцука Мититомо уже несколько лет занимался поисками средства от поноса, косившего японскую армию во время Китайской кампании, и еще до войны с Россией доказал высокую эффективность древесного креозота при лечении брюшного тифа. Если же природа заболеваний одинакова, так почему бы не предположить, что чудесные пилюли помогают и от бери-бери тоже? На том и порешили. Совершенно как в армейском анекдоте: «Вот эта половина таблетки от головы, а эта — от живота. Смотри, солдат, не перепутай!» Оставалась, правда, некоторая проблема в том, что японские солдаты вонючие пилюли принимать не хотели, хотя теперь поставки лекарства в армию налажены были исправно. Не случайно распространена легенда, что командованию, для того чтобы убедить их в необходимости три раза в день глотать дурно пахнущие шарики, пришлось применить запрещенный прием: объявить, что употребление «Сэйрогана» «соответствует пожеланиям Его Императорского Величества». Говорят, хитрость удалась — с императором не поспоришь — и таким образом спасла многие сотни, если не тысячи жизней страдавших от кишечных инфекций военных. Изначально лекарство получило название «Курэосотоган» и его прием в японской армии начался с 27 апреля 1904 года, почти совпав с началом войны. Но уже не позже июня того же года оно проходило в военно-медицинских отчетах как «Сэйроган», и в разгар войны японские фармацевтические предприятия выпускали в день до миллионов пилюль под этим названием.
Было ли в русской армии подобное лекарство? Да. Это хорошо знакомый всем активированный уголь, применяемый еще с конца XVIII века и до сих пор не утративший своего значения в фармакологии. Увы, официальные данные о санитарных потерях обеих сторон во время войны до сих пор разнятся от исследования к исследованию в зависимости от методики расчета, в которую включались разный охват театра военных действий, периода ведения боев (как быть с теми, кто продолжал болеть и после войны?) и — нередко — всяческих конъюнктурных причин, что многими авторами исследований тоже замечено{27}. Одно из самых убедительных исследований показывает, что из 84 435 японских солдат армии, погибших в Русско-японской войне, только 23 093, или 27 процентов, умерли от болезней. Это означает, что по сравнению с Японо-китайской войной количество небоевых потерь упало с 88 процентов до 27 — всего за десять лет, и в значительной степени благодаря «Сэйрогану»{28}.
Можно предполагать, что будь у нас не только активированный уголь, но еще и «Сэйроган», а у японцев, соответственно, наоборот, множества жертв с обеих сторон можно было бы избежать. Но тайны военной фармакологии хранятся едва ли не пуще любых других, за исключением разве что секретов шифровальных.
Давали ли «Сэйроган» русским пленным в Японии? Весьма вероятно. Лекарство в огромных количествах поступало в японскую армию еще год после окончания войны, и по большому счету японцы не отказались от него до сих пор. Уже в наши дни, в 2007 году, японская миссия в Непале получала из Токио большие поставки чудесных пилюль для борьбы с инфекциями в горных условиях. Упаковки приходили под привычным нам вариантом названия: «Для исправления русских», а не завоевания России. Смена произошла не сама по себе. 20 января 1925 года были установлены дипломатические отношения между СССР и Японией, а 19 октября полпредство Советского Союза в Токио направило в Министерство иностранных дел Японии официальный запрос с просьбой обратить внимание на рекламу «Сэйрогана», опубликованную в газете «Иомиури», и принять меры в связи с тем, что название рекламируемого лекарства содержит упоминание о «покорении России». В запросе указывалось, что «сам факт присвоения такого названия товарам любого вида противоречит условию установленных нормальных отношений между двумя странами». Портить только что с большим трудом нормализованные отношения японцы не хотели, но юридический процесс смены названия оказался непростым и затянулся надолго{29}. Два десятилетия оба варианта названия использовались примерно в равной пропорции, а после окончания Второй мировой войны, в 1949 году, японское правительство само, уже без всяких запросов с советской стороны рекомендовало не использовать далее нетолерантный иероглиф в названии лекарства. Производители рекомендациям не сразу и не без сопротивления, но в целом вняли, и лишь одна небольшая компания продолжает выпускать пилюли с названием в их историческом, как мы теперь знаем, написании. Законодательно это не запрещено и сегодня выглядит лишь забавным анахронизмом, данью прошлому, да еще становится иногда, как в нашем случае, поводом заглянуть в историю и удивиться ее замысловатости.
Всадник Евразии
Перед большим свитком с мощно выписанными иероглифами висит фотография японского генерала. По «иконостасу» на груди этого человека можно изучать фалеристику. Он стал героем песен и картин, в честь его подвига отчеканена специальная и довольно редкая (строго говоря, не вполне ясного происхождения) медаль. Каллиграфия его работы в коллекции нашего музея — один из лучших экспонатов зала «Штабс-капитан Рыбников». Человек, о котором у нас слышали немногие, в Японии стал легендой разведки. Неутомимый всадник Евразии — генерал Фукусима Ясумаса.
Он появился на свет в мае 1852 года в небольшом городке Мацумото, недалеко от красивейшего замка, привлекающего ныне туристов со всего света. Сейчас на первых этажах самурайского форпоста выставлена на всеобщее обозрение небольшая, но любопытная коллекция оружия скрытого ношения. Выбор экспозиции не случаен: о ниндзя провинции Синано, на бывших землях которой стоит Мацумото, издревле слагали легенды. Ясумаса, старший сын служившего в замке самурая, эти легенды наверняка слышал или читал. Когда в возрасте пятнадцати лет он отправился в Эдо для изучения военной науки, они должны были подпитывать его честолюбие, но… Уже на следующий год Япония перестала быть феодальной страной, Эдо переименовали в Токио, а главным делом жаждущих славы отпрысков славных семей стало не сохранение самурайских устоев, а изучение иностранных языков и вообще следование прогрессу. Совсем как в уличной песенке тех лет, воспроизведенной Борисом Акуниным в одном из его романов:
Не остался в стороне от новомодных течений и молодой Ясумаса. Он взялся за иностранные (прогрессивные!) языки и, получив высшее образование, отправился на службу в министерство юстиции, а оттуда перевелся в министерство военное. В 1876-м — в год окончательного запрета «лаковых косичек» — юноша совершил краткий вояж в Америку еще как гражданский сотрудник, а в мае 1878-го сдал экзамены и облачился в мундир офицера сухопутных войск. Вероятно, уже в то время основным приложением сил лейтенанта Фукусима становится военная разведка. Известно, что сын самурая для начала занялся анализом состояния вооруженных сил потенциальных противников Японии в Азии. В 1882–1884 годах он получил назначение в военный атташат Японии в Пекине, затем посетил Индию и Бирму, составив для себя общую картину борьбы мировых супердержав за Азию и выделив в ней наиболее полезное для родины, а значит, приоритетное для себя направление. Отныне и навсегда в фокусе его основных интересов (как и всей японской военной разведки в те годы) оказались Китай и Россия.
В 1887 году Фукусима в звании майора продолжил службу в должности военного атташе Японии в Берлине, но и тогда ему не суждено было забыть о нашей стране. Во-первых, Япония уже приняла решение о войне с Китаем и понимала, что стратегическое развитие этого, неизбежно победоносного, конфликта приведет к куда более серьезной войне с Россией за Корею. В связи с этим начавшееся в 1891 году строительство Транссибирской магистрали сильно встревожило японский Генштаб, отдававший себе отчет: даже одна, но безотказно функционирующая нитка железной дороги, тянущейся из европейской части России на Дальний Восток, резко снижает шансы Японии на, казалось бы, неизбежную победу в грядущем противостоянии. В том, что самой войны ждать оставалось недолго, на Островах не сомневался уже никто. Многие были даже уверены, что в основу конфликта лягут не только споры за территорию: несмотря на личные извинения императора Мэйдзи и выкуренную сигаретку, цесаревич Николай должен был теперь хранить в своем сердце чувство ненависти ко всем японцам. Точно — войны не миновать.
Кроме того, в Российской империи ширилось и крепло революционное движение, а вместе с ним поднимал голову национальный сепаратизм, не в последнюю очередь — польский. «Враг нашего врага — наш друг», — рассуждали в Токио и одинаково внимательно следили и за революционерами, и за националистами. И те и другие могли и должны были пригодиться в случае войны с Россией. По версии польских историков, японский военный атташе в Берлине майор Фукусима вступил в контакт с поляками, используя их в качестве своих агентов, а когда срок его службы в Европе подошел к концу, решил лично проверить полученную от них информацию. Ему пора было поработать в поле — в буквальном смысле этого выражения.
Существует легенда, что незадолго до окончания командировки в Берлине Фукусима в состоянии подпития заключил пари с одним германским офицером, что сумеет верхом в одиночку вернуться на родину. Поверить в столь легкомысленную причину спора мешает статус японского разведчика — человек военный, при погонах, потратить время на какое бы то ни было героическое приключение мог только с разрешения своего командования. Но как прикрытие такое пари и правда смотрелось неплохо. Так что, судя по всему, майор Фукусима действовал совершенно трезво — получил приказ или разрешение на возвращение в Японию сухопутным путем через территорию Российской империи, включая потенциально интересную для агентурной японской разведки Польшу, а главное — вдоль строящейся Транссибирской магистрали.
К путешествию Фукусима Ясумаса готовился долго — несколько месяцев. Наконец 11 февраля 1892 года он выехал из Берлина. Никаких препятствий на территории скорого и вероятного противника ему не чинили, а если русские и стесняли свободу действий японского разведчика, то исключительно из традиций гостеприимства. 20 марта российская газета с характерным названием «Разведчик» сообщала дотошным читателям (орфография и пунктуация оригинала):
«Еще 22 февраля прибыл из Берлина в Сувалки, направляющийся через Сибирь, Манджурию, Китай на Японию, майор японского генерального штаба Фукушима (Foukoushima), верхом, один без вестового и заводной лошади. Фукушима выехал из Берлина 31 января (по нашему стилю) и сделал более 800 верст в 24 дня, в среднем по 36–37 верст в сутки, считая дневки в том числе.
Выехав 22 февраля в 11 часов утра, из Августова, при морозе свыше 12°, он в 2½ часа въехал в Сувалки, сопровождаемый командиром и офицерами 6-го лейб-драгунского Павлоградского Его Величества полка с музыкой, встретившими гостя на пути и предложившими ему завтрак, и вообще принявшими его с крайним радушием чисто по-русски.
Фукушима по прежнему роду службы пехотный офицер; родился в Японии, в Синано, много путешествовал в Америке, Индии, Китае и Европе; продолжительную поездку верхом делает первый раз. Ему 37 лет, вид чрезвычайно моложавый. Вес его около 63 килограммов, седла — 12 килограммов, одежда и снаряжение 21 килограмм, всего лошадь несет около 6 пуд. (5 пуд. 32 ф. = 95 килограммам).
Одет Фукушима во время езды в походную японскую форму: черная походная венгерка, чакчиры в роде казачьих, пальто на меху и холодная фуражка. Сапоги и перчатки не из теплых, башлык на плечах, голову не покрывает. В чемодане, притороченном сзади седла, — смена белья. Пищевой режим: утром чашек 6 чаю, во время пути ничего и по приезде обед и бесконечный чай (по-европейски, с лимоном). Вин никаких не пьет. Во время пути не курит. Седло желтой кожи, без потника, взамен коего фильцевая попона; лошадь на мундштуке, который снимается во время сильного мороза. Лошадь гнедая английская (не чистой крови)… 3 ½ вершков, 9 лет, готовлена к поездке 2–3 месяца. <…>
Переезд делается: небольшой, при хорошей дороге, с одним привалом в ½ — 1 час; усиленный с двумя тоже по ½ — 1 часу, причем первый привал после кратчайшего расстояния, последний перегон наибольший; примерно так: 15 верст — привал, 20 верст — привал и 25 — ночлег.
Переход ведется переменным аллюром: верста рысью, верста шагом. Видоизменяя в зависимости от пути. Из Сувалок Фукушима выехал в Мариамполь (59 верст) 23 февраля в 11 часов утра при морозе в 10° и при сильном встречном ветре, особенно резком в поле. Его сопровождали офицеры Павлоградского полка, причем подполковник Захаров проехал с ним вплоть до Мариамполя, одетый совершенно по-летнему (на другой день вернулся назад).
Дорога была занесена снегом, и единственная узкая колея была изрыта так, что двум рядом нельзя было ехать. На пути их встретили офицеры 5-го лейб-драгунского Курляндского полка и проводили до Мариамполя, где командиром предложен был обед и ночлег. По расстоянию в 59 верст для нашей кавалерии, привыкшей целыми частями свободно делать такие концы, переход этот ничего удивительного не представляет, но принимая во внимание адский ветер при морозе в 10° и скверную дорогу, можно отдать должное свежему виду обоих путников, у которых не было замечено ни малейшего утомления.
24 февраля Фукушима выехал в Ковно (59 верст), сопровождаемый корнетом Герне.
Владея тремя языками (английским, немецким, французским) и путешествуя по пунктам расположения войск, встречая везде русское радушие и прием, Фукушима не встречает пока неудобств, но в дальнейшем пути, зная только шесть слов по-русски, ему не миновать затруднений, если он не озаботится пополнить свой лексикон».
Майор Фукусима, видимо, озаботился пополнением лексикона (поздние легенды безосновательно приписывают ему «свободное владение» то пятью, то десятью иностранными языками), поскольку трудности похода «в дальнейшем пути» преодолевал успешно, часто с поистине стоическим упорством. Побывав в столице России, проскакав в русскую распутицу по более или менее приличным дорогам центральной части страны, лето он провел в изучении Заволжья и Предуралья. Места эти Фукусима решительно не понравились. На подъезде к Казани температура воздуха достигала тридцати градусов в тени. Фукусима ехал в шинели, и, судя по его описанию, у него случилось несколько тепловых ударов, пока он додумался изменить график и ехать по ночам, а отдыхать днем. Участок пути же от Казани до Перми — 618 километров по подсчетам Фукусима — был почти сплошь покрыт дремучим лесом. Местные жители прочили экзотическому путешественнику встречи там со стаями бродячих собак, волками и разбойниками, но места оказались настолько дикими, что Фукусима «…ни разу не увидал теней ни одного волка и дикой собаки, ни одного разбойника». Зато японец встретил представителя власти: 19 июня в поселке Кильмезь его пригласил на обед местный мировой судья Оттон Александрович Забудский, которому Фукусима подарил на память свою фотокарточку с дарственной надписью. Позже Забудский основал в находящемся неподалеку городке Малмыж первый краеведческий музей, где эта фотокарточка хранится и поныне{30}.
Поделиться книгой: