Умирающие и воскресающие боги

2-го числа верховный жрец Мардука, омывшись речной водой, входил в храм и начинал череду богослужений. 3-го числа вечером он выдавал двум мастерам ценные породы дерева (кедр и тамариск), драгоценности и т. д., чтобы к 6-му числу они изготовили, не отлучаясь из храма, две ритуальные статуэтки. 4-го числа жрец молился перед статуями Бэла (Мардука) и его супруги Бэлтии (Сарпаниту) и зачитывал поэму о сотворении мира – ту самую «Энума элиш», фрагменты из которой приведены ранее; что интересно, зачастую борьба Мардука с Тиамат показывалась в своего рода священной театральной постановке, мыслилась же не как прошлое (разовый акт творения), но как нечто, разворачивающееся именно сейчас (недаром жрец возвещал: «Да продолжает он (Мардук. – Е.С.) побеждать Тиамат и сокращать ее дни!»). В 5-й день жрец вновь молился перед божественными супругами, причем, обращаясь к Мардуку, говорил: «Господь мой – бог мой, господь мой – владыка мой; есть ли господь иной, кроме него?» Человек, знакомый с христианством, сразу вспомнит библейскую заповедь «Шма Исраэль» («Слушай, Израиль»): «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6:4). А кого нелегкая заносила в церковь за богослужение на Троицу, припомнит и иное, еще более подходящее: «Кто Бог велий яко Бог наш? Ты еси Бог, творяй чудеса…»

5-го числа имело место ритуальное очищение храмов, которое совершал особый маг типичными шаманскими способами – окроплением водой, окуриванием, ударами в тимпан, помазанием дверей храма кедровым маслом и т. д., после чего отрубал голову барану, тушкой которого обтирал храм, сопровождая данное дело молитвословием. Затем и тушка, и голова выкидывались в реку Евфрат. Утром 6-го числа извлекалось на свет особое покрывало – «золотое небо»; Мардук приглашался в храм изгнать всю скверну, ему накрывали роскошный стол (к этому моменту мы вернемся позже), в святилище приглашался царь, который исповедовался у статуи Мардука следующим образом. Он слагал с себя все атрибуты власти, жрец складывал их у подножия статуи, после чего давал царю пощечину, проводил перед статуей и, взяв за уши, ставил на колени. Царь исповедовался; вот пример исповеди Междуречья, который был бы вполне уместен в устах любого христианина, если исключить из него упоминание «неведомого бога» и богини: «О, Господь, велики грехи мои! О, бог, которого я не знаю, велики грехи мои!.. О, богиня, которую я не знаю, велики грехи мои!.. Человек не знает ничего, он не знает даже, грешит он или творит добро… О, мой Господь, не отвергай своего слугу! Грехов моих семижды семь… Изгладь мои прегрешения!» Известно, что на «исповеди» царь оправдывался: «Я не совершал греха, о Господь моей страны, я не оставлял заботу о твоей божественности», а жрец ритуально отвечал ему: «Не бойся… Мардук услышит твою молитву. Он расширит твое царство…» По очистке совести жрец возвращал царю его инсигнии, причем второй раз давал пощечину и внимательно наблюдал: если текли слезы – бог простил царя, если нет – значит, еще гневался. Так или иначе, формальный процесс отречения от власти завершался ее возвращением и благословением божества на продолжение правления после очередного поистине скоморошного «обнуления». Порой царь брал статую за руку, словно физически принимая власть. 40 трехфутовых тростинок связывались пальмовой веткой и помещались в храмовый ров, туда же добавлялись мед, молоко и масло, приводили белого быка, которого, надо полагать, с молитвами там и сжигал царь, собственноручно запаливая огонь. Вечером того же дня обезглавливались и сжигались две ритуальные статуэтки из кедра и тамариска (до того им предлагали ритуальные хлебцы). К этому моменту М. Элиаде привязывает отпущение козла, аналогичное иудейскому, – на него возлагали все грехи и изгоняли в пустыню (см.: «И возьмет двух козлов и поставит их пред лицом Господним, у входа скинии собрания; и бросит Аарон об обоих козлах жребии: один жребий для Господа, а другой жребий для отпущения; и приведет Аарон козла, на которого вышел жребий для Господа, и принесет его в жертву за грех, а козла, на которого вышел жребий для отпущения, поставит живого пред Господом, чтобы совершить над ним очищение и отослать его в пустыню для отпущения… И совершив очищение святилища, скинии собрания и жертвенника, приведет он живого козла, и возложит Аарон обе руки свои на голову живого козла, и исповедает над ним все беззакония сынов Израилевых, и все преступления их, и все грехи их, и возложит их на голову козла, и отошлет с нарочным человеком в пустыню: и понесет козел на себе все беззакония их в землю непроходимую, и пустит он козла в пустыню» (Лев. 16:7—10, 20–22).

8-го числа статуи Мардука и его жены перевозили в ритуальной лодке на колесах в загородный храм, Бит Акиту, именуемый «чертогом богов». Туда же свозились статуи иных богов, бог старого года (зимнего солнца) передавал власть богу года нового (Мардуку), божественный совет решал судьбы грядущего года, затем Мардук возлежал со своей женой (исполнял это действо, опять же, царь-батюшка с храмовой проституткой, причем М. Элиаде считает, что это было лишь кульминацией коллективной оргии), и 11-го числа богов развозили обратно по их храмам.

Тот же румынский автор дает следующую трактовку всего происходившего, видя в нем ежегодное повторение космогонии, т. е. рождения мира: «В Вавилоне во время церемонии акиту, которая проходила в последние дни старого и первые дни Нового года, торжественно декламировали Энума элит (так в тексте. – Е.С.) – «Поэму о Сотворении». Ритуальная декламация воспроизводила бой Мардука с морским чудовищем Тиамат. Бой происходил ab origine и положил конец Хаосу в результате победы бога. Из останков Тиамат богом создан Космос, а из крови демона Кингу – главный союзник Тиамат – человек. В том, что это воспевание Сотворения было именно восстановлением в настоящем космогонического акта, нас убеждают как ритуальные действия, так и тексты, произносившиеся в ходе церемонии. В самом деле, бой Мардука с Тиамат имитировался борьбой двух групп исполнителей. Эту церемонию, включенную в сценарий празднеств по случаю Нового года, мы встречаем у хеттов, египтян и в Рас-Шамра. Борьба между двумя группами исполнителей повторяла переход от Хаоса к Космосу, т. е. воспроизводила в настоящем космогонию. Мифическое событие вновь становилось настоящим. «Можно ли продолжить побеждать Тиамат и сократить ее дни!» – восклицал отправлявший богослужение. Бой, победа и Сотворение происходили именно в этот момент, hic et nunc. Новый год, представляя собой восстановление космогонии в настоящем, предполагает возобновление Времени с самого Начала, т. е. реставрацию первичного, чистого Времени, существовавшего в момент Сотворения. Поэтому по случаю Нового года предпринимались различные акты очищения и изгнания грехов, демонов или просто-напросто какого-нибудь козла отпущения. Ведь это было не просто цикличным завершением какого-то временного отрезка и началом нового (как представляет это себе, например, современный человек), но и повержением старого года, ушедшего времени. В этом, собственно говоря, и заключался смысл ритуальных актов очищения: сожжение, уничтожение грехов и ошибок человека и всего общества, а не просто «очищение». Навруз – персидский Новый год – это празднование дня Сотворения Мира и Человека. Именно в день Навруза происходило, по выражению арабского историка Бируни, «возобновление Сотворения». Царь провозглашал: «Вот новый день нового месяца нового года: нужно обновить то, что истерто временем». А истертыми были человеческое существо, общество, Космос. Это разрушающее время было мирским временем, собственно длительностью. Необходимо было свернуть его, чтобы воссоздать мифический момент начала существования Мира, погрузиться в «чистое», «сильное» и Священное Время. Истекшее мирское время ниспровергалось с помощью обрядов, означавших нечто подобное концу света. Тушение огней, возвращение душ умерших, пренебрежение сословными различиями, как например, во время сатурналий, эротические вольности, оргии и т. п. символизировали погружение Космоса в Хаос. В последний день старого года Вселенная растворялась в первичных Водах. Морское чудовище Тиамат, символ мрака, аморфности, непроявленности, воскресало и вновь становилось страшным. Мир, существовавший в течение всего года, реально исчезал, потому что Тиамат вновь была там, Космос был низвергнут, и Мардук старался вновь сотворить его после новой победы над Тиамат… (Во время этого празднества) человек символически становился современником космогонии. Он присутствовал при Сотворении Мира».

Прежде чем продолжить разговор о праздновании, приведем рассказ из библейской книги Даниила о том, как иудейский пророк, бывший советником вавилонских и персидских царей, изобличил «трапезу Вила» (читатель помнит, что он же Бэл, он же Мардук): «Царь Астиаг приложился к отцам своим, и Кир, Персиянин, принял царство его. И Даниил жил вместе с царем и был славнее всех друзей его.

Пророк Даниил. Роспись Сикстинской капеллы. Художник Микеланджело

Был у Вавилонян идол, по имени Вил, и издерживали на него каждый день двадцать больших мер пшеничной муки, сорок овец и вина шесть мер. Царь чтил его и ходил каждый день поклоняться ему; Даниил же поклонялся Богу своему. И сказал ему царь: почему ты не поклоняешься Вилу? Он отвечал: потому что я не поклоняюсь идолам, сделанным руками, но поклоняюсь живому Богу, сотворившему небо и землю и владычествующему над всякою плотью. Царь сказал: не думаешь ли ты, что Вил неживой бог? Не видишь ли, сколько он ест и пьет каждый день? Даниил, улыбнувшись, сказал: не обманывайся, царь; ибо он внутри глина, а снаружи медь, и никогда не ел, не пил.

Тогда царь, разгневавшись, призвал жрецов своих и сказал им: если вы не скажете мне, кто съедает все это, то умрете. Если же вы докажете мне, что съедает это Вил, то умрет Даниил, потому что произнес хулу на Вила. И сказал Даниил царю: да будет по слову твоему.

Жрецов Вила было семьдесят, кроме жен и детей. И пришел царь с Даниилом в храм Вила, и сказали жрецы Вила: вот, мы выйдем вон, а ты, царь, поставь пищу и, налив вина, запри двери и запечатай перстнем твоим. И если завтра ты придешь и не найдешь, что все съедено Вилом, мы умрем, или Даниил, который солгал на нас. Они не обращали на это внимания, потому что под столом сделали потаенный вход, и им всегда входили, и съедали это. Когда они вышли, царь поставил пищу перед Вилом, а Даниил приказал слугам своим, и они принесли пепел, и посыпали весь храм в присутствии одного царя, и, выйдя, заперли двери, и запечатали царским перстнем, и отошли.

Жрецы же, по обычаю своему, пришли ночью с женами и детьми своими, и все съели и выпили. На другой день царь встал рано и Даниил с ним, и сказал: целы ли печати, Даниил? Он сказал: целы, царь. И как скоро отворены были двери, царь, взглянув на стол, воскликнул громким голосом: велик ты, Вил, и нет никакого обмана в тебе! Даниил, улыбнувшись, удержал царя, чтобы он не входил внутрь, и сказал: посмотри на пол и заметь, чьи это следы. Царь сказал: вижу следы мужчин, женщин и детей. И, разгневавшись, царь приказал схватить жрецов, жен их и детей, и они показали потаенные двери, которыми они входили и съедали, что было на столе. Тогда царь повелел умертвить их и отдал Вила Даниилу, и он разрушил его и храм его» (Дан. 14: 1—22).

Кстати: Даниил, если отвлечься от христианского догматизма (из «надписанной» его именем книги ему как пророку заявленной эпохи в лучшем случае принадлежит лишь малая часть – Апокалипсис Даниила относится к эпохе эллинизма, а рассказы о Сусанне, Виле и драконе – александрийского происхождения) как персонаж, Междуречью вовсе не чужой. Там его знали как Данниилу, правителя и «ранаита» («посвященного»), и сохранилась угаритская поэма XIV в. до н. э., в которой описывается, как он на старости лет вымолил у богов себе сына, богатыря Акхата, однако его губит богиня-охотница Анат за отказ отдать чудесный лук бога Кусар-и-Хасиса («Лук – [оружие] смелых; с этим ли будет охотиться бабье?»), хотя она предлагала ему и свою любовь и бессмертие. О ее кровожадном характере мы уже сообщали ранее; чтобы получить от отца, верховного бога Илу (Эла), согласие на убийство Акхата, она угрожает даже ему:

«[Длинной] рукой своею я поражу твое [темя]. Я окрашу [седину твою кровью], [седину бороды] твоей – потоком крови! И [пусть защищает тебя] Акхат, и пусть спасает тебя сын Данниилу, пусть избавляет тебя от руки девы Анат!» И отвечал Благостный, Илу милосердный: «Я знаю тебя, дочь моя, что мужественна ты, и [нет среди богов] презирающих тебя. Иди, дочь моя, наполнено злом сердце [твое], [ты возьмешь] то, что задумала, ты устроишь [желание] сердца твоего. Поражением поражен будет, кто попирает тебя пятой!»

[Интересный момент, позволяющий провести параллели с единственным уязвимым местом греческого богатыря Ахилла и божьим проклятием нарушителям заповеди в Эдеме: «И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей; и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт. 3:14–15)].

Данниилу готовится с помощью своей дочери Пагат отомстить, но на этом сохранившийся текст поэмы обрывается.

Возвращаемся к кровавому вавилонскому шутовству. Писатель, философ и оратор Дион Хризостом (40—120 гг. н. э.) сообщает о том, откуда вавилоняне «добывали» ритуального царя: «Они избирают одного из осужденных на смерть преступников, сажают его на царский престол, облачают в царские одежды и позволяют ему отдавать приказания, управлять, наслаждаться, пользоваться даже царскими наложницами в продолжение этих дней праздника. Вообще ему разрешается все, что он захочет, и никто ему в этом не препятствует. Затем с него снимают все царственные украшения, подвергают бичеванию и вешают-распинают».

Н. Румянцев приводит просто умопомрачительный случай из нововавилонской летописи: «(Царь) Урра-Имитти посадил на трон в качестве своего “заместителя” своего садовника Эллиль-Бани и возложил на его голову свою корону. Урра-Имитти в своем дворце… умер. Сидевший на троне Эллиль-Бани не встал и сделался царем».

Более того, тот же исследователь видит своего рода «шутовского царя», убиваемого после оказанных ему почестей, в Амане из библейской книги Эсфири – мы уже упоминали о вавилонском на нее влиянии, ее главные герои – Эсфирь (Астарта) и Мардохей (Мардук). Сюжет вкратце таков: прекрасная еврейка Эсфирь – жена царя Артаксеркса. Злой советник Аман решает истребить всех евреев в Персидском государстве, но благодаря мудрости Эсфири и ее родственника Мардохея[1] план Амана срывается, а его самого вешают. Мысль Н. Румянцева интересна, и хотя сюжет ее как бы опровергает, в данном отрывке можно предположить именно отражение почестей обреченному «шутовскому царю»:

«И сказал царь: кто на дворе? Аман же пришел тогда на внешний двор царского дома поговорить с царем, чтобы повесили Мардохея на дереве, которое он приготовил для него. И сказали отроки царю: вот, Аман стоит на дворе. И сказал царь: пусть войдет. И вошел Аман. И сказал ему царь: что сделать бы тому человеку, которого царь хочет отличить почестью? Аман подумал в сердце своем: кому другому захочет царь оказать почесть, кроме меня? И сказал Аман царю: тому человеку, которого царь хочет отличить почестью, пусть принесут одеяние царское, в которое одевается царь, и приведут коня, на котором ездит царь, возложат царский венец на голову его, и пусть подадут одеяние и коня в руки одному из первых князей царских, и облекут того человека, которого царь хочет отличить почестью, и выведут его на коне на городскую площадь, и провозгласят пред ним: “Так делается тому человеку, которого царь хочет отличить почестью!” И сказал царь Аману: тотчас же возьми одеяние и коня, как ты сказал, и сделай это Мардохею Иудеянину, сидящему у царских ворот; ничего не опусти из всего, что ты говорил. И взял Аман одеяние и коня и облек Мардохея, и вывел его на коне на городскую площадь и провозгласил пред ним: “Так делается тому человеку, которого царь хочет отличить почестью!” И возвратился Мардохей к царским воротам. Аман же поспешил в дом свой, печальный и закрыв голову… Пришли евнухи царя и стали торопить Амана идти на пир, который приготовила Есфирь. И пришел царь с Аманом пировать у Есфири царицы. И сказал царь Есфири также и в этот второй день во время пира: какое желание твое, царица Есфирь? оно будет удовлетворено; и какая просьба твоя? хотя бы до полуцарства, она будет исполнена. И отвечала царица Есфирь и сказала: если я нашла благоволение в очах твоих, царь, и если царю благоугодно, то да будут дарованы мне жизнь моя, по желанию моему, и народ мой, по просьбе моей! Ибо проданы мы, я и народ мой, на истребление, убиение и погибель. Если бы мы проданы были в рабы и рабыни, я молчала бы, хотя враг не вознаградил бы ущерба царя. И отвечал царь Артаксеркс и сказал царице Есфири: кто это такой, и где тот, который отважился в сердце своем сделать так? И сказала Есфирь: враг и неприятель – этот злобный Аман! И Аман затрепетал пред царем и царицею. И царь встал во гневе своем с пира и пошел в сад при дворце; Аман же остался умолять о жизни своей царицу Есфирь, ибо видел, что определена ему злая участь от царя. Когда царь возвратился из сада при дворце в дом пира, Аман был припавшим к ложу, на котором находилась Есфирь. И сказал царь: даже и насиловать царицу хочет в доме у меня! Слово вышло из уст царя – и накрыли лицо Аману. И сказал Харбона, один из евнухов при царе: вот и дерево, которое приготовил Аман для Мардохея, говорившего доброе для царя, стоит у дома Амана, вышиною в пятьдесят локтей. И сказал царь: повесьте его на нем. И повесили Амана на дереве, которое он приготовил для Мардохея. И гнев царя утих» (Есф. 6:4—12, 14; 7:1—10).

Иудейская Агада волей-неволей подчеркивает в Эсфири нрав Астарты: «Сказание ребе Иегуды бар Симон: “Заползшую в дом змею выкуривают дымом от рога серны и женских волос. Дебора и Есфирь уподоблены в Писании серне. Дебора не отступила ни на шаг, прежде чем не был истреблен Сисара со всем войском его; и Есфирь не успокоилась, пока не был повешен Аман с десятью сыновьями его”». «Языческое происхождение» персонажей этой истории признает и президент Инстиута Ближнего Востока, большой его знаток, эксперт и политолог Е.Я. Сатановский: «Тот же помянутый Ильфом и Петровым праздник Пурим объявлялся почтенными раввинами полуязыческим и не соответствующим канонам ортодоксального иудаизма столько раз, что и вспоминать об этом неудобно. А у эфиопских евреев – фалашей – его вообще нет. Да и быть не могло. Они откочевали в Африку до вавилонского пленения, никакой Персидской империи знать не знали и знать не хотели, и все ее внутренние дрязги и придворные интриги их не касались. Хотя – веселый праздник. Оптимистичный. Суть самая обычная, еврейская. Вот хотели нас, евреи, перебить те-то и те-то, но у них не получилось, и мы их сами перебили. А теперь пошли, перекусим чем Б-г послал. И выпьем. В масштабах, близких к русской традиции. Согласно собственному многолетнему опыту автора и его друзей и вопреки министру культуры с его агитпропом. Так как когда-когда, но в этот праздник еврею непременно нужно напиться до положения риз. То есть вдрабадан. Вусмерть. Чтобы не отличать злого Амана от доброго Мордехая. Ну там еще карнавал с ряжеными, маковые треугольные пирожки, детские трещотки и волчки. А также прочие нехитрые развлечения древности. Так как праздник восточный, черт знает каких времен. И персидский царь Ахашверош – вообще-то, Артаксеркс. И главные герои, Эстер и дядя ее Мордехай, – воспоминания евреев об Астарте и Мардуке. Богах древних, не слишком соответствующих авраамической традиции. Это к вопросу об адаптации евреев к местным обычаям и адаптации местных обычаев к евреям. Как говорили в древности, «попал в Рим, веди себя как римлянин».

Эсфирь обличает Аммана. Художник Э. Норманд

Напоследок отметим, что, поскольку Месопотамия тоже была не без умных людей, которых явно не устраивала ни кровавая комедия для народа, ни полубожественная шлюха для царя в потайной комнате храма, и посему древние «вольнодумство и вольтерьянство» там также процветали, некоторые плоды чего благополучно дожили до нашего времени. Поговорим о двух из них.

Первый наиболее сохранился; для кого-то, впрочем, будет удивительно, где именно он обретается, а может, читатель уже привык, что многое мы находим в Библии. Так и здесь: речь идет о потрясающей книге Иова, в которой Богу задаются острейшие моральные вопросы, ответов на которые он, в итоге, не дает и демонстрацией своей силы и мощи практически затыкает рот вопрошавшему. Книга Иова то полагается одной из древнейших – традиция относит ее создание к далекой эпохе первых патриархов, т. е. ко II тысячелетию до н. э., причем делает это на основании приписки из александрийской «Септуагинты», что Иов – пятое колено от Авраама; та же традиция признает доработку книги во времена первых иудейских царей, Давида и Соломона (Х в. до н. э.); то, напротив, считается созданной уже незадолго до нашей эры. Несомненно, что ее окончательная редакция создана уже в Александрии Египетской, в которой пытливый философский греческий ум идеально слился с иудейским мистицизмом, дело не в этом. Начинается эта книга так: «Был человек в земле Уц, имя его Иов». Обычно эту землю помещают в северо-западной части Аравии, на границе с Идумеей, которая, в свою очередь, граничит с Иудеей. Значит, географически подходит к нашей главе, тем паче что та же приписка «Септуагинты» пишет об Иове как пятом от Авраама потомке его старшего внука Исава. Как вариант – Уц в Месопотамии; пассажи о бегемоте и крокодиле выдают все же Египет, и опять же – не в этом суть. Эта книга – истинный вопль богооставленности.

Сюжет вкратце такой, с весьма парадоксальным началом: Бог и дьявол спорят по поводу праведника Иова. Нечистый заявляет, что тот потому праведен и богобоязнен, что у него все хорошо; Бог позволяет Сатане испытать его, и в итоге Иов последовательно лишается детей, имущества и заживо гниет от страшной болезни – проказы, которая в древности ставила человека вне общества. Совет жены короток: «Похули Бога и умри» (Иов. 2: 9); трое друзей приходят к нему и в долгих разговорах пытаются найти смысл и причину страданий Иова. Теодицея, богооправдание… Интересно, во времена древних патриархов и царей позволил бы себе кто-нибудь действительно предъявить претензии к Богу и тем более изложить их письменно?

Иов говорит: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!..» (Иов. 3: 3). «Научите меня, и я замолчу; укажите, в чем я погрешил» (Иов. 6: 24). «Не буду же я удерживать уст моих; буду говорить в стеснении духа моего; буду жаловаться в горести души моей. Разве я море или морское чудовище, что Ты поставил надо мною стражу?.. Опротивела мне жизнь. Не вечно жить мне. Отступи от меня, ибо дни мои суета. Что такое человек, что Ты столько ценишь его и обращаешь на него внимание Твое, посещаешь его каждое утро, каждое мгновение испытываешь его? Доколе же Ты не оставишь, доколе не отойдешь от меня, доколе не дашь мне проглотить слюну мою? Если я согрешил, то что я сделаю Тебе, страж человеков! Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость? И зачем бы не простить мне греха и не снять с меня беззакония моего? Ибо, вот, я лягу в прахе; завтра поищешь меня, и меня нет» (Иов. 7: 11–12, 16–21). «Невинен я; не хочу знать души моей, презираю жизнь мою. Все одно; поэтому я сказал, что Он губит и непорочного и виновного. Если этого поражает Он бичом вдруг, то пытке невинных посмевается. Земля отдана в руки нечестивых; лица судей ее Он закрывает. Если не Он, то кто же?» (Иов. 9: 21–24). «Что Ты ищешь порока во мне и допытываешься греха во мне, хотя знаешь, что я не беззаконник и что некому избавить меня от руки Твоей? Твои руки трудились надо мною и образовали всего меня кругом, – и Ты губишь меня? Вспомни, что Ты, как глину, обделал меня, и в прах обращаешь меня?» (Иов. 10: 6–9). «Посмешищем стал я для друга своего, я, который взывал к Богу… Покойны шатры у грабителей и безопасны у раздражающих Бога, которые как бы Бога носят в руках своих» (Иов. 12: 4, 6). «Почему беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки? Дети их с ними перед лицем их, и внуки их перед глазами их. Домы их безопасны от страха, и нет жезла Божия на них» (Иов. 21: 7–9). «Межи передвигают, угоняют стада и пасут у себя. У сирот уводят осла, у вдовы берут в залог вола; бедных сталкивают с дороги, все уничиженные земли принуждены скрываться. Вот они, как дикие ослы в пустыне, выходят на дело свое, вставая рано на добычу… Отторгают от сосцов сироту и с нищего берут залог… С рассветом встает убийца, умерщвляет бедного и нищего, а ночью бывает вором. И око прелюбодея ждет сумерков, говоря: ничей глаз не увидит меня…» (Иов. 24: 2–5, 9, 14–15).

Иов настолько осмелел от отчаяния, что вызывает Бога на суд: «Вот, Он убивает меня, но я буду надеяться; я желал бы только отстоять пути мои пред лицем Его! И это уже в оправдание мне, потому что лицемер не пойдет пред лице Его! Выслушайте внимательно слово мое и объяснение мое ушами вашими. Вот, я завел судебное дело: знаю, что буду прав. Кто в состоянии оспорить меня? Ибо я скоро умолкну и испущу дух. Двух только вещей не делай со мною, и тогда я не буду укрываться от лица Твоего: удали от меня руку Твою, и ужас Твой да не потрясает меня. Тогда зови, и я буду отвечать, или буду говорить я, а Ты отвечай мне. Сколько у меня пороков и грехов? покажи мне беззаконие мое и грех мой. Для чего скрываешь лице Твое и считаешь меня врагом Тебе? Не сорванный ли листок Ты сокрушаешь и не сухую ли соломинку преследуешь?» (Иов. 13: 18–25).

Иов явно сомневается в вечной жизни: «Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживет, и отрасли от него выходить не перестанут: если и устарел в земле корень его, и пень его замер в пыли, но, лишь почуяло воду, оно дает отпрыски и пускает ветви, как бы вновь посаженное. А человек умирает и распадается; отошел, и где он? Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает: так человек ляжет и не станет; до скончания неба он не пробудится и не воспрянет от сна своего. О, если бы Ты в преисподней сокрыл меня и укрывал меня, пока пройдет гнев Твой, положил мне срок и потом вспомнил обо мне! Когда умрет человек, то будет ли он опять жить?» (Иов. 14: 7—14). «Один умирает в самой полноте сил своих, совершенно спокойный и мирный; внутренности его полны жира, и кости его напоены мозгом. А другой умирает с душею огорченною, не вкусив добра. И они вместе будут лежать во прахе, и червь покроет их» (Иов. 21: 23–26).

В конечном итоге Бог начинает говорить с Иовом, но, к сожалению, совершенно не дает ответа на поставленные им вопросы; слова Бога сводятся к тому, что, мол, кто ты есть такой и как ты можешь знать Мои мысли, после чего следует демонстрация Божия могущества и разъяснение круговорота явлений природы, растянувшееся на 4 главы. В итоге Иов отказывается от дальнейшего препирательства, говоря: «Вот я ничтожен; что буду отвечать Тебе? Руку мою полагаю на уста мои» (Иов. 39: 34), хотя еще некоторое время Бог продолжает свою речь. М. Беленький комментирует это так: «За наивным благочестивым исходом спора человека с богом скрывается саркастический смех стихотворца (а вся книга Иова, кроме вступления, написана стихами. – Е.С.) над бессмысленностью разговора со всевышним, ибо в вечном и незыблемом потоке вещей мира природы нельзя найти меру нравственности и социальной справедливости. Раз бог уходит от существа спора, то зачем разговаривать с ним? Не лучше ль промолчать?»

Уступчивость Иова была вознаграждена рождением новых детей и двойным против прежнего богатством.

Гораздо менее известен месопотамский аналог книги Иова, который весьма часто так и называют, равно как и «Вавилонским Екклесиастом». Это – «Диалог о человеческом ничтожестве», иначе – «Вавилонская теодицея», написанная в первой половине XI в. до н. э. жрецом Эсагилкиниуббибом. Поэма состоит из 25 или 27 одиннадцатистрочных строф (некоторые утрачены), каждая начинается с одного и того же клинописного знака, дающего вместе акростих «Я – Эсагилкиниуббиб, заклинатель, чтущий бога и царя». Поэма представляет диалог между Страдальцем и его Другом: первый, как Иов, ставит «неудобные» вопросы, второй дает шаблонные для жречества ответы. Можно вполне допустить, что вольнодумный автор под «теодицейным» соусом преподнес свои острые вопросы на суд общества, да даже если и допустить, что Эсагилкиниуббиб действительно считал, что он правильно ответил на них, все равно: одно их появление и письменная фиксация (а сохранилось немало копий и даже толкований) свидетельствуют о многом, включая кризис официальной религии:

I. [Страдалец]: Мудрый […постой, я хочу] сказать тебе, […я хочу] поведать тебе, […] тебе. [Слуга твой] страждущий – постоянно хочу прославлять тебя. 5. [Где мудрец], [что был бы] подобен тебе? [Где] ученый, [что] сравнился [б] с тобою? Где же советчик? – хочу рассказать [свое] горе: Конченый [я человек]: настигло [меня] страданье. Младшим я был [в семье], – и судьбою отец похищен; 10. Мать, [что] меня родила, обратилась к «Стране без возврата», — Отец и родительница моя оставили меня без защиты. II. [Друг]: Друг мой почтенный, что сказал ты – печально. [Милый] мой, помыслы ты на зло направил, Ум твой высокий [рассудку] глупца уподобил. 15. Облик твой светлый мрачным сделал. [Да], оставляют [нас] наши отцы, – уходят дорогой смерти, — «Реку Хубур переходят», – [как] говорят издревле. Видел ведь ты [всех] людей многочисленных вместе: …первенец слабый, – не… одарил его; 20. Лоснится богач, – кто его осчастливил? — Служащий богу – в делах удачлив, Чтущий богиню – копит богатства. III. [Страдалец]: Друг мой, сердце твое – поток, источник [которого] не иссякает, Воды обширного моря, что убыли не имеют. 25. Тебя хочу расспросить; узнай [мое дело], Взор обрати на мгновенье, выслушай речи. Сковано тело, нужда [меня мучит], Успех мой минул, прошла удача, Сила ослабла, кончилась прибыль. 30. Тоска и беда затмили мой облик. Хлеба с полей для еды не хватает, Сикеры, живящей людей, не достает для питья мне. Наступят ли [вновь] дни счастья? – [вот что] знать хочу я. IV. [Друг]: Уста мои сдержаны… 35. Рассудок твой стройный, точно безумец, ты [спутал], Рассеянным и неразумным сделал ты [поведенье]. Слепому [лик] твой прекрасный ты уподобил. То, что ты неотступно желаешь, – [получишь]: Прежняя сень по молитве [вернется], 40. Примиренная богиня возвратится по [просьбе]; [Те, кто тебя не] прощали, сжалятся над тобою. Разумения справедливости ищи постоянно. Могучий [защитник] да положит милость, [Гнев его да смягчится], прощение он да подарит! V. [Страдалец]: 45. Склоняюсь, мой друг, пред тобой; мудрость твою принимаю. [Слушаю] слово речи твоей. Дикий осел, онагр, что [травой] набивает утробу, Внимал толкователю божественных истин? 50. Свирепый лев, что добрую плоть пожирает, Жертву принес, чтоб успокоить гнев богини? [Пышный] богач, что имущество приумножает, Драгоценного золота отвесил Маме? Задержал ли я приношенья? – Богу молился, 55. Посвящал я жертвы богине, но [не услышано] мое слово. VI. [Друг]: Пальма, роскоши древо, мой брат драгоценный, Исполнен всей мудрости, золотой самородок. Ты ведь стоишь на земле, [а] замыслы бога далече. Взгляни на красавца-онагра в [долине], — 60. Строптивца, что нивы топтал, стрела опрокинет. Приди, увидь врага стад, льва, о котором ты вспомнил, — За преступленья, что лев совершил, ему уготована яма. Пышного богача, что имущество [в кучи] сгребает, Царь на костре сожжет до сужденного [ему] срока. 65. Путями, [что] эти идут, пойти и ты желаешь? [Лучше] ищи неизменной благосклонности бога! VII. [Страдалец]: Разум твой – северный ветер, дуновенье приятное людям. Избранный друг мой, совет твой прекрасен. Одно [только] слово тебе я добавлю: 70. Дорогой успеха идут те, кто не ищет бога, Ослабли и захирели молившиеся богине. Сызмальства следовал я воле божьей, Простершись, с молитвой искал богиню. [Но] я влек ярмо бесприбыльной службы, — 75. Бог положил вместо роскоши бедность; Дурак впереди меня, урод [меня] выше, — Плуты вознеслись, а я унижен. VIII. [Друг]: Воистину, умница [мой], тому, что открыл ты, нет подтвержденья! Истину ты отвергаешь, предначертанья бога поносишь! 80. Не соблюдать ритуалы богов ты возжелал в своем сердце. Обряды богини истинные [ты презираешь]. Точно средина небес, мысли богов [далеко]; Слово [из] уст богини не разумеют люди. Верно понять [решенья богов заказано человекам], 85. Замыслы их для людей [недоступны].

86—88. (От строфы XII сохранились лишь отдельные слова.)

XIII. [Страдалец]: Дом хочу бросить… Имущества да не возжелаю… 135. Жертвы богу презрю, попру божьи меры. Бычка зарежу… пища. Тропой пойду, вдаль заберусь я; Запруду открою, пущу наводненье. Точно вор, по широкой степи скитаться стану. 140. В дом за домом буду входить, утолю голод. Буду голодным бродить, буду по улицам рыскать. Точно убогий, внутрь войду… Далеко благо…

XIV, XV, XVI (Сохранились лишь отдельные фразы.)

177—179. XVII. [Страдалец]: 180. Все… обратились люди: [В жалкое рубище] одет царевич, [В роскошный наряд] облачен сын бедняка и голодранца. Кто солод стерег – золотом [владеет], Кто [мерой] червонное мерил – [тяжкую ношу] таскает. 185. Кто ел [одну] зелень – [пожирает] обед вельможи, А сыну почтенного и богатого дикий плод– [пропитанье!] Рухнул богач; далеко…

XVIII, XIX (Сохранились отдельные слова.)

210—211. XX. [Друг]: Мыслям искусным твоим ты заблудиться позволил. …изгнал ты мудрость. Разумное ты презрел, установленное опоганил. 215. [Кто ритуалы свершает] – от тяжких трудов избавлен. …сделался важным, …имя ему ученый: Голову держит высоко, имеет то, что желает. Следуй стезею бога, храни его обряды. 220…и на добро положен. XXI. [Страдалец]:…плута, …мошенников всех. Добро себе собирают… 224—231. XXII. [Друг]: 232–234… 235. Что до плута – завидовал ты его процветанью — Прыть его ног исчезнет скоро! Без бога мошенник владеет богатством, — Оружье убийцы его настигнет! Что твой успех, если божьей воли не ищешь? 240. У влачащего божье ярмо достаток скромный, [но] верный. Найди благое дыханье бога, — И что за год утратил, восстановишь тотчас. XXII. [Страдалец]: Вгляделся я в мир – дела [обстоят] по-другому: Демону бог не закрыл дороги. 245. Отец по каналам волочит лодку, [А] сын его взрослый разлегся в постели. Бежит, точно пес, по пути брат старший, — Младший счастлив, – погоняет мула. По улице рыщет бродягой наследник, — 250. Второй сын дает бедняку пропитанье. Что получил я от бога, которому поклонялся? Перед теми, кто ниже меня, я склоняюсь, Презирают меня [и] босяк, [и] богатый и гордый. XXIV. [Друг]: Искусный, ученый, знанья обретший, 255. Озлоблено сердце твое, – [потому и] поносишь бога. Как средина небес, сердце бога далеко, Познать его трудно, не поймут [его] люди. Творение рук Аруру все [существа] живые, — Отпрыск их первый у всех неладен (?): 260. Первый теленок мал у коровы, Приплод ее поздний – вдвое больше; Первый ребенок дурачком родится, Второму прозванье – сильный, смелый. Видят, да не поймут божью премудрость люди! ХХV. [Страдалец]: 265. Внемли мне, друг мой, пойми мои мысли. Сохрани наилучшее слово из речи: Превозносят дела важного, [хотя] он изведал убийство, Унижают малого, что зла не делал. Утверждают дурного, кому мерзость – [как правда (?)] 270. Гонят праведного, что чтил волю бога. Наполняют золотом ларец злодея, Выгребают из закромов жалкого пищу. Укрепляют сильного, что с грехом дружен, Губят слабого, немощного топчут. 275. И меня, ничтожного, богач настигает. XXVI. [Друг]: Царь богов Happy, человеков создавший, Зулуммар великий, добывший их глину, Царица, лепившая их, владычица Мама, Кривую речь человечеству дали; 280. Наделили его навсегда неправедностью и ложью. Доброе дерзко говорят о богатом: Царь-де идет, на его стороне богатства. Малому человеку вредят, точно вору, Творят ему мерзость, убить замышляют. 285. Обманом все зло принять заставляют, ибо нет у него [защиты]. Ужасно ведут к концу, гасят его, как угли. XXVII. [Страдалец]: Добр ты, друг мой, – увидь [мое] горе. Приди мне [на помощь], страданья заметь, узнай же! [Был] я послушен, учен, богомолен, 290. [Но] помощи и поддержки [ни на] мгновенье не видел. Городскую площадь прохожу незаметно; Тиха моя речь, негромок голос. Головы не подъемлю, в землю смотрю я: Точно раб, не молюсь я в собрании равных. 295. Боги, что бросили меня, да подадут [мне] помощь. Богиня, что [бежала], да возымеет милость. Пастырь, солнце людей, как бог, упасет [человеков!]

Еще одно, близкое к этим произведение («Восхвалю бога мудрости»), пересказывает М. Элиаде: «В месопотамской мысли боги не всегда оказываются бесчувственными. В одном из текстов описаны физические и умственные страдания невинного человека, которого сравнивали с Иовом. Это настоящий праведник; он страдает, лишенный помощи богов. Бесчисленные болезни превратили его в существо, “погрязшее в собственных нечистотах”. Близкие уже оплакивали его как мертвого, когда в ряде снов ему открылось, что Мардук его спасет. Словно в экстатическом трансе, он собственными глазами видит: бог уничтожает демонов его болезни и вырывает из его тела боль, как с корнем вырывают растение. В итоге праведник, уже здоровый, выражает благодарность Мардуку, пройдя ритуально через 12 дверей его храма в Вавилоне». Ограничимся этим, поскольку, во-первых, двух вышеприведенных текстов вполне хватит, во-вторых, не зная оригинала третьего, сложно судить, насколько тематически он близок нашим исследованиям древневавилонского вольнодумства. И без того мы уже отвлеклись от нашей основной темы.

Статуя Мардука в Вавилоне. Прорисовка

Глава 3

Кипрско-финикийский Адонис

История Адониса и Афродиты имеет явные финикийские корни, и на некоторые ее основы мы уже указали в предыдущей главе; несомненно, это Таммуз и частично Иштар, однако мы вычленили рассказ о них в отдельную главу по одной простой причине. Они «вышли» из замкнутого мира Междуречья и Финикии, «перебравшись» сначала на Кипр, а уже оттуда, эллинизировавшись, стали известны по всему греческому миру, границы которого были необычайно раздвинуты Александром Македонским и его преемниками. Развитие культа каждого страдающего бога происходит во времени под влиянием конкретных исторических условий, но нигде это не ощущается сильнее, чем в случае Адониса.

Отметим сразу: это абсолютно бесцветный персонаж, чего нельзя сказать о его божественной спутнице. Объяснить это можно, пожалуй, тем, что образ Адониса был целиком «экспортирован» из Финикии, тем паче что само имя его – не греческое, а происходит от общесемитского «Адонаи» – «Господь». Но Афродита – вовсе не Иштар, точнее, она Иштар наполовину, поскольку образ вавилонско-финикийской богини «наложился» на образ местной птицеголовой богини-матери, когда в IX в. до н. э. на остров прибыли первые финикийцы. Впрочем, некоторые исследователи датируют освоение финикийцами Кипра не IX в. до н. э., а XII (а Д. Харден вообще очень осторожно предполагает начало семитской миграции на Кипр уже в III тысячелетии до н. э.).

Этот народ был издревле славен больше как торговцы, нежели завоеватели, и немудрено, что Кипр с его богатейшими залежами меди (а остров и дал меди ее латинское название – Cuprum) и корабельными лесами быстро привлек их внимание. Они расширяют и отстраивают основанный еще микенцами город Китион (нынешнюю Ларнаку), ставший их столицей, и захватывают стратегически важные медные рудники. В Китионе археологами раскопаны монументальные микено-финикийские храмы, посвященные Астарте-Афродите (находятся недалеко от городского археологического музея; в никосийском музее хранится цилиндрическая печать из Китиона с изображением нагой богини меж двух вставших на дыбы львов), более скромное по размерам тройное финикийское святилище – с египетским карнизом и на высоком подиуме – обнаружено в Пафосе.

Адонис. Античная статуя

Впрочем, Д. Хогарт в труде «Иония и Восток» весьма критически относится к роли финикийского влияния на Кипре, отмечая, что финикийцы основывают не колонии, а фактории, и то с позволения местных властей, исполняя роль лишь простых мелочных торговцев на проторенных другими торговых путях. Так или иначе, финикийцы налаживают экспорт с Кипра меди и железа.

Согласно местному преданию, основал город Киттим (тот же Китион) не кто иной, как правнук Ноя; по крайней мере, Иосиф Флавий (37—100 г. н. э.), не утверждая этого прямо, так пишет в своих «Иудейских древностях» о баснословной древней кипрской истории: «От сыновей Яфета (Яфет (Иафет) – младший сын Ноя) – Явана и Мада произошли племена: от Мада – мадеи, называющиеся у эллинов мидянами, а от Явана произошло имя Ионии и всех греков… У сына Яфета, Явана, было [также] три сына: Елисей, давший свое имя народу, которым он правил; это теперешние эоляне; затем Фарс, родоначальник фарсийцев. Так в древности называлась Киликия, доказательством чего служит следующее: самый выдающийся главный город их носит название Тарса, причем они изменили в его имени букву тау на фиту. Хетим, наконец, завладел островом Хетимою (он теперь именуется Кипром), отчего все острова и большинство прибрежных пространств называются евреями Хетим. Доказательством верности моего сообщения служит один из городов на острове Кипре; этот город до сих пор сохранил название Китиона, как именуют его те, кто переделал его имя на греческий лад, причем таким образом имя его не особенно сильно отличается от слова "Хетим"» («Иудейские древности», I, 6, 1).

Полулегендарным основателем Китиона считался также сын Посейдона Пигмалион; ученые отождествляют его с царем финикийского города Тир Пумифоном (правил в 820–774 гг. до н. э.), создавшим первую зарубежную колонию финикийцев, – как раз Китион; характерно, что имя последнего царя Китиона, казненного Птолемеем Лагом, – Пумиафон. По мифам, древний Пумифон-Пигмалион – это тот самый известный царь-скульптор, питавший отвращение к развратным кипрским женщинам, но влюбившийся в изготовленную им из слоновой кости статую, оживленную сжалившейся над Пигмалионом Афродитой. Зятем и преемником Пигмалиона стал Кинир, любовник Афродиты, приходившейся вместе с тем ему собственной прабабкой – но о Кинире позже, пока же отметим, что ученые видят в этих персонажах царей-жрецов культа Афродиты; по крайней мере св. Климент Александрийский упоминает о гробнице Кинира в пафосском святилище Афродиты.

Завоевателем Кипра, по одной из легенд, являлся тирский царь Бел (снова имя восточного божества!), отец знаменитой карфагенской царицы Дидоны (она же – Элисса), бежавшей от козней брата в Африку через Кипр, основавшей Карфаген и покончившей с собой из-за отплытия Энея. Действительно, историк Юстин (II в. н. э.) в извлечениях из сочинения Помпея Трога пишет: «Первую свою остановку они сделали у острова Кипр. Здесь, по внушению богов, предложил сопутствовать Элиссе и разделить ее судьбу жрец Юпитера вместе с женой и детьми, выговорив для себя и своего потомства на все будущие времена жреческое достоинство. Это условие было принято и сочтено явно благоприятным предзнаменованием. У жителей Кипра был обычай посылать девушек, перед тем как их выдадут замуж, в определенные дни на берег моря, чтобы они добыли себе деньги на приданое и, принеся эту жертву Венере, в дальнейшем хранили целомудрие. Из числа этих девушек Элисса приказала похитить и перевести на корабль около восьмидесяти, чтобы и ее молодежь имела жен, а будущий город – юное поколение» («Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae»», XVIII, 5, 1–5; обратим внимание на очередное упоминание культовой кипрской проституции). Основание кипрского Китиона приписывается, в том числе, и Дидоне-Элиссе. Кроме того, само имя «Элисса» может происходить от Аласии (Алашьи) – древней столицы Кипра (порой от нее так называли и весь остров).

Около 750 г. Кипр испытывает на себе двойное влияние: греков – с одной стороны, ассирийцев – с другой. Царь Ассирии Саргон II захватывает остров, опираясь в своей борьбе с Финикией на греков. Из 10 местных царьков-басилеев, признавших его власть, 9 – греки, и только один – финикиец, Дамузи (обратим внимание на его «божественное» имя!) из Карти-Кадасти (таково финикийское название Китиона, которое также можно транслитерировать как Картх-Каддаш – «новый город»; несомненно, финикийцы не баловали свои колонии разнообразием наименований – такое же название будет носить их знаменитая африканская колония Карфаген, да и испанский Новый Карфаген). Когда в 545 г. до н. э. Кипром овладеют персы, они, в свою очередь, будут опираться на поддержку местных финикийских властителей, и так будет продолжаться весь период Греко-персидских войн, одной из ареной которых станет Кипр; при этом города острова делятся на два лагеря – прогреческий (с большинством греческого населения, лидер – город Саламин) и проперсидский (с большинством финикийского населения, лидер – город Китион). Это не мешает финикийцам Китиона поддержать общегреческое Ионийское восстание и вместе с греками обрушиться на жителей Амафунта, которые были автохтонами острова (т. е. коренными его жителями, не греками, не финикийцами). В 479 г. до н. э. Ксеркс назначил царем Китиона некоего финикийца Баалмелика с позволением основать там царскую династию.

После смерти при осаде Китиона на Кипре афинского стратега Кимона (512–450 гг. до н. э.), удачно громившего персов, персидско-финикийское влияние на острове усилилось, и если Баалмелик был царем Китиона в 479–449 гг. до н. э., то его преемник Азбаал (449–425 гг. до н. э.) титуловался уже как царь Китиона и захваченного им Идалиона. Тот же титул сохранял царь Мелехиафон (392–361 гг. до н. э.), заодно прибравший к рукам и Тамасс, так что его наследник Пумиафон в 340 г. титулуется уже царем трех городов (последний царь Тамасса, Пасикипр, продал Пумиафону свои права на Тамасс за 50 талантов; впрочем, довольно скоро Александр Македонский лишил Пумиафона прав на Тамасс и передал их Пнитагору Саламинскому). Обратите внимание на имена китийских царей, в которых отчетливо видны имена финикийских божеств Ваала и Таммуза, слово «мелех» (малех, мелек) – «царь», а также и еще один бог – Молох, если таковой вообще существовал. Есть мнение, что китийская царская династия распространила свое влияние и на город Лапифос. Во время схватки диадохов Птолемея и Антигона в 315 г. до н. э. Китион был взят египетскими и союзными им войсками Селевка и саламинского царя Никокреонта, а три года спустя Птолемей казнил Пумиафона. Это можно считать последним актом финикийской истории Кипра.

Но оставим теперь историю и обратимся к мифологии. Исследователи едины в том мнении, что Афродита – исключительно местная богиня, принятая в общегреческий пантеон богов лишь впоследствии времени – как критская «богиня со змеями», ставшая родосской Афиной, ликийские Аполлон и Артемида и др. Исключительность и отличие Афродиты от многих прочих богинь плодородия заключается в том, что она – благодаря сложной истории Кипра – соединила в себе черты местной, греческой богини плодородия и ассиро-финикийской Астарты – распущенной богини завоевателей острова. Блестящий анализ отражения исторических явлений в мифах об Афродите дал Периклис Хаджикириакос в своем труде «Афродита Могущественная. Кипрские мифы о великой богине». Вот что он пишет: «Судя по археологическим находкам, задолго до бронзового века, в начале периодов неолита и энеолита, на острове существовал культ великой богини, чье имя по сей день остается загадкой… Существование в III тысячелетии до н. э. изначальной богини-матери, покровительницы плодородия, подтверждается многочисленными находками. Она прекрасно пережила II тысячелетие до н. э., и к концу бронзового века (1050 лет до н. э.) поклонение этой богине стало повсеместным. Золотой век культа великой кипрской богини начался в I тысячелетии до н. э. (железный век), когда она, наконец, получила имя Афродиты, будучи известной до тех пор только как Королева… Самые ранние ссылки в литературе на кипрскую богиню мы встречаем в эпосах Гомера, датируемых VIII веком до н. э., где подчеркивается кипрское происхождение Афродиты. В более поздних эпических гимнах, посвященных Афродите, она упоминается как «золотая Афродита-Киприда», «хранительница» и «королева превосходно устроенного Кипра». Кипрская богиня восходит к восточным прообразам, историю которых можно проследить сквозь длинную вереницу богинь любви и войны… Но на Кипре восточный прообраз великой богини утратил характерные черты, присущие воительнице, сохранив черты плодородной женственности, сексуальности и любви. Благодаря этой способности к адаптации кипрской богине удалось пронести свой образ сквозь века, затмив своих восточных предшественниц. Более того, под именем Афродиты исконно восточная богиня нежно внедрилась в строй доминирующих сил своего острова и стала существенным элементом греко-романской религиозной системы».

О слиянии двух образов богинь в один Хаджикириакос пишет так: «Более упрощая этническую головоломку Древнего Кипра, можно выделить два основных течения. Первое – это восточное влияние, т. е. вавилонское, анатолийское и финикийское против греческого… С течением веков (женское божество острова) становится все более похожей на финикийскую Астарту, а ее кипрское имя до сих пор остается тайной, поэтому сегодня ее называют “Афродитой-Астартой”… Характерный пример двух основных течений можно проследить в истории финикийского храма Астарты в Китионе. Храм был построен в конце XIII в. до н. э. микенскими переселенцами и был посвящен богине плодородия и металлургии, о чем свидетельствуют развалины мастерских по обработке металла, найденные на территории храма. В течение I тысячелетия до н. э. Китион постепенно становится финикийской колонией, а храм изменялся и был посвящен Астарте… Храм продолжил свое существование вплоть до эпохи Птолемеев и более позднего романского периода и был посвящен хорошо известной Афродите-Венере».

Статуя Афродиты в Национальном археологическом музее в Афинах

Но, тем не менее, греческая Афродита все же сохраняла некоторые воинственные и даже смертоносные черты своей финикийской сущности. Археолог Мария Мавроматаки отмечает в работе «Греческая мифология и религия», рассуждая о связи Афродиты с богом войны Аресом: «От Ареса у Афродиты было четверо детей – Гармония, Деймос (Ужас), Фобос (Страх) и Эрот. Постоянный спутник Афродиты (наряду с харитами и орами) Эрот был маленьким крылатым богом, безжалостно поражавшим стрелами сердца, вызывая тем самым не только радость, но и страдание. То обстоятельство, что Эрот был сыном Ареса и Афродиты, придает понятию любви, а также самой Афродите, бывшей покровительницей любви, воинственный характер. И, действительно, целый ряд изображений представляет Афродиту вооруженной, а почиталась она с эпитетом Паноплос (Всеоружная). Древние греки связывали с Афродитой понятие “войны” на любовном поле, связывая ее в то же время с царством мертвых, поскольку любовь и смерть составляли необходимые предпосылки для обновления и возрождения живых существ. Так, Афродита почиталась в Древней Греции вместе с Гермесом как Хтония (Подземная), а на некоторых некрополях также как Мелена (Черная) и Скотия (Мрачная)».

Доказательство родства культов вавилонской Астарты и кипрской Афродиты содержится в «Истории» Геродота – мы уже приводили этот фрагмент, касающийся культовой проституции (см.: «История», I, 199), также в цитированном ранее труде Юстина (см.: «Эпитома сочинения Помпея Трога “Historiae Philippicae”», XVIII, 5, 4).

Вероятно, именно с ослаблением восточного влияния на Кипре и происходит постепенная эллинизация Астарты-Афродиты. Нравы становятся мягче, что, опять же, находит свое отражение в мифах об Афродите. В частности, Хаджикириакос пишет: «Керастами (рогатыми) называлась мифическая каста кипрских священников, которых разгневанная Афродита превратила в быков в отместку за кровавые жертвоприношения Зевсу, которые те совершали на ее священном острове. Эти мифы снова поднимают тему облагораживающей силы кипрской богини, выступающей против диких и варварских обычаев, привезенных на Кипр из других стран». Более того, образ самой Афродиты начинает как бы расслаиваться на две части – Афродиту Земную, или Пандемос (Всенародную), связанную с сексуальной стороной любви и культовой проституцией, и Афродиту Уранию (Небесную), отражающую понятие любви на высшем, божественном уровне (вершина этой философии – «Пир» Платона). Эти обе Афродиты противопоставляются друг другу в позднем мифе о выборе Геракла. И, кстати, Павсаний (110–180 гг. н. э.) указывает, что «…первым народом, которому выпало на долю почитать (Афродиту) Уранию, были ассирийцы, а после ассирийцев из жителей Кипра – пафийцы, а из финикийцев – жители Аскалона в Палестине. От финикийцев восприняли это поклонение жители Киферы. У афинян ввел его Эгей, считая, что отсутствие у него самого детей – тогда у него еще их не было – и несчастье с его сестрами произошло вследствие гнева Урании» («Описание Эллады», I, 14).

Впрочем, необходимо привести и противоречащий вышеизложенному взгляд Д. Хогарта, который видит в Афродите не смешение греческой богини с восточнофиникийской, но, защищая ее полностью автохтонный характер (что, как мы видели, и прочими учеными мужами не отрицается), выводит ее родословную от эгейской богини: «Верховная богиня Кипра в более ранних надписях острова всегда носит греческое имя… “Царица”. Два главных пункта местного почитания ее, Пафос и Идалий, оказываются именно теми двумя городами, о греческом характере которых чрезвычайно ярко свидетельствуют данные самих собственных имен. В Пафосе найдено свыше 100 надписей, написанных кипрским, греческим и римским письмом, и, насколько мне известно, обнаружена только одна надпись семитического письма. В Идалии найдено около 6 финикийских надписей, из которых ни одна не относится ко времени ранее IV в. Совершенно неизвестны надписи из Амафунта, а из Голгов происходит только одна. Каковы бы ни были семитические черты в культе Кипрской богини, ее главные местные резиденции, очевидно, до конца оставались в основе своей греческими. Даже более того, можно прямо поставить вопрос, заключал ли действительно ее культ какие-либо несомненно семитические черты? Ныне признано существование подобной богини природы в качестве верховного божества во всех местах эгейского мира. Если главным местом ее почитания был расположенный к западу остров Крит, на котором эгейская цивилизация, по-видимому, развилась со времен отдаленной древности, не подвергаясь серьезным изменениям извне, то обычный взгляд прошлого поколения о восточном происхождении эллинской Афродиты во всех местах ее культа, и в частности Кипрской царицы, как кажется, нуждается в коренном пересмотре. Многие черты культа Кипрской царицы, параллели к которым обычно искали на сирийском берегу, имеют более ранние параллели в западной эгейской области. Так, например, употребление бэтилов в культе было на Крите еще задолго до того времени, к которому относятся имеющиеся у нас действительные свидетельства о существовании его на финикийском берегу. Зачем в таком случае относить священный камень Пафоса к Библу? Голубь был божественным атрибутом эгейской богини одинаково как в Микенах, так и на Крите, покоился на руке или голове ее и сидел наверху священного бэтила. Какая надобность поэтому обращаться к сирийской Иштар за объяснением вдохновения, проявившегося в фигурках с голубями из Идалии и Голгов? Конечно, оргиастические обычаи пафосского храма, как например, обрядовая проституция, единственное имеющееся у нас свидетельство о которой, заметим, происходит из христианских источников (здесь Хогарт забыл про свидетельство Геродота – или намекнул на позднейшую византийскую правку его текста; “История” Геродота дошла до нас в византийских списках X–XV вв., за редким исключением папирусных фрагментов начала нашей эры. – Е.С.), имели свои параллели во всей Западной Азии, даже вплоть до Армении и Вавилона. Но в Коринфе и Сицилии также могут быть приведены к ним параллели».

Перейдем теперь собственно к мифам. Итак, мы видели, что Пеннорожденая могла быть жестокой и зачастую страшно карала за обиды, причиненные ей лично, или за отвержение любви. Так, она покарала родосских сыновей Посейдона, оскорбивших ее, когда она прибыла к ним на остров, – наслала на них безумие, находясь в котором, они изнасиловали собственную мать. Известен миф о самовлюбленном Нарциссе, отвергнувшем любовь нимфы Эхо, за что Афродита устроила так, что он влюбился в собственное отражение в воде и умер от невозможности разделить свою любовь. Объясняя феномен гермафродитизма, древние считали, что так Афродита покарала своего сына от Гермеса, когда он отказался разделить любовь нимфы Салмаки: по ее просьбе Афродита нераздельно слила ее с неуступчивым молодым человеком. Она ослепила своего любовника Анхиза (отца Энея), когда он похвастал связью с богиней. На том же Кипре она покарала сестер Пропетид из Амафунта и обратила их в проституток, как писал Овидий (43 г. до н. э. – 17 г. н. э.):

Все же срамных Пропетид смел молвить язык, что Венера Не божество. И тогда, говорят, из-за гнева богини, Первыми стали они торговать красотою телесной. Стыд потеряли они, и уже их чело не краснело. («Метаморфозы», Х, 238–241)

Не стал исключением и кипрский царь Кинир, сын Пигмалиона и Галатеи, о котором мы уже упоминали ранее; вполне вероятно – историческая личность, на острове еще долго существовала местная династия правителей, именовавшаяся Кинирадами. Гомер упоминает в «Илиаде», что он подарил царю Агамемнону панцирь:

После вкруг персей герой надевал знаменитые латы, Кои когда-то Кинирас ему подарил на гостинец: Ибо до Кипра достигла великая молвь, что ахейцы Ратью на землю троянскую плыть кораблями решились; В оные дни подарил он Атриду, царю угождая. В латах сих десять полос простиралися ворони черной, Олова белого двадцать, двенадцать блестящего злата; Сизые змеи по ним воздымалися кверху, до выи, По три с боков их, подобные радугам, кои Кронион Зевс утверждает на облаке, в дивное знаменье смертным. («Илиада», XI, 19–28)

Сам Кинир не сделал богине ничего плохого, напротив – настойчиво устанавливал ее культ, для чего перенес оргии с ночного времени на дневное (Хаджикириакос, отмечая, что «киннор» – слово финикийское и обозначает музыкальный инструмент типа арфы, остроумно видит в Кинире другого царя, кровавого библейского композитора Давида); возводил храмы – Тацит пишет о храме Венеры Пафосской, что его «поставил Кинир – на том самом месте, куда прибой вынес рожденную морем богиню» («История», II, 3). Лукиан Самосатский (125–180 гг. н. э.) упоминает о храме, возведенном Киниром в Финикии (см. ниже: «О сирийской богине», 9), а Страбон прямо делает его финикийским царем: «Библ – царская столица Кинира, посвящен Адонису» («География», XVI, 2, 18). Но вот его жена Кенхреида заявила, что их дочь Мирра (Смирна) красивее самой Афродиты; по другой версии, это заявила сама подросшая Мирра. Этого оказалось достаточно для весьма изощренной мести: богиня заставила Мирру влюбиться в отца. Нормально по восточным меркам, по греческим – ужас. О дальнейшем рассказывает Овидий:

…Кинир, и когда бы потомства Он не имел, почитаться бы мог человеком счастливым. Страшное буду я петь. Прочь, дочери, прочь удалитесь Вы все, отцы! А коль песни мои вам сладостны будут, Песням не верьте моим, о, не верьте ужасному делу!.. Даже Эрот объявил, что стрелой не его пронзена ты, Мирра; свои он огни от греха твоего отвращает. Адской лучиной была ты овеяна, ядом ехидны, Ты из трех фурий одна: преступленье – отца ненавидеть, Все же такая любовь – преступленье крупней. Отовсюду Знатные ищут тебя домогатели. Юность Востока Вся о постели твоей соревнуется. Так избери же, Мирра, себе одного, но, увы, все в одном сочетались. Все понимает сама, от любви отвращается гнусной Мирра, – «Где мысли мои? Что надо мне? – молвит, – о боги! Ты, Благочестье, и ты, о право священное крови, Грех запретите, – молю, – преступлению станьте препоной, Коль преступленье в том есть. Но, по правде сказать, Благочестье Этой любви не хулит. Без всякого выбора звери Сходятся между собой; не зазорно бывает ослице Тылом отца приподнять; жеребцу его дочь отдается, Коз покрывает козел, от него же рожденных, и итицы Плод зачинают от тех, чьим семенем зачаты сами. Счастливы те, кто запретов не знал! Дурные законы Сам себе дал человек, и то, что природа прощает, Зависть людская клеймит. Говорят, что такие, однако, Есть племена, где с отцом сопрягается дочь или с сыном Мать, и почтенье у них лишь растет от любви их взаимной. Горе мое, что не там привелось мне родиться! Вредят мне Здешних обычаи мест! Но зачем возвращаюсь к тому же? Прочь, запрещенные, прочь, надежды! Любви он достоин, — Только дочерней любви! Так, значит, когда бы великий Не был отцом мне Кинир, то лечь я могла бы с Киниром! Ныне ж он мой, оттого и не мой. Мне сама его близость Стала проклятием. Будь я чужой, счастливей была бы! Лучше далеко уйду и родные покину пределы, Лишь бы греха избежать. Но соблазн полюбившую держит: Вижу Кинира я здесь, прикасаюсь к нему, говорю с ним, Для поцелуя тянусь, – о, пусть не дано остального! Смеешь на что-то еще уповать, нечестивая дева? Или не чувствуешь ты, что права и названья смешала? Или любовью отца и соперницей матери станешь? Сыну ли старшей сестрой? Назовешься ли матерью брата? Ты не боишься Сестер, чьи головы в змеях ужасных, Что, беспощадный огонь к очам и устам приближая, Грешные видят сердца? Ты, еще непорочная телом, В душу греха не прими, законы могучей природы Не помышляй загрязнить недозволенным ею союзом. Думаешь, хочет и он? Воспротивится! Он благочестен, Помнит закон. О, когда б им то же безумье владело!» Молвила так. А Кинир, посреди женихов именитых, В недоумении, как поступить, обращается к Мирре, По именам их назвав, чтоб себе жениха указала. Мирра сначала молчит, от отцова лица не отводит Взора, горит, и глаза обливаются влагою теплой. Но, полагает Кинир, то девичий стыд; запрещает Плакать, и щеки ее осушает, и в губы целует. Рада она поцелуям его. На вопрос же, который Был бы любезен ей муж, «На тебя, – отвечала, – похожий!» Он же не понял ее и за речь похваляет: «И впредь ты Столь же почтительной будь!» И при слове «почтительной» дева, С мерзостным пылом в душе, головою смущенно поникла. Ночи средина была. Разрешил и тела и заботы Сон. Но Кинирова дочь огнем неуемным пылает И не смыкает очей в безысходном безумье желанья. Вновь то отчается вдруг, то готова пытаться; ей стыдно, Но и желанья кипят; не поймет, что ей делать, – так мощный Низко подрубленный ствол, последнего ждущий удара, Пасть уж готов, неизвестно куда, но грозит отовсюду. Так же и Мирры душа от ударов колеблется разных Зыбко туда и сюда, устойчива лишь на мгновенье. Страсти исход и покой в одном ей мерещится – в смерти. Смерть ей любезна. Встает и решает стянуть себе петлей Горло и, пояс уже привязав к перекладине, молвив: «Милый, прощай, о Кинир! И знай: ты смерти виновник!» — Приспособляет тесьму к своему побелевшему горлу…

[Далее рассказывается о том, как кормилица спасает Мирру, вызнает о ее преступном желании и скрепя сердце решает помочь осуществиться нечестивому желанию.]

Праздник Цереры как раз благочестные славили жены, Тот, ежегодный, когда, все окутаны белым, к богине Связки колосьев несут, своего урожая початки. Девять в то время ночей почитают запретной Венеру, Не допускают мужчин. Кенхреида, покинув супруга, Вместе с толпою ушла посетить тайнодейства святые. Благо законной жены на супружеском не было ложе, Пьяным Кинира застав, на беду, расторопная нянька, Имя другое назвав, неподдельную страсть описала Девы, красу расхвалила ее; спросил он про возраст. «С Миррой, – сказала, – одних она лет». И когда приказал он Деву ввести, возвратилась домой. «Ликуй, – восклицает, — Доченька! Мы победили!» Но та ощущает неполной Эту победу свою. Сокрушается грудь от предчувствий. Все же ликует она: до того в ней разлажены чувства… Все же идет. Темнота уменьшает девичью стыдливость. Левою держит рукой кормилицы руку; другая Ищет во мраке пути; порога уж спальни коснулась. Вот открывает и дверь; и внутрь вошла. Подкосились Ноги у ней, колена дрожат. От лица отливает Кровь, – румянец бежит, сейчас она чувства лишится. Чем она ближе к беде, тем страх сильней; осуждает Смелость свою и назад возвратиться неузнанной жаждет. Медлит она, но старуха влечет; к высокому ложу Деву уже подвела и вручает, – «Бери ее! – молвит, — Стала твоею, Кинир!» – и позорно тела сопрягает. Плоть принимает свою на постыдной постели родитель, Гонит девический стыд, уговорами страх умеряет. Милую, может быть, он называет по возрасту «дочка», Та же «отец» говорит, – с именами страшнее злодейство! Полной выходит она от отца; безбожное семя — В горькой утробе ее, преступленье зародышем носит. Грех грядущая ночь умножает, его не покончив. И лишь когда наконец пожелал, после стольких соитий, Милую он распознать и при свете внесенном увидел Сразу и грех свой и дочь, разразился он возгласом муки И из висящих ножен исторг блистающий меч свой. Мирра спаслась; темнота беспросветная ночи убийство Предотвратила. И вот, пробродив по широким равнинам, Пальмы арабов она и Панхаи поля покидает. Девять блуждает потом завершающих круг полнолуний. И, утомясь наконец, к земле приклонилась Сабейской. Бремя насилу несла; не зная, о чем ей молиться, Страхом пред смертью полна, тоской удрученная жизни, Так обратилась к богам, умоляя: «О, если признаньям Верите вы, божества, – заслужила печальной я казни И не ропщу. Но меня – чтоб живой мне живых не позорить Иль, умерев, мертвецов – из обоих вы царств изгоните! Переменивши меня, откажите мне в жизни и смерти!» Боги признаньям порой внимают: последние просьбы Мирры нашли благосклонных богов: ступни у молящей Вот покрывает земля; из ногтей расщепившихся корень Стал искривленный расти, – ствола молодого опора; Сделалась деревом кость: остался лишь мозг в сердцевине. В сок превращается кровь, а руки – в ветви большие, В малые ветви – персты; в кору – затвердевшая кожа. Дерево полный живот меж тем, возрастая, сдавило; Уж охватило и грудь, закрыть уж готовилось шею. Медлить не стала она, и навстречу коре подступившей Съежилась Мирра, присев, и в кору головой погрузилась. Все же, хоть телом она и утратила прежние чувства, — Плачет, и все из ствола источаются теплые капли. Слезы те – слава ее. Корой источенная мирра Имя хранит госпожи, и века про нее не забудут. А под корою меж тем рос грешно зачатый ребенок, Он уж дороги искал, по которой – без матери – мог бы В мир показаться; живот бременеющий в дереве вздулся. Бремя то мать тяготит, а для мук не находится слова, И роженицы уста обратиться не могут к Луцине. Все-таки – словно родит: искривленное дерево частый Стон издает; увлажняют его, упадая, слезинки. Остановилась тогда у страдающих веток Луцина; Руки приблизила к ним и слова разрешенья сказала. Дерево щели дает и вот из коры выпускает Бремя живое свое. Младенец кричит, а наяды В мягкой траве умащают его слезами родимой. Зависть сама похвалила б дитя! Какими обычно Голых амуров писать на картинах художники любят, В точности был он таким. Чтоб избегнуть различья в наряде, Легкие стрелы ему ты вручи, а у тех отними их! Но неприметно бежит, ускользает летучее время, Нет ничего мимолетней годов. Младенец, зачатый Дедом своим и сестрой, до этого в дереве скрытый, Только родиться успел, красивейшим слыл из младенцев. Вот он и юноша, муж; и себя превзошел красотою! Вот и Венере он мил, за огни материнские мститель! («Метаморфозы», Х, 298–302, 311–381, 431–445, 454–524)

Так родился Адонис, ставший любовником Афродиты. Хаджикириакос, ссылаясь на Нонна Панополитанского (V в. н. э.) считает, что тот «…дает понять, что их роман – это отношения более старшей женщины, влюбленной в юношу, к которому она также испытывает материнское чувство»:

К струям, где брачные зыби пенной Пафийки застыли, К Сетрахосу приходила, там часто, взявши одежды, Обряжала Киприда омытого отпрыска Мирры. («Деяния Диониса», XIII, 455–458)

Далее Овидий продолжает:

Смертным пленясь, покидает она побережье Киферы. Ей не любезен и Паф, опоясанный морем открытым, Рыбой обильнейший Книд, Амафунт, чреватый металлом.

Скульптура Афродиты, найденная на Кипре

На небо тоже нейдет; предпочтен даже небу Адонис. С ним она всюду, где он. Привыкшая вечно под тенью Только лелеять себя и красу увеличивать холей, С ним по горам и лесам, по скалам блуждает заросшим, С голым коленом, подол подпоясав по чину Дианы; Псов натравляет сама и, добычи ища безопасной, Зайцев проворных она, иль дивно рогатых оленей Гонит, иль ланей лесных; но могучих не трогает вепрей, Но избегает волков-похитителей, также медведя, С когтем опасным, и львов, пресыщенных скотнею кровью. Увещевает тебя, чтоб и ты их, Адонис, боялся, — Будь в увещаниях прок! «Быть храбрым с бегущими должно, — Юноше так говорит, – а со смелыми смелость опасна. Юноша, дерзок не будь, над моей ты погибелью сжалься! Не нападай на зверей, от природы снабженных оружьем, Чтобы не стоила мне твоя дорого слава. Не тронут Годы, краса и ничто, чем тронуто сердце Венеры, Вепрей щетинистых, львов, – ни взора зверей, ни души их. Молнии в желтых клыках у жестоких таятся кабанов, Грозно бросается в бой лев желтый с великою злостью, Весь их род мне постыл». Когда ж он спросил о причине, Молвит: «Скажу, подивись чудовищ провинности давней. От непривычных трудов я, однако, устала, и кстати Ласково тенью своей приглашает нас тополь соседний; Ложе нам стелет трава. Прилечь хочу я с тобою Здесь, на земле!» И легла, к траве и к нему прижимаясь. И, прислонившись к нему, на груди головою покоясь, Молвила так, – а слова поцелуями перемежала… («Метаморфозы», Х, 529–559)

Бурный роман часто подвигает Афродиту на проявление жестокости: когда муза Клио упрекнула ее в любви к смертному, та сама заставила ее влюбиться в смертного, а когда некий Эриманф – властитель Аркадии и сын Аполлона – застиг пару в момент совокупления, Афродита ослепила его. На Диониса, однако, который изнасиловал Адониса, богиня покуситься побоялась.

Однако вскоре Адонис гибнет от клыков кабана; как помнит читатель, в финикийском варианте мифа в него обратился обманутый муж богини любви Балаат-Гебал; не чужда эта версия и греческому миру, и в этом случае винят Ареса – любовника Афродиты, который то ли сам обратился в кабана, то ли наслал его на соперника. Отметим, что законным мужем Афродиты был хромой бог-кузнец Гефест; впрочем, другая традиция считает именно Ареса мужем Афродиты, что соответствует более философскому восприятию мифа. Можно вспомнить воззрения Гераклита Эфесского (535–483 гг. до н. э.), считавшего, что борьба и распря – основа мироздания: «Борьба – отец всего и царь над всем», а отсюда уже проистекает гармония, сводящая противоположности в тождество, а именно Гармонией и звали дочь Ареса и Афродиты. Или можно вспомнить Эмпедокла (490–430 гг. до н. э.), приложившего к стихиям метод Гераклита: он указал, что они разъединяются Враждой, но затем соединяются Любовью – и так циклично; в апогее правит всем и побеждает «липкая» Любовь, вожделением сплавляющая все элементы в единый Сфайрос – пока не начинает действовать «огненная» разрушительная Вражда:

Огнь, и вода, и земля, и воздух с безмолвною высью, И отдельно от них Спор гибельный, равный повсюду, И меж ними Любовь, что в ширь и в длину равномерна.

Кстати, Эмпедокл – один из первых известных эволюционистов, давший своеобразную теорию естественного отбора через отмирание нежизнеспособных первоорганизмов.

Но возвращаемся к странному кабану. Овидий просто пишет:

И вот на чете лебединой Правит по воздуху путь; но советам противится доблесть. Тут из берлоги как раз, обнаружив добычу по следу, Вепря выгнали псы, и готового из лесу выйти Зверя ударом косым уязвил сын юный Кинира. Вепрь охотничий дрот с клыка стряхает кривого, Красный от крови его. Бегущего в страхе – спастись бы! — Гонит свирепый кабан. И всадил целиком ему бивни В пах и на желтый песок простер обреченного смерти! С упряжью легкой меж тем, поднебесьем несясь, Киферея Не долетела еще на крылах лебединых до Кипра, Как услыхала вдали умиравшего стоны и белых Птиц повернула назад. С высот увидала эфирных: Он бездыханен лежит, простертый и окровавленный. Спрянула и начала себе волосы рвать и одежду, Не заслужившими мук руками в грудь ударяла, Судьбам упреки глася, – «Но не все подчиняется в мире Вашим правам, – говорит, – останется памятник вечный Слез, Адонис, моих; твоей повторенье кончины Изобразит, что ни год, мой плач над тобой неутешный! Кровь же твоя обратится в цветок. Тебе, Персефона, Не было ль тоже дано обратить в духовитую мяту Женщины тело? А мне позавидуют, если героя, Сына Кинирова, я превращу?» Так молвив, душистым Нектаром кровь окропила его. Та, тронута влагой, Вспенилась. Так на поверхности вод при дождливой погоде Виден прозрачный пузырь. Не минуло полного часа, — А уж из крови возник и цветок кровавого цвета. Схожие с ними цветы у граната, которые зерна В мягкой таят кожуре, цветет же короткое время, Слабо держась на стебле, лепестки их алеют недолго, Их отряхают легко названье им давшие ветры». («Метаморфозы», Х, 708–739)

Так, погибший воскрес в виде цветка; нанесенная ему в пах рана трактуется Хаджикириакосом как символ оскопления, характерный для родственного культа Аттиса (см. следующую главу). Овидий при этом просто упомянул Персефону – царицу подземного царства, либо посчитав ненужным излагать то, что и без того знал тогдашний образованный читатель, либо ему эта тема была просто неинтересна. А напрасно, ибо мы бы вновь могли бы встретиться с уже известным мифом – о нисхождении богини в преисподнюю за своим возлюбленным и споре из-за него с подземной царицей; только теперь вместо Таммуза – Адонис, вместо Иштар – Афродита, а вместо Эрешкигаль – Персефона. А сюжет-то тот же, равно как и результат. Более того – один из греческих вариантов практически совпадает с началом вавилонского мифа об Иштар и Таммузе – когда Афродита еще в младенчестве отдает Адониса Персефоне, потом хочет забрать назад, и по божественному суду музы Каллиопы Адонис также проводит часть времени с Афродитой, часть – с Персефоной (интересно, как к этому относился ее муж Аид? Высокие отношения!). Афродите, впрочем, такой вердикт пришелся не по нраву, и она подстроила растерзание вакханками сына музы, знаменитого Орфея. По другой версии, дело судил сам Зевс, поделивший годовое бытие Адониса на три части: одну он должен был проводить с Персефоной, другую – с Афродитой, а третьей располагал бы по своему хотению; естественно, он отдал ее утехам с Афродитой. Заодно нельзя не отметить, что сама Персефона является женским коррелятом умерщвляемого месопотамско-финикийского бога: достаточно вспомнить известнейший миф о ее похищении Аидом, горе ее матери Деметры, гибели урожая и, в итоге, приговоре богов о том, что полгода Персефона должна быть с матерью (расцвет природы и плодоношение), а полгода – с мрачным мужем (увядание природы, зима). Может, дочь и вернули бы матери насовсем, но коварный Аид перед расставанием вручил Персефоне гранат – символ плодородия и брачного союза, и та, приняв его, невольно связала свою судьбу с подземным богом. Впрочем, брачной жизни Аида позавидовать сложно: полгода его жена живет у тещи, из оставшихся шести месяцев четыре проводит с любовником… После гибели Адониса дела пошли еще хуже: по новому суду Зевса Адонис проводил на земле и под землей ровно по полгода. Мучаясь от страсти в его отсуствие, Афродита, по совету Аполлона, кидалась в море со скалы, но, поскольку она была бессмертна, все обходилось для нее благополучно, в отличие от поэтессы Сапфо, решившей последовать ее примеру и таким же образом исцелиться от страсти.

Смерть Адониса. Художник П.-П. Рубенс

Новым моментом является версия о том, что Адониса убила отвергнутая им Персефона, о чем мы узнаем из стихотворения Авсония (310–395 гг. н. э.) «Распятый Купидон»:

В скорбном лесу они выбирают мирт знаменитый, Ненавистный за мщенье богов (здесь когда-то Адонис, Верный Венере, был распят отвергнутой им Прозерпиной)…

Обратим внимание на способ умерщвления – такому ведь подвергали вавилонского «шутовского царя», символизировавшего Мардука. Повод был, ведь Афродите в итоге досталось две трети года с Адонисом, в то время как Персефоне – лишь треть. А так представлялся заманчивый случай овладеть им целиком. Еще интересный момент, вновь напоминающий нам о ближневосточном инцесте, – только там Иштар спала с собственным сыном Таммузом, а древнегреческий орфический гимн (ок. VI в. до н. э.), однако, делает Адониса сыном Персефоны!

О, порожденный от ложа прекрасной собой Персефоны! (LVI. «Адонису (фимиам, ароматы)»)