Помоги проекту - поделись книгой:
АСЯ ГОРСКАЯ
ИНКА+ДИК=?
ПОВЕСТЬ
Челябинск
Южно-Уральское книжное издательство
1982
ББК 84Р7
Р2
ББК 84Р7
Г70
© Южно-Уральское книжное издательство, 1982.
ИНКА
«Здравствуй, Дик! Ты хочешь быть моим другом? И я согласна дружить с тобой. Только, чур, это тайна. Никому, ладно?
Меня зовут Октябриной. Почему такое торжественное имя? А история совсем-совсем простая...
Пятнадцать лет назад жили-были на свете Он и Она. Были они счастливы потому, что любили друг друга, и еще потому, что бережно несли на руках Человека, который недавно появился на свет. Они бродили по осеннему городу и думали: как назвать Человека?
Шуршали под ногами кленовые листья, кружились в воздухе и маленькими солнышками ложились на белый накрахмаленный сверток, в котором беззаботно посапывал маленький человек. Им хотелось придумать необыкновенное имя. Вдруг Он остановился.
— Отвечай, Анюта, какой сейчас месяц?
— Октябрь, Дима, что за вопрос?
— Назовем нашу дочь Октябриной!
Впрочем, Октябрина — это имя «выходное», и у меня есть еще одно, «для повседневной носки», коротенькое, как школьная форма. Для этого от моего полного имени надо отделить ровно одну треть — и получится просто Ина. Все зовут меня Ина или Инка.
Я обещаю, Дик, быть с тобой откровенной. Иначе зачем нам дружба эта? И вообще «ты» и «я» для чего, Дик?
Инка написала традиционное «До свидания», потом, подумав, зачеркнула, заменив словами «Ну, пока, Дик. До следующей встречи». Сложила вчетверо светлый, почти прозрачный листок и сунула в почтовый голубой конверт. Уже засыпая, Инка услышала звонок, легкие мамины шаги, шум в прихожей (ура, папка приехал!), потом стало тихо-тихо...
И опять звонок — длинный, настойчивый. Ощутив в себе что-то новое: «Ах, да, это Дик»,— Инка окончательно проснулась. Звонил будильник.
БОРИС
Борис набросал чертеж, а расписывать задачу не стал, потому что четко представлял ее решение и был готов в любую минуту ответить у доски.
Учитель математики, Антон Семенович, имел привычку по ходу решения задачи опрашивать сразу несколько учеников: один начинал объяснение, продолжал другой, третий, так что весь класс был в напряжении, или «мыслил» (Антон Семенович любил это слово). И все же Борис находил время, чтобы расслабиться или просто помечтать (он занимал в классе удобную позицию на последней парте у окна).
В такие минуты скованность покидала его. Не мешали длинные ноги под партой. Не казались нелепыми большие руки. Он забывал про свои непослушные волосы, которые, как наэлектризованные, распадались от прикосновения руки. Глаза его, серовато-дымчатые, смотрели спокойно, даже равнодушно.
Думал Борис, в основном, о себе. Реже, по мере необходимости, о классе. И еще — об одном человеке, которому подражал и верил.
Класс он делил на математиков и всех остальных, а жизнь свою — на жизнь до Антона Семеновича и с Антоном Семеновичем.
Рос Борис раздраженным и замкнутым. Никому не верил, не имел друзей, был скучным и неуживчивым. Как можно было дружить с ним, если удачи и горести товарищей его совершенно не трогали? Он не умел радоваться за других, потому что самым несчастным считал себя. Завидовал всем ребятам, у кого были отцы, даже Топоркову, который ходил часто битый, с синяками («Ну, и поддал мне батя!»); и тем, у кого совсем не было отцов. Потому что у него и был отец, и не было отца.
Бориса никогда не били, на него даже не кричали. Отец, красивый и щедрый, приезжал на зеленых «Жигулях», привозил дорогие подарки, гладил Бориса по голове и уезжал в другую семью, где, наверное, делал то же самое: и дарил, и гладил. Мальчишки обступали «Жигули», просили прокатить, но отец всегда торопился: он был большим начальником.
— Ну и жмот,— выговаривали мальчишки, когда «Жигули» скрывались за поворотом. Борису казалось, что это относится и к нему. Тогда он выносил из дома и раздавал мальчишкам отцовские подарки, но они все равно не дружили с ним.
Мама приходила с работы всегда чистая, улыбающаяся, но Борис морщился: отказывался есть свежее, горячее; просил, требовал и возможное, и невозможное. Мама не отказывала ему ни в чем.
— Егоров, как ты мыслишь?
Борис отлично переключался. У доски новенькая (Климова, кажется). Он не знал пока, к какой части человечества ее отнести, но сразу увидел, что помешало ей доказать теорему. И еще заметил мельком, что волнистые концы каштановых косичек, параллельно сбегающих по плечам, испачканы мелом. «Бедная, так трудилась, а решить не могла»,— с иронией подумал Борис и тут же забыл обо всем, кроме задачи. Взял мел и приступил к работе. Нравилось Борису Егорову решать эти задачи: с острыми, тупыми — любыми углами.
Может, он будет математиком. Как Антон Семенович. Но учитель любил не только математику, он любит школу, людей. А у Бориса это чувство любви стало «прорезаться» совсем недавно, даже по отношению к самому близкому человеку... И опять Борис «покидает» класс, попадая в тот незабываемый день.
...Мама стояла у окна, на голубую кофточку капали слезы, и в тех местах, куда они падали, появлялись синие горошины. Борис удивленно смотрел на эти горошины. Нет, он не расстроился, просто непривычно было видеть маму такой, и он слегка прижался к ней, разглядывая «синие слезы».
— Боренька, понимаешь, нет больше папы у нас. В воскресенье... разбился...
Мама еще что-то говорила, гладя Бориса по голове, но он плохо слышал: только понял, что отец разбился, что больше никогда не приедет, и «Жигули», значит, тоже погибли. Ему даже не было жалко отца, и Борис не смог удержать в себе злой крик:
— И хорошо, что погиб! Теперь я буду такой, как все!
Мама вздрогнула, отдернула руку, словно обожглась о русую голову сына, выпрямилась, в ее потемневших глазах застыл ужас, лицо стало белым, а губы — некрасивыми, лиловыми. Борису сделалось страшно. Ему захотелось снова прижаться к маме, но в этот момент он получил пощечину.
Нет, ему не было больно, скорее обидно и жалко себя: никто на свете его не любил. Борис выскочил на улицу с решением больше не жить. Хорошо бы утонуть, но не насовсем, или с крыши прыгнуть, но не разбиться. Он присел на холодный гранит набережной и задумался.
— О чем мыслишь, Егоров?
Перед ним стоял учитель.
До него у них была математичка. Свой предмет она считала самым главным и любила повторять: «Математика — царица всех наук, понимаете, ца-рица!» Ребята так и прозвали ее — Царица. Молодая, веселая, красивая, и все в классе, особенно девчонки, полюбили ее. Но вскоре Царица вышла замуж и рассталась со школой.
А этого, нового, еще не узнали толком. Строгий, требовательный. Всех по фамилиям называет. Побаиваются его ребята.
— Здесь холодно, Егоров, простудишься.
«Вот и хорошо, что простужусь — ему-то какое дело?» Но оставаться одному не хотелось, он встал и послушно поплелся за учителем в сквер.
Сидели на скамейке. Молчали. Но когда учитель положил на плечи Бориса свою руку, это прикосновение напомнило вдруг, как он, малолетний, скачет по квартире, сидя на широких плечах отца, и весело погоняет: «Но-о, лошадка!» Одно воспоминание потянуло за собой другие... Оказалось, что с отцом связано и много хорошего. Только теперь случившееся дошло до сознания Бориса. Он сжался в комок, чтобы не выдать своего состояния,— и все же не выдержал: зашмыгал носом, всхлипнул, как маленький... А немного погодя, все рассказал сам. Про отца. Про зеленые «Жигули». Про ребят во дворе. Про пощечину.
Выговорился — и вроде бы полегчало. Они погуляли еще. Потом учитель проводил его до самого подъезда. На прощанье по-взрослому пожал руку:
— До встречи, друг мой Егоров,— и, как бы между прочим, добавил: — Перед матерью-то извинись. Плохо ей сейчас.
У Бориса клокотнуло в груди: никто еще не называл его другом.
Он открыл дверь своим ключом, тихонько разделся и на цыпочках вошел в комнату. Мама лежала на диване, но не спала. Видимо, ей было, действительно, плохо. И впервые Борис пожалел не себя, а свою голубую маму, от которой так хорошо всегда пахнет лекарствами.
Говорить ничего не пришлось... Она погладила его по волосам. А он так и проспал эту ночь на диване, не раздевшись, ее чуточку повзрослевший сын.
Знакомый голос возвращает Бориса в класс:
— Дома решите следующие задачи...
Ох, сколько их перерешал Борис за два года, как подружился с учителем. Математика и в самом деле — «царица наук». Понял это Борис благодаря Антону Семеновичу. Если он, Борис Егоров, сделает в жизни что-нибудь значительное, например, откроет новый закон, то непременно назовет его законом Антона Семеновича.
ОДНОКЛАССНИКИ
Инка попала в класс Антона Семеновича, о котором много знала с детства от своих родителей: по письмам, фотографиям, рассказам. Все они воспитывались в одном детском доме, а папа и Антон даже поступали в одно военное училище. Но Антон не стал военным, задумал получить «самую мирную профессию» и уехал в другой город, где был учительский институт. На расспросы товарищей отвечал шутливо:
— Имя-отчество обязывают...
— Так что же, все Михаилы Юрьевичи должны стать поэтами? — сомневались друзья.
А он свое:
— Поэты тоже нужны, но они — роскошь. А учителя — необходимость.
Шутки шутками, но отговаривать не стали. Так разошлись их жизненные дороги.
Когда папа рассказывал про Антона Семеновича, он говорил и про себя, и про маму, и про сотни других своих сверстников, бывших тогда, во время и после войны, моложе Инки и ее друзей. Мама — ленинградка. Она пережила блокаду. Погибли все ее родные. Перед тем, как попасть в детский дом, она долго лежала в больнице, слабая была очень.
И у папы погибла вся семья. Много лет разыскивал Андрейку, младшего брата, по слухам, уцелевшего в партизанском отряде, но не нашел. Тридцать лет уже, как война кончилась, а папа все равно ищет, все равно надеется.
Мама сейчас работает программистом, и Инка знает, что больше всего на свете ей бы хотелось запрограммировать встречу с папиным братом. Если бы это было возможно...
— Ин, здравствуй! Ты чего так торопишься? Рано еще,— Инку догнала Катя Долганова, соседка по парте, худенькая, бледная, миловидная девочка с серьезными глазами. В классе называли ее ласково — Катюня, за мягкий, уступчивый характер. Девочки подружились в первые же дни Инкиного пребывания в новой школе. Катя частенько забегала к Инке, хотя к себе ни разу не пригласила.
— Я заходила за тобой, а ты уже умчалась. В такую-то рань.
— Прости, Катюня. Я всегда мчусь, если о чем-то думаю. Должно быть наоборот: думаешь — идешь медленнее, а я бегу почему-то. Пойдем сквером, поболтаем.
Утро было безветренным, дышалось легко, И шагалось тоже легко. Снег похрустывал под ногами, как морковка на зубах. Девочки шли молча, прислушиваясь к этому размеренному хрусту. Немного погодя, Катя спросила:
— Ин, ты о чем думала?
— Когда, сейчас? О сочинении.
Поделиться книгой: