Ну, ты, Генка, и попал... Том I

Ну, ты, Генка, и попал... Том I

Пролог. Временной портал

Я — Генка Орлов, мне шестнадцать лет. Живу я в Самаре с родителями и старшей сестрой. Той уже двадцать один год, но возраст, в котором, по моим понятиям, люди должны уже быть мудрыми, опытными, состоявшимися, Галина остаётся прежней капризной девчонкой, абсолютно не приспособленной к жизни. Собственно, меня бы это нисколько не касалось, если бы оно ни касалось меня напрямую. Но чтобы понять меня, надо начать рассказ с самого моего рождения.

Как говорится в иронических литературных произведениях, завёлся я совершенно случайно. Неожиданно для родителей. Уж как это так у взрослых получается на самом деле, я не знаю. Вернее, о самом процессе, как заводятся дети, я знаю, конечно, но вот как в этом случае родители умудряются оставаться в неведении — не понимаю.

В общем, избавиться от меня до родов у мамы не получилось, как она ни старалась. Об этом мне поведала сердобольная бабушка, ругая моих родителей и как бы беседуя сама с собой. Но сути это не меняет. Это стало моим первым крестом. Нежеланный ребёнок.

Маме было уже к моменту моего появления на свет тридцать шесть лет. Возраст не самый удачный для этого мероприятия, хотя кое-кто будет спорить. Статистика им в помощь, соотношение удачных родов с неудачными у старородящих пятьдесят на пятьдесят. И это при том, что в число старородящих включаются женщины от двадцати восьми лет, которые по сравнению с тридцатишестилетними — самые настоящие девочки.

Не знаю, по этой ли причине, но процесс шёл с переменным успехом, в самом конце вовсе сбившись на нулевую позицию для меня. Я склоняюсь больше как раз к тому, что поздняя беременность плюс нежелание родителей заполучить на старости лет «поскрёбыша» — тоже, кстати, одно из маминых любимых прозвищ относительно меня. Синюшный комочек, наконец-то появившийся на свет, никак не желал дышать и орать, как это ему полагалось. Врачам пришлось немало повозиться, прежде чем я соизволил открыть рот и слабо пискнуть. Рассказ об этом я также слышал неоднократно, правда, уже от мамы.

Когда меня принесли домой, разумеется, я никому не понравился. Хотя синюшность к тому времени более или менее пропала, но по телу расползлись какие-то болячки, некрасивые корочки — мать переносила меня на целый месяц. Отец, прослушав историю моего появления с помощью выдавливания полотенцами, сделал вывод, что этот ребёнок будет идиотом или уродом, короче — инвалидом. Это стало моим вторым крестом. Близкие меня не любили и брезговали мною.

Когда мне было полтора года, сестрица накормила меня вишней — надеюсь, из добрых побуждений. Но вот выплёвывать косточки я ещё не умел, поэтому у меня случилось отравление или как там такое состояние называется. Короче, загремел я в реанимацию. Оттуда привезли уже «мешок с говном» – так мама позднее комментировала эту ситуацию, посмеиваясь. Сидеть я мог только в подушках, напрочь разучившись ходить. Именно в таком состоянии моя любимая бабушка забрала меня к себе в деревню Тукшум Шигонского района, за что я ей всю дальнейшую жизнь был безмерно благодарен.

У бабушки я окреп, практически перестал отличаться в физическом развитии от своих сверстников. Насчёт ума хвалиться не буду, но думаю, что тут я бы кое-кому ещё и фору мог дать. Наверное, поэтому родители решили снова забрать меня в семью. Получилось почти как в той песенке: «Зачем я, бурёнка, тебя продаю? Корова такая нужна самому!» Мне тогда было уже почти шесть лет.

Родители искренне старались не показывать различий в отношении ко мне и к сестре. Но именно, что старались. На самом деле мне постоянно ставили в пример старшую сестру. А вот она сама меня ненавидела ярой ненавистью. А то! До моего возвращения в семью Галина была единственной любимой доченькой, а тут появился КТО-ТО, за которым частенько приходилось присматривать, пока родители были на работе: включать свет в туалете и наливать кипяток из чайника в чашку.

Галина не упускала случая, чтобы не продемонстрировать мне, кто в доме хозяин. Она обожала выключать в туалете свет, когда я находился там, и завывать страшным голосом за дверью, пугая меня; сыпать мне в чай соль вместо сахара; дырявить мои штаны, пачкать масляной краской рубашки. За испорченную одежду меня порой даже пороли, но доказать свою непричастность к этому я не умел. Почему-то родители всегда верили Гале, а не мне.

И вдруг однажды вечером сестра собралась погулять и позвала меня с собой. Боже, как я был этому рад! Наконец-то я смогу поиграть в компании взрослых детей! Своими друзьями я пока ещё обзавестись не мог — как-то так выходило, что влиться легко в коллектив у меня не получалось. Возможно, потому, что в посёлке, где прошло моё детство, людей было мало, к чужакам относились настороженно. И я как-то не научился легко знакомиться. Но ведь сейчас рядом со мной будет старшая сестра, уж она-то не даст меня в обиду.

Как же я ошибался!

Мама восприняла то, что гулять мы пойдём в этот раз вместе с сестрой, благосклонно. Только сказала на дорогу:

— Ты уж, Галочка, пригляди за Генкой. Он такой неуклюжий, лопух деревенский. Испортила его бабушка, избаловала… Научи его общаться с людьми.

Галя довольно кивнула, взяла меня за руку, что тоже было удивительно, и мы вышли во двор. Там уже собиралась компания любителей игры в «казаки-разбойники». Нас без разговоров приняли в одну команду — «разбойников» – и игра началась. Сначала мы носились всей толпой следом за самым активным и догадливым игроком. Затем Галка предложила нам разбиться на несколько групп: если даже одну обнаружат, то победы «казакам» это не принесёт. Им надо будет ещё найти и других членов команды. Её стратегию поддержали.

И вот мы втроём — Галка, я и ещё один мальчишка из чужого двора — побежали на заброшенную стройку. Забор вокруг стоял высокий, однако сестра нашла одну доску, которая была непрочно приколочена. Она, видимо, обнаружила её чуть раньше и отодвинула. Мы пролезли в эту щель. Лазить по кирпичам было трудно, но я терпел и изо всех сил старался не отставать от сестры. Мальчишка из другого двора скоро отстал, разнылся и ушёл домой. А меня Галина потащила куда-то выше.

Мы поднялись по лестнице и оказались на открытой площадке.

– Смотри, смотри! Там внизу дикобраз! — прошептала Галка.

У меня внутри даже что-то дрогнуло: дикобразов я пока ещё ни разу в жизни не видел. Я, волнуясь, сделал несколько неуверенных шагов к краю площадки, стал всматриваться в то, что находилось внизу. Никакого дикобраза я, само собой, не увидел. Тогда Галина обозвала меня трусом, крепко взяла за плечи и подвела почти к самому краю, стоя за моей спиной.

– Наклонись же! Дурак какой… Вон же он, вон! — Галя тыкала пальцем куда-то вниз, а я боялся подойти ещё ближе и наклониться.

И тогда Галина легонько подтолкнула меня в спину…

… Очнулся я в темноте — уже наступила ночь. Всё тело страшно болело, особенно ныла нога и голова. Я понял, что упал с площадки вниз. Постарался встать — ничего не получилось, зато такая сильная боль пронзила тело, что я застонал.

– Вон… Слышали? Там кто-то стонет! — голоса доносились откуда-то сверху.

Затем на меня упал свет фонарика. Тут я снова погрузился в темноту.

… Дальше была больница, несколько сложных операций. Нога в результате срослась, но хромота осталась. Что-то пошло не так. Врачи сказали, что если бы меня к ним привезли раньше хотя бы часа на три, возможно, нога восстановилась бы полностью. Но вышло так, как вышло.

Кстати, родители даже не спрашивали моей версии случившегося. Галина же рассказала им свою историю: играли, потом Генка заныл, что устал, и она отправила его домой, там идти-то до дома было пять метров. Бросить игру она не могла, потому что тогда бы подвела команду. Куда этот идиот почапал вместо дома, Галя не знала. А после игры она вернулась домой — было уже почти темно. Тогда-то и начались поиски.

На стройку никто из поисковиков идти не хотел — Галина всем внушила, что Генка трус и слабак, никогда и ни за что на стройку не пойдёт. И только уже почти отчаявшись меня найти, отец решил-таки осмотреть заброшку. Таким образом я был найден и практически спасён от смерти, потому что врачи ещё говорили, что я потерял много крови. Это стало третьим крестом в моей судьбе. Хромота.

В школе я учился довольно неплохо. Мой физический недостаток тут сыграл на пользу: из-за него я не отвлекался от занятий в школе, от чтения — бегать-то по улице на равных с ровесниками не мог. С сестрой отношения стали и вовсе натянутыми, мы практически не общались. Да и родители особенно мне своей любовью не докучали.

Только бабушка постоянно навещала меня, забирала на каникулы к себе, пыталась возместить то, что не додавала мне семья. Она даже, видя мои успехи в школе, накопила деньжат и купила мне в подарок на четырнадцатилетие настоящий компьютер. Конечно, Галка пыталась отжать у меня «игрушку» по старшинству, но тут и бабушка, и я, проявили максимум настойчивости.

Бабуля даже пригрозила родителям, что если они допустят, что сестра отберёт у меня комп, то она приложит все силы, чтобы лишить их в отношении меня родительских прав, и заберёт насовсем к себе. Уж не знаю, просто пугала или на самом деле собиралась такое сделать, но угроза подействовала. Комп у меня не забирали, а Галине я строго настрого запретил его трогать, установив сложный пароль входа. Мне даже выделили свой стол из-за этого, пусть маленький, старый кухонный, но свой!

В общем, в свои шестнадцать я много времени проводил в Интернете, до фига забивая голову всякой исторической информацией. Даже одно время стал изучать старославянский и древнерусский язык, чтобы без особого труда разбирать опубликованные в Сети древние документы в подлиннике.

Сначала я занимался этим через силу, заставляя себя, а потом втянулся в это дело. Родаки и их знакомые постоянно удивлялись тому, что я редко посещаю молодёжные тусовки, практически всё свободное время провожу перед компом. А чему удивляться-то? Достаточно вспомнить про мою хромоту и посмотреть на мою физиономию — ответ на этот вопрос напрашивается сам собой.

Если все мои родственники обладают приятной внешностью, то я вобрал от каждого исключительно недостатки, причём выраженные в большей степени. Выходило примерно так: у отца были крупные уши, которые он прятал под волосами, у матери — кривоватые зубы, у тётки — блёклые пепельные волосы, которые она красила в самые неправдоподобные цвета, у дядьки — крупный нос «картошкой», у бабушки — тонкие, вытянутые в ниточку губы. Эти внешние недостатки, присутствуя в моих родаках по одному, их особо не портили. Но, сконцентрировавшись все вместе дружненько во мне одном, превращали меня в настоящее страшилище.

Если добавить ко всему этому угри, обильно рассыпанные по моему лицу, и кривые ноги, одна из которых короче другой, то сразу становилось понятно — девочки никогда не обратят внимания на меня, а парни найдут момент, чтобы больно уколоть и высмеять. И это всё было моим четвёртым крестом.

…Почему в тот памятный день в последних числах мая я решил всё-таки отойти от своих принципов и сходить вместе с группой одноклассников на Волгу с ночёвкой? Во-первых, дело было в том, что пловцом я был замечательным — сказалась детская практика — дом тукшумской бабушки стоял недалеко от речушки, в которой я начал плескаться, ещё будучи младенцем. Во-вторых — Маринка. Она мне нравилась просто жутко. Хотя надеяться на взаимность с моими-то данными было бы смешно… Но мне было приятно просто находиться рядом с ней.

Мы собирались вечером. Планировалось поставить палатки на берегу реки, порыбачить, наварить ухи и там же заночевать. В темноте я не так сильно комплексовал, да и мои умения пловца могли положительно выделить меня среди других пацанов.

Побросав в рюкзак запасную одежду, несколько банок консервов на случай, если рыбалка будет неудачной, картошки и хлеба, я выдвинулся к своим одноклассникам на оговоренное место. Родители были уже в курсе и даже обрадовались тому, что я, наконец-то, оторву свою пятую точку от компьютерного кресла и «пробздюсь».

Компания собиралась небольшая. Кроме меня на рыбалку отправлялись ещё четверо. Сашка Корягин с Наташкой Мосиной с самого пятого класса начали симпатизировать друг другу, поэтому эта поездка была для них делом обычным. А вот с Глебом Чухониным и Маринкой Плахиной всё было, как принято сейчас говорить, сложно. Иначе сказать, их отношения находились на самом начальном этапе, поскольку Маринка только недавно переехала в наш город и была в классе новенькой.

Но Глеб, считая себя супер-красавцем, решил во что бы то ни стало охмурить симпатичную и умненькую девочку, не теряя времени. Кстати, это именно из-за неё я и согласился пойти на эту рыбалку. Но, как видите, для меня девочка заведомо не предусматривалась. Я был нужен лишь в качестве опытного спасателя на всякий случай и добытчика рыбы, поскольку парни строили планы потратить своё время не на рыбалку, а на общение с девчатами.

На берегу мы сразу же установили три палатки (одна была моя), развели костёр. Мы были не на самой Волге, а в заливе, окружённом обрывистыми берегами и скалой, возвышающейся чуть поодаль, поэтому вода тут уже прогрелась знатно. Естественно, что все решили сначала искупаться.

Маринка оказалась довольно крутой пловчихой и сразу же поплыла на глубину: то ли хотела похвастаться перед всеми, то ли просто так получилось. Сначала Чухонин следовал за ней. Но потом вдруг развернулся и поплыл назад. Я понял, что он струсил. Оставлять Плахину одну на глубине было нельзя, и я ринулся за ней.

Догнал я её быстро и, убедившись, что с ней всё в порядке, она вовсе не устала и не нервничает, хотел было уже повернуть к берегу, но она вдруг предложила:

— Поплыли к скале?

Наверное, ей всё-таки захотелось немного передохнуть — скала располагалась значительно ближе, чем берег.

— А давай, — согласился я.

Добравшись до выступающего из воды камня, мы выкарабкались на уступ и уселись передохнуть. Наши копошились около костра, безуспешно пытаясь его разжечь. Вот ведь криворукие-то, одно слово – маменькины сынки.

Чухонин, рассмотрев нас на скале, помахал нам рукой: мол, плывите назад. Мы помахали ему в ответ.

– А почему ты хромаешь? – спросила меня Маринка.

– Бандитская пуля, – привычно ответил я.

Не скажу, что этот вопрос меня как-то коробил, но ведь большинство людей интересуются вовсе не с целью помочь там или просто посочувствовать, а лишь из праздного любопытства. Поэтому мой небольшой жизненный опыт научил меня некоторой скрытности. Маринка же оказалась совсем другой. Она меня поняла:

– Не хочешь рассказывать, потому что тебе до сих пор больно об этом вспоминать… Я понимаю. Знаешь, у меня в семье… тоже не всё гладко. Отчим, будь он проклят, постоянно распускает руки. Однажды дошло до такого… – Маринка судорожно сглотнула и на минуту замолчала. – Короче, повезло мне – мать с работы пришла раньше времени. Там суд был потом, его посадили. А нам пришлось переехать, потому что после этого случая в меня пальцем только ленивый не тыкал. Хотя… Мать, приняв вроде бы мою сторону, постоянно так меня и попрекает, что я, мол, сама и спровоцировала всё, что вот теперь из-за меня она одинока, лишилась такого замечательного мужа. Иногда я её просто ненавижу…

Вот как, значит… А на вид – такая уверенная в себе красавица, у которой всё в жизни чики-пики. Как говорила моя бабушка: «В каждой избушке – свои погремушки». После таких откровений я сразу почувствовал в Маринке родственную душу. И рассказал ей свою историю уже без утайки. И про сестру, и про мать с отцом, и про бабушку. Маринка оживилась:

– Ой, а я тоже часто у бабушки в деревне гощу! Там так здорово! Как же похожи наши судьбы – просто удивительно!

Мы ещё немного поболтали, вспоминая детство, но тут с берега одноклассники стали во всю глотку орать, чтобы мы возвращались. Соскучились типа, блин… Но ведь возвращаться всё равно так и так надо, факт. Поэтому мы без особого энтузиазма, но спустились в воду, собираясь плыть «на большую землю».

И тут вдруг неожиданно поднялся ветер. Просто вихрь настоящий! Огромная волна накрыла Маринку — она с головой ушла под воду. Я без раздумий нырнул за ней, стараясь в тёмной воде разглядеть девушку. Понятно, что я ничего там не увидел, но…

… меня вдруг закрутило и куда-то потянуло…

— Водоворот… Это конец… — были мои последние мысли в этой жизни.

Я скорее почувствовал, чем различил в темноте, как меня затянуло в пещеру под скалой, ударило несколько раз о каменные стены и выбросило на гальку. Воды вокруг не было, я смог глубоко вздохнуть и... потерял сознание.

«Так вот ты какой, Григорий Владимирович…»

Очнулся я в незнакомом помещении. Видимо, меня нашли люди на берегу и перенесли в ближайший дом, потому что на больничную палату комната никак не походила. Причём даже, кажется, дом этот был какого-то местного сумасшедшего, помешанного на реконструкции прошлого. Всё вокруг было до смешного вычурным, каким-то нарочито приближенным к старине. На мой взгляд, даже чересчур.

Я лежал на пуховой перине, простыни и наволочки украшали кружева. На окнах висели плотные шторы то ли из бархата, то ли из другого ворсистого материала — мне было о том трудно судить, в тканях я особо не разбирался. Стены тоже были обтянуты тканью. Ну да, я слышал, что сейчас некоторые делают, но бумажные обои в разы обходятся дешевле и не собирают пылищу.

Моя попытка сбросить душное одеяло не увенчалась успехом. Я зажмурился и замычал от боли — левое плечо было перемотано тонкой тканью, чем-то напоминающей марлю. После резкого движения на ней стало расползаться красное пятно. Наверное, я сильно ударился о скалу, поранившись.

Взгляд переместился на рубаху, в которую я был одет. Ткань, из которой она была сшита, было настолько тонка, что, казалось, чуточку потяни её — и вот тебе дыра. Около горловины её тоже украшали кружева. Странно, кто из нормальных людей станет наряжать в такую одежду найденного на берегу неудавшегося утопленника?

Однако я всё-таки попытался подняться с постели. Голова сильно закружилась — я снова упал на подушки. Дверь тут же распахнулась, и в комнату тихохонько вошла девушка. Она на цыпочках прошла к окну, поправила толстые портьеры, придвинув их друг к другу ещё плотнее, видимо, чтобы уж совсем изгнать из помещения тоненький солнечный лучик, нахально пытающийся проникнуть внутрь.

Была она босая, наряжена в свободный длинный красный сарафан явно прошлых лет, из-под которого сверху виднелась белая рубаха с расшитыми цветами широкими рукавами. Волосы девушки спереди были забраны под красную же вышитую широкую ленту, повязанную на голове через лоб. Сзади они спускались по спине двумя толстыми косами почти до поясницы. Хорошая реконструкция, кстати! Сколько же денег владелец всего этого вбухал-то в неё?

Девица, заметив, что я проснулся, стала что-то говорить. Поначалу я даже не понял ничего, но потом стал вникать – память подсунула мне знания древнерусского языка. Похоже, девушка изъяснялась на нём. Постепенно я стал понимать её речь. Сейчас, пересказывая то моё приключение, я не стану буквально передавать все слова и словоформы, читатель просто не сумеет ничего понять. Но, думаю, он довольствуется более-менее приближенным к нашему языку переводом.

— Григорий Владимирыч, очнулись, батюшка! — затараторила девица. — Радость-то какая! Мы уж и не чаяли, что вы оклемаетесь. Постойте-ка, барыч, не шевелитесь, дохтур вам вставать-то запретил. Сказал, что хоть рана в плечо и не сильно опасная, но уж больно много вы, батюшка, крови потеряли. Вот зачем так-то? Ах, как мы все за вас испужались, как испужались! Маменьке с папенькой в Петербурх депешу послали. А то как же? Оне ж родители, а родителёв уважать надо. Наверно, после получения известий Владимыр Григорыч с супругой сами сюды пожалуют. Любят ведь они вас, батюшка-то с матушкой.

Девка, видимо, изображала прислугу, скажу даже — талантливо играла. Импровизировала, наверное, потому что никто ж заведомо не мог знать, что меня выбросит на берег близ их игровой локации. Она бормотала ещё какую-то лабуду, нежно, но довольно сильно укладывая меня назад в постель, укрывая снова душным пуховым одеялом. Потом, смочив в тазике льняное полотенце, приложила его к моему лбу.

— Я вам чичас чаю принесу из листьев малины и смородины. Дохтур велел поболе пить горяченького. И вареньица наложу. Вам какого, барыч? Из яблок, груши, крыжовника или малины?

— Молодец, хорошо играешь. Только мне надо родителям позвонить. У тебя сотовый есть?

— Шооо??? Сотовый? Мёд, шо ли? Та ещё рано сотовый мёд-то собирать, пока тока прошлогодний имеется. Но ежели барыч настаивает…

— Переигрываешь. Я позвонить хочу родителям — это понятно?

Девка так выпучила глаза, что они чуть было из-под век не выскочили наружу. Она даже рот приоткрыла от удивления.

— Дык ведь… Вон шнурок висит, звоните себе на здоровье. Тока окромя меня к вам на звонок нихто не явицо. А родители ваши в Петербурхе, не успели ышшо приехать. Вы лежите лучше, а тута пока кружава поплету.

Девушка уселась за маленький столик, к которому была приделана подушечка с коклюшками для плетения кружев, и начала так ловко перебирать их, что я засмотрелся. Нет, похоже, не играет девица. Такого навыка так просто не добиться одними репетициями, это надо с рождения его развивать.

Ясно. Видимо, это какой-то скит староверческий, где для его обитателей время искусственно остановлено. Они живут так, как будто бы сейчас на дворе восемнадцатый или начало девятнадцатого века. Бывает.

— Вы отдыхайте, барыч, вам дохтур отдыхать больше приказывал.

Я выпал в прострацию. Барыч? Какой я барыч? И почему мои родители укатили без меня в Петербург? Чего они там потеряли-то? Если они куда и собирались прокатиться, так это в Краснодар, ко второй бабке, по материнской линии.

Однако переспрашивать эту странную девицу сил совсем не было. Голова продолжала кружиться. Слабость заливала всё моё существо, и я стал засыпать против своей воли. Сквозь сон я видел какого-то мужчину в сюртуке и с пенсне, сквозь стекла которого он внимательно рассматривал моё плечу. Этот человек щупал мой пульс, жевал губами, слушал сердце деревянным инструментом, похожим на детскую игрушечную дудку и что-то писал гусиным пером, окуная его кончик в роскошную фарфоровую чернильницу в виде сидящего мальчика, обхватившего ногами серебряное ведёрко.

Через силу я разлепит спёкшиеся от жара губы и спросил «дохтура»:

— Что со мной? Почему я здесь?

Мужчина укоризненно покачал головой:

— Бывает… Это от нервов у вас память отшибло. Бывает… Вы же, Григорий Владимирович, вчерась прибыли в это поместье, то бишь в Новый Посёлок. Батюшка ваш, Владимир Григорьевич, его у помещика Плещеева в карты выиграл. Самому было недосуг сюды ехать, вот вас и послал завместо себя. А тут как раз Плещеев людишек переселять вздумал. Так-то оне по бумагам уже ваши получались, а он, выходит, как бы воровал их у вас. Ну, а вы, нет бы в участок соопчить или попросту морду виноватому набить, по своей петербурхской привычке ему перчатку в рыло и на дуелю вызывать придумали. А как стреляться-то стали, Плещеев по своей подлой привычке не стамши дожидаться, пока секундант отмашку даст, стрельнул раньше времени и ранил ваше сиятельство в плечо. Пока суть да дело — скрымшись вражина. Ну, это дело времени, найдут его и накажут, не извольте беспокоиться. Хорошо ещё, что я тут недалече был, успел подъехать вовремя, а то б вы тут вовсе кровью истекли. Но теперь самое страшное позади, гляжу, вы на поправку идёте. Вот, коньячку выпить не желаете ли? Он для вас нынче пользителен, от него кровь шустрее по жилам бегает, а то вон вы какой бледный, — и доктор протянул мне плоскую металлическую фляжечку, достав её из нагрудного кармана и открутив кружку.

Я машинально сделал глоток и чуть не захлебнулся. Спиртное я пробовал, но только в основном это было пиво и вино. Крепкий алкоголь мне родители не предлагали, а со сверстниками я мало общался. В голове всё помутилось, и спать захотелось ещё сильнее прежнего. Я снова откинулся на подушки и забылся…

Мне приснился удивительный сон. Я был как будто бы и не я: высок, строен, приятен лицом. И будто бы рядом со мной милая девушка, этакая голубоглазая красавица. И я как бы знаю, что она — моя жена. Нини, Аннушка. Только очень уж она изящна, как хрупкий цветок из хрусталя. Я боюсь её коснуться, чтобы не навредить.

Но тут Нини начинает мечтать о наследнике и вдруг разражается плачем. Мне страстно жаль её, но я ничем не могу помочь, потому что понимаю, что родить из-за слабого здоровья моя жена не сможет. И да, я откуда-то знаю, что Аннушка — моя супруга…

— Да не убивайся ты так, Нини, нет наследника — и ладно, — шепчу я ей, гладя по распущенным волосам, а сам понимаю, что болтаю глупости, что такими словами Аннушку не успокоить. — А знаешь, поезжай-ка ты в Европу, к морю, там климат такой, что тебе наверняка станет лучше, родная моя…

— В Европу? — Нини перестаёт рыдать и задумывается. — Правда твоя, Гришенька. Поехали в Европу!

— Нет, Анюта, нам вместе ехать никак. Ты пока езжай сама, а чуток попозже и я к тебе присоединюсь. У меня здесь важные дела есть, милая, — я нежно целую жену в носик, она уже не плачет, и это меня радует.

***

Проснулся я, когда уже наступил вечер. Покашлял. Прибежала та же утренняя девка в красном сарафане, засуетилась. Кликнула какого-то «Матвея с канделябром», сообщив ему, что «батюшка молодой граф проснумшись». Тут же я услышал громыхание сапог по лестнице, потом в комнату бочком протиснулся крупный мужик с рябым лицом.

— Доброго здоровьичка, ваш сиятельство Грыгорь Ладымыч, — имя, которым меня здесь называли, никак не давалось ему. — Вот, свет вам принёс. Мож, затопить ышшо? Не холонно?

— Нет, спасибо, — ответил я мужику. — Ты, милый, ступай, а канделябр вот сюда поставь.

Даже самому смешно стало: я как будто бы передразнивал героев исторических фильмов. Просто ничего другого мне в этот момент на ум не пришло. До меня вдруг стало доходить, что я просто… просто оказался в другом времени: в комнате не было на потолке привычной люстры, по стенам отсутствовали выключатели, зато висели похожие на бра светильники с подсвечниками. В углу комнаты притулился резной рукомойник с деревянной шайкой под раковиной. В противоположном углу стояла печь, отделанная плиткой явно ручной работы.

Исходя из обращений ко мне, я сделал вывод, что здесь я — граф Григорий Владимирович. Фамилия моя пока что оставалась неизвестной. Но в общем я понял одно: временной портал, находящийся в пещере скалы, перекинул меня в другое время и в иное время. Вспомнив слова доктора, я догадался, что нахожусь в выигранном моим папашей у помещика Плещеева имении, которое тот называл Тукшумом.

Перед тем, как отправиться на рыбалку, я как раз читал об этом событии. И оно происходило, если мне не изменяет память… как раз в 1800 году! Ни фига куда меня, однако, занесло! Значит, я как раз очутился в Новом Тукшуме, где живёт в будущем моя бабушка и где будет проходить моё раннее детство. Сейчас же место это называется Новый Посёлок — это я помню. А фамилия моя, значит… Орлов! Как и настоящая.

Интересно, а что произошло с Маринкой? Спаслась ли она или… погибла? Или, как и я, оказалась где-то здесь, рядом, в прошлом? А вдруг портал в скале отправил её и вовсе в другое время и в другое место? Вопросов было много — ответов не имелось.

Зашёл доктор, осмотрел меня, довольно покрякивая: