Секретов не будет

Секретов не будет

ПЕШКОМ ПО ВОЙНЕ

Моя жизнь началась с войны. Правда, до войны были школа, Дворец пионеров, футбол, ласковые руки моей мамы. Но все это ушло без возврата вместе с листком отрывного календаря, помеченным двадцать вторым июня сорок первого года.

Я ушел в армию с первых дней войны семнадцати с половиной лет от роду. Был минометчиком, командиром отделения автоматчиков, летал воздушным стрелком на штурмовике «Ил-2». Горел в воздухе, был ранен в пехоте, но был слишком молод для того, чтобы написать о пережитом по горячим следам. Теперь же спустя много лет мои мысли все чаще обращаются к войне, к моим боевым друзьям, живым и мертвым.

МАРИЯ ФЕДОРОВНА

Мне всегда тяжело было встречаться с Марией Федоровной. И прежде всего потому, что ей самой, я знаю, нелегко было меня видеть. Конечно, она приглашала заходить, говорила, что будет рада гостю. Но всякий раз в ее глазах я угадывал немой укор. И чувствовал перед Марией Федоровной страшную неловкость оттого, что я двигаюсь, работаю, вообще существую.

Мария Федоровна жила в соседнем доме. Каждое утро она выходила из своего подъезда с сеткой-авоськой в руках. В авоське — пустая молочная бутылка и сложенный вчетверо хлорвиниловый пакет для хлеба. Если я замечал ее издалека, то подходил к витрине обувного магазина, будто меня очень интересовали импортные полуботинки последней моды.

У Марии Федоровны было слабое зрение, и она проходила мимо, не узнавая меня. Маленькая, сухая, в стареньком черном пальто еще довоенного кроя, она шла медленно, осторожно, слегка припадая на левую ногу, которую сломала в начале зимы.

Об этом несчастье я узнал от дворничихи тети Тамары. В тот день я возвращался домой с работы, собираясь тут же ехать в Лужники на хоккей. И вдруг услышал за спиной знакомый простуженный голос:

— Иван Ильич, а я-то вас ищу!

Тетя Тамара, крупная, широкоплечая женщина в синем халате, одетом поверх овчинного тулупа, что делало ее еще массивнее, оставила работу и взяла метлу наперевес.

— А Марию Федоровну в больницу «Скорая» забрала, — сказала она и шумно вздохнула. — Вот здесь, на переходе, поскользнулась и упала.

Никакой дополнительной информацией тетя Тамара не располагала. Она густо, по-мужски откашлялась в брезентовую рукавицу и принялась вновь махать метлой.

Я тут же позвонил в редакцию Владику Фроловскому, и мы условились встретиться через полчаса на выходе из метро «Сокольники».

Ранний зимний вечер окутал город. Зажглись уличные фонари, в их бледном свете тихо кружились снежинки. Деревья лесопарка были величавы и спокойны.

Мой старый друг появился с небольшим опозданием. Высокий, нескладный, как всегда, необычайно деловой, он был одет в серую голландскую куртку и в зеленые вельветовые штаны. От его каштановой шевелюры валил пар. Зимней шапки он принципиально не признавал.

— Пришлось сдавать еще триста строк в номер, вот и задержался, — сообщил Владик, отдуваясь.

Потом мы долго уламывали дежурного врача, чтобы он пустил нас к больной.

— Уже поздно, посещения закончились, — все твердил врач.

Владик показал свой журналистский билет, и врач смилостивился. Он спросил совсем уже иным, дружелюбным тоном:

— А вы, собственно, кто ей будете?

— Кроме нас, у нее никого нет, — ответил я уклончиво.

Мы едва втиснулись в малюсенькие, застиранные халаты, которые сразу же сделали нас уродами, и пошли длинным, мрачным коридором. Тут лежали больные, не уместившиеся в палатах. Спустя много лет после фронтовых эвакогоспиталей мы увидели так много людей с переломанными руками и ногами. Было странно и необычно глядеть в мирные дни на все эти костыли, трости, на гипсовые повязки, слышать стоны больных.

Марию Федоровну мы обнаружили здесь же, в коридоре. Она лежала под юбилейной стенгазетой хирургического отделения, которая открывалась большим портретом Федора Михайловича Достоевского.

— Родные мои, вспомнили обо мне, отыскали, — сказала Мария Федоровна, силясь приподняться на локтях. — Тоскливо одной-то, без участия… Да тут еще всю ночь кошмары мерещились: Раскольников убивал старуху ростовщицу. Не удивительно, портрет-то все время перед глазами…

У Марии Федоровны были сломаны обе берцовые кости, и ее левая нога лежала под грузом на системе, которую в госпиталях называли «зениткой». Говорить больной было тяжело, слушать нас тоже. За эти дни Мария Федоровна сильно сдала. Большие печальные глаза спрятались еще дальше под лоб, волосы совсем побелели, на бледном, восковом лице легли глубокие морщины. В сущности, Мария Федоровна всегда казалась мне очень старой. А сейчас я как-то подумал, что тридцать лет назад ей было только тридцать девять. Она была тогда еще молода и, наверное, красива, если смотреть на нее моими теперешними глазами сорокавосьмилетнего человека. Но мне тогда было только восемнадцать. А в таком возрасте даже двадцатипятилетние кажутся нам старыми и скучными людьми.

Все годы, сколько я знаю, Мария Федоровна жила одна с сыном Виктором, нашим школьным приятелем. О своем отце Виктор никогда не говорил, может быть, он его просто не помнил.

Давным-давно, когда мы были еще совсем мальчишками, Витька сообщил мне под страшным секретом:

— А на моей маме хотел жениться дядя Вася Городецкий, член коллегии адвокатов.

Слова «член коллегии адвокатов» Витька произнес с особой значимостью. Я, как, впрочем, и Витька, толком не знал, что это за фигура — «член коллегии», и промолчал.

— Не вышло! — радостно воскликнул мой дружок.

— Что не вышло?

— Да у дяди Васи не вышло. Мама сказала, что хочет жить только со мной.

И действительно, кроме Вити, для Марии Федоровны никого более не существовало. Скромный счетовод какой-то конторы, она изо всех сил старалась, чтобы сын всегда был сыт, одет и вообще чувствовал себя ничуть не хуже, чем дети, у которых были отцы.

Когда Виктор уходил куда-либо из дому, то Мария Федоровна махала ему рукой с балкона и кричала вслед:

— Счастливо тебе, сыночек!

Витя смущенно останавливался, лицо его заливала краска:

— Ну ладно, мама! Ведь неудобно, люди оглядываются!

Но Марии Федоровне не было никакого дела до прохожих.

— В добрый час, Витенька, пусть удача будет всегда с тобой!

С такой тревогой, наверное, провожали людей в опасное арктическое плавание, если уж не на фронт в Испанию. А Витька шел всего-навсего в кино или в библиотеку.

Уж как оберегала Мария Федоровна своего единственного от болезней и неприятностей, от нужды и от дурных компаний! Но как она могла уберечь сына от пикирующих бомбардировщиков, от мин и пулеметных очередей?

— Вы верите, что Виктор вернется? — вдруг спросила Мария Федоровна, глядя на нас в упор. — Ведь не может же быть, чтоб он погиб.

— Не может, — ответил я и поспешно перевел взгляд на портрет Достоевского.

Мария Федоровна никогда не напоминала мне скорбящей плакатной матери, грозно сжимающей кулаки и требующей отмщения за пролитую сыновью кровь. Это была обезумевшая от горя и ушедшая в себя женщина, никак не могущая понять, почему судьба так больно, несправедливо ударила ее, не сделавшую за свою долгую жизнь ничего плохого.

— Вы верите, что Витя придет? — повторила она вопрос.

— Конечно, — подтвердил Владик и отвернулся.

Появилась медсестра и заявила, что нам уже давно пора уходить. Мы простились с Марией Федоровной и осторожно, чтобы не тревожить больных, направились к выходу. Великий русский писатель задумчиво глядел нам вслед.

Каждую среду мы носили Марии Федоровне передачу, посылали записки. К ней нас больше не пускали: началась эпидемия гриппа, был объявлен карантин.

Марию Федоровну выписывали через полтора месяца. Накануне нам сказали, что ее можно будет взять в десять часов утра. Мы подогнали такси к подъезду и до одиннадцати звонили по внутреннему телефону в хирургическое отделение, никто не брал трубку. Наконец я самым нахальным образом прорвался в больницу. Пока дежурная пыталась сообразить, я уже подбегал к черной лестнице.

— Гражданин, сюда нельзя! — спохватилась нянечка, отбрасывая свое вязание.

— Мне на консультацию к профессору, — соврал я, перепрыгивая через три ступени.

На этот раз коридор был пуст, больных разнесли по палатам, и только забытый всеми Федор Михайлович Достоевский сиротливо взирал на мир с юбилейной стенгазеты.

Мария Федоровна сидела на кровати и нервничала. Кастелянша, которая давным-давно должна была выдать вещи, куда-то запропастилась. То ли она поехала получать новые полотенца, то ли пошла на склад за хозяйственным мылом — никто не знал.

— Рады, что сегодня будете дома? — спросил я, неловко обнимая Марию Федоровну.

— Как сказать… — ответила она, кутаясь в свой серый больничный халат с малиновыми отворотами. — Дома-то я одна, а здесь нас вон сколько. И у каждой свое. Вот у окна лежит молодая женщина. Видите? Муж напился, ударил ее табуреткой по спине, повредил позвоночник. И — что вы думаете? — она ему все простила. Любит. Каждый день ждет, что он ее навестит. А бабушка рядом с нею пострадала совсем глупо. Шла себе по улице, а какой-то пятилетний шалун, оставленный без присмотра, разыгрался и выбросил в окно утюг. Представляете? Утюг ухнул с третьего этажа и раздробил ей ключицу. Да, послушайте: ее сын тоже пропал без вести. Но у бабушки есть знакомый, гадает по святой книге. И книга сказала, что ее сын вовсе не погиб, а живет в Бразилии, скоро напишет письмо! Может быть, и мой Витюша тоже где-нибудь скитается на чужбине. Я взяла адрес и, как только станет получше, обязательно пойду к тому человеку…

Кастелянша наконец появилась, но долго не могла найти вещи. Словом, когда я вывел Марию Федоровну на улицу, был уже полдень. Яркое солнце перебирало искорки снежинок, застрявших на тонких ветках молодых сосен. Начиналась оттепель. В лужицах талого снега отражалась синева неба. Перед больничными окнами суетились голуби.

От свежего, пьянящего воздуха у Марии Федоровны закружилась голова. Костыли чуть не выпали из ее ослабевших рук, но я вовремя поддержал больную за плечи. Дело осложнялось тем, что я не увидел ни Владика, ни такси. Я хотел было тащить Марию Федоровну обратно в подъезд, но тут подъехал Владик уже на второй машине, которую бегал искать к метро. А первый таксист заявил, что ему вовсе не интересно получать за простой, и, поскандалив с Владиком, уехал.

В машине сильно пахло бензином, Марии Федоровне стало дурно, но мы кое-как доехали. Пришлось нести ее на руках до четвертого этажа, потому что лифт, как назло, не работал.

С утра дворничиха тетя Тамара вымыла пол, стряхнула коврик, стерла пыль, и комната Марии Федоровны, как и прежде, выглядела чистой и приветливой.

— Боже, а я-то думала, что у меня запустение! — воскликнула Мария Федоровна, переступив порог.

Мы усадили ее на диван, подложили подушку под больную ногу, накрыли пледом. Владик пододвинул поближе к дивану телефонную тумбочку.

— Если что-нибудь будет нужно, непременно звоните мне или Ивану. Сейчас придет тетя Тамара и вас покормит. Обед у нее готов.

— Спасибо, дорогие мальчики, за все. И за тот заказ, что мне принесли в праздники из «Гастронома», я вас не успела тогда поблагодарить, — сказала Мария Федоровна. — Только не оставляйте меня сейчас одну, побудьте хоть полчасика. Знаю, вы намаялись со мной весь день, устали. Но не уходите так сразу!

Маленькая комната Марии Федоровны с одним закругляющимся кверху окном была знакома нам со школьной поры, да и обстановка была все та же. У окна ученический стол, на котором Виктор готовил уроки, рядом этажерка, низенький платяной шкаф, четыре гнутых венских стула. У входной двери на вешалке висела кепка Виктора с непомерно большим, некогда модным козырьком. Мария Федоровна ничего не трогала в комнате, даже самодельную таблицу неоконченного футбольного первенства сорок первого года, словно боялась, что сын, вернувшись после тридцатилетнего отсутствия, вдруг не узнает родного гнезда.

— Возьмите с полки альбом, вон тот, — показала Мария Федоровна. — Там вы увидите свое детство.

Альбом был большой и тяжелый, еще дореволюционной работы: кожаный переплет, медная застежка, толстые картонные страницы. Сначала пошли прекрасно исполненные и хорошо сохранившиеся фотографии Витькиных предков: бородачи в высоких накрахмаленных воротниках, женщины в высоких шляпах с перьями и в строгих платьях; семейные снимки, где в три ряда чинно восседают деды, сыновья и внуки. Но вот, перелистнув несколько страниц, я увидел знакомые лица. Мы втроем — я, Владик и Виктор — летим на диковинном самолете, похожем на пирожок, с крыльями, но без хвостового оперения. Под нами море, посреди которого виден остров с извергающимся вулканом… Я вспомнил: мы фотографировались на Зацепском рынке у чудо-мастера, просунув головы в отверстия, сделанные в сказочно-ошеломляющей декорации.

— А я и не думал, что мы снимались! — воскликнул Владик. — Красотища-то какая! У меня такой нет. Надо будет как-нибудь взять да попробовать переснять.

Мария Федоровна так умоляюще посмотрела на Владика, что стало ясно: ни одна Витина вещь дальше порога быть вынесена из комнаты не может.

Я открыл другую альбомную страницу и увидел портрет девушки с тонкими губами, пушистыми ресницами и с косичками, откинутыми на грудь.

— Матильда все пишет? — спросил я, закрывая альбом.

— Пишет, — вздохнула Мария Федоровна. — Она столько лет ждала Витю… Живет теперь в Ашхабаде, стала доктором наук, недавно выдала замуж вторую дочку.

Как-то так получилось, что тихоня и скромняга Виктор первым из нас начал встречаться с девушкой. Познакомился он с ней в математическом кружке районного Дворца пионеров. Так сказать, первопричина их дружбы была далеко не лирической. Даже в армии Виктор получал от Матильды математические задачки и в ответном письме должен был сообщить их решение. После ужина Виктор уходил в Ленинскую комнату и сидел там до отбоя. Утром ребята спрашивали:

— Ну, как? Решил?

— Все в порядке. — Лицо Виктора расплывалось в улыбке. — Только вот попотеть как следует пришлось.

Владик смеялся:

— Ну и хлопот вы с Матильдой доставляете военной цензуре! Ведь им там, будь вы неладны, тоже ваши задачки решать приходится.

Появилась тетя Тамара, наполнив маленькую комнату шумом, холодом, запахом овечьей шерсти. Она заключила Марию Федоровну в могучие объятия, а затем, придирчиво осмотрев ее, сказала:

— Молодец, прекрасно выглядишь. Не зря капитальный ремонт получила. — И пошла на кухню разогревать борщ, а мы попрощались.

Солнце уже подкатилось к самому горизонту, заметно похолодало, оттаявшие было лужи снова затянуло льдом.

— Где-то надо и пообедать, — предложил Владик, — да и рюмку не мешало выпить, как средство отдохновения от всех забот.

У входа в шашлычную «Восток» толпились, как всегда, любители бастурмы и люля-кебаба. Но за закрытой стеклянной дверью, на которой висела табличка «Мест нет», бдительно нес свою вахту швейцар дядя Яша, высокий, крепкий старик с крупным, мясистым носом и пышными бриановскими усами. Вид у него был очень важный и значительный. Наверное, такая ответственная осанка была у апостола Петра, когда он полномочно решал, кого пускать в рай, а кому давать поворот от райских ворот.

Ворота здешнего рая открывались, однако, просто. Владик приложил к самому стеклу металлический рубль так, что он был виден только дяде Яше. Тот понятливо кивнул, приоткрыл дверь и крикнул:

— Эти двое заходите!

В шашлычной было тепло и душно. Стулья стояли так тесно, что клиенты с разных столиков касались спинами друг друга. Каким-то чудом между ними еще умудрялись протискиваться дородные рассыпчатые официантки с подносами, уставленными бутылками, глиняными горшочками с азербайджанским супом пити, тарелками с шашлыками. Папиросный дым плавал под сводчатым потолком, на котором было нарисовано, как бравые джигиты танцуют лезгинку на фоне двуглавой горы, покрытой виноградником.

Мы долго стояли в гардеробе, пока наконец в дальнем углу не освободилось два стула. Владик брезгливо протер стол бумажной салфеткой, отодвинул на край горку неубранной посуды и закурил с видимым удовольствием.

— Ну, какие новости у вас в институте? — спросил он.

— Бывают и курьезы, вот бы тебе на карандаш. В нашем питомнике подружили кошку с собакой, лисицу с курицей, волка и овцу. Поставив эти опыты, трое экспериментаторов между собой поцапались, перегрызлись, пишут друг на друга кляузы, каждый хочет приписать себе все заслуги. Ну, а вообще институт ведет большую работу, есть что показать. И у меня приятные новости. Диссертация получила неплохие отзывы, скоро ее представят к защите.

— Счастливые мы все-таки с тобой люди, — сказал Владик, думая о чем-то своем. — Живем, работаем, видим, как вокруг хорошеет жизнь. А ведь мы были ничуть не лучше всех тех мальчишек, которые остались в полях под Воронежем и вот уже сколько лет глядят снизу, как растет картошка…

Владик хотел еще что-то сказать, но у стола возникла официантка.

— Корейки на вертеле не будет, идет шашлык по-кавказски, — доложила она строго. — Сухое вино кончилось. Впрочем, коньяк в неограниченном количестве.

Мы сделали заказ и стали разглядывать посетителей. За соседним столиком шумели семеро молодых ребят — косматых, подчеркнуто небрежно одетых.

— В интересное время живем, — усмехнулся Владик. — Старики бреются электробритвами, а молодежь отращивает архиерейские бороды.

Он стряхнул сигаретный пепел и добавил уже серьезно:

— Конечно, я далек от мысли, что эти парни плохие. И в наше время находились критики вроде меня: одним не нравились клеши, которые мы носили, другим — быстрые фокстроты, которые мы танцевали.

— Фокстрот не помешал обладателям широких штанов стать хорошими солдатами, — заметил я. — А ведь от «лисьего» шага до строевого был, по существу, только один шаг: двадцатого июня был у нас выпускной бал, а двадцать второго началась война…

Мы помолчали. Наверное, обоим вспомнился в эту минуту бурлящий военкомат, толпы людей с вещмешками, непривычные слова военных команд. Огромный лейтенант спросил тогда у щуплого и маленького Виктора: