По серебряному следу. Дворец из стекла

Лисьи острова. Лису переполняли любопытство и надежда, но не оставляло и предчувствие надвигающейся опасности.

4

Янагита Хидео

Когда же, пробери их вонь всех лавовых ящериц, Щенок скажет старшему брату, чтобы катился к черту? Неррон не единожды подумывал незаметно столкнуть того за борт, но Щенок наверняка прыгнул бы следом. И так, когда паром причалил, они сошли на берег впятером.

Зачем? Разве не прекрасно они со Щенком ладили без этого невероятного Джекоба Бесшабашного? Словом «счастливый» Неррон себя обычно не описывал: в его глазах счастье было возможно лишь в паре с глупостью. Однако в последние месяцы он опасно приблизился к этому состоянию. Просто у Щенка была манера незаметно прокрадываться людям в душу, даже если душа каменная. Его безграничное доверие, дружба, которую он, словно теплое покрывало, набрасывал на ониксовые плечи Неррона, уважение, которого тому даже не пришлось особенно добиваться. Все это вместе вызывало у Бастарда очень странные и незнакомые ощущения, наполнявшие его одновременно ужасом и – да, проклятье, он просто не мог назвать это никак иначе! – счастьем. Единственным живым существом, даровавшим ему когда-либо такое же безусловное принятие, была мать. Но разве есть у матери выбор?

Бастард и Щенок… Звучало так, будто они всегда были вместе. Даже малахит в собственной ониксовой коже уже казался Неррону не изъяном, а особенностью, такой же, как нефрит для Уилла Бесшабашного, делавший того в гневе своим для Бастарда. Но при этом Неррон всегда помнил, кто такой Щенок: в первую очередь герой из сказок его детства, нефритовый гоил, который сделает своего короля непобедимым. Ладно, Кмен завоевывал одну страну за другой, но хорошие времена никогда не длятся долго. Грядут другие времена – мрачные, и тому есть все признаки, поскольку с каждой победой множится и число их врагов. И что тогда? Тогда Кмену понадобится нефритовый гоил, а до тех пор Бастард будет хорошенько присматривать за ним.

Давалось это не легко. Стеклянная гадюка прекрасно умела заставить Щенка забыть, для чего он рожден. Шестнадцатая… Чертовски жаль, что Фея ее не убила. Печальное зрелище – видеть, как Щенок ее боготворит. Разумеется, Неррон притворялся, что разделяет это поклонение. Он не слишком разбирался в дружбе, но осознавал, что Щенок прогнал бы Бастарда, расскажи тот, что на самом деле думает о Шестнадцатой. Оставалось загадкой, что Щенок в ней находил. Кора так изуродовала ее, что с тем же успехом можно было ласкать и дерево. Отделав его несколькими осколками зеркала. Но – не раз говорил себе Неррон, призывая к терпению, – в любом случае явно лучше не торопиться и доставить Щенка Кмену немного позже. Как-никак нефритовый гоил убил возлюбленную короля. С другой стороны – что значит былая любовь в сравнении с перспективой стать непобедимым?

Да, лучше еще несколько месяцев подождать, успокаивал себя Неррон, спускаясь с корабля вслед за паланкином. А может, еще лучше вернуть нефритового гоила Кмену, только когда настанут тяжелые времена? К тому же тогда у Неррона появился бы шанс последовать за Щенком в другой мир, если они действительно найдут зеркало. В конце концов, ему нужно проследить за тем, чтобы этот дурак вернулся. Да, конечно, Неррону нужно следовать за ним. Новый мир… Он с детства мечтал найти его за какой-нибудь заколдованной дверью! Но во снах он делал это в одиночку, а не плечом к плечу с другом.

Плечом к плечу с другом… Слышал бы ты себя, Бастард!

Неррон едва не расхохотался. Бухту, где пришвартовался паром, окружали зеленые горы и некоторое количество домов, скорее напоминающих сонную деревушку, чем портовый город. Не важно. Так приятно было наконец-то вновь почувствовать под сапогами твердую почву, пусть даже сразу за ним на берег сошел Джекоб Бесшабашный. Этот уж наверняка скоро позаботится о том, чтобы омрачить счастье Бастарда.

Никто из них не говорил на языке этой страны. Но у причалов среди проституток с набеленными лицами и подобострастно улыбающихся носильщиков ожидали и мужчины, предлагающие услуги проводников и переводчиков. Некоторые из них были ронинами, как и воины, что плыли с ними на пароме, но большинство – обычными людьми в латаной-перелатаной одежде, какую повсюду в мире можно увидеть на тех, кто не родился ребенком властителей или воинов.

Джекоб Бесшабашный направился к тому самому человеку, которого в качестве проводника выбрал бы и Бастард, – дюжему молодому великану, старающемуся придать лицу учтивое выражение, хотя долгое ожидание в порту ему явно наскучило. Скука посещает лишь тех, кто обладает изрядной долей ума и фантазии. На шее, у мясистого затылка, и на мощных руках Неррон разглядел фрагменты татуировок. Все остальное массивное туловище скрывалось под простой темной туникой и широкими штанами, какие были на большинстве ожидающих. Даже ронины на пароме ходили в таких же широких, бесформенных штанах, очень неудобных для воинов, как полагал Неррон, – не то что его собственная прилегающая одежда из кожи ящериц. И все же о боевом искусстве жителей Нихона ходили легенды, даже если по их одеянию этого и не скажешь.

С пришельцем с запада молодой великан общался, похоже, без особых затруднений. Когда Бесшабашный показал ему сначала на паланкин, а затем на остальных членов группы, богатырь с кротким взглядом изо всех сил старался не глазеть на Неррона. А вот Лиса бесспорно произвела на эту гору плоти потрясающий эффект. Он смотрел на нее, не в силах оторвать глаз, но в конце концов, несколько раз кивнув, под завистливыми взглядами собратьев по цеху ретиво бросился за Бесшабашным к паланкину. Когда Неррон к ним присоединился, эта глыба на беглом альбийском объясняла Бесшабашному, где купить коней и ослов. Затем, поприветствовав Лису на лотарингском, он поклонился ей явно гораздо ниже, чем всем остальным, а к Неррону обратился на действительно правильном гоильском.

– Позвольте наконец представиться и мне. Меня зовут Янагита Хидео, – пояснил он с улыбкой, приветливой и в то же время такой же непроницаемой, как сокровищницы лордов Ониксов.

– Ваш высокочтимый брат, – сказал он Щенку, так старательно отводя взгляд от паланкина, будто хотел продемонстрировать задернутому пологу свое почтение, – сообщил мне, что вы едете в Какею. Обычно дорога туда занимает пять дней, но, к сожалению, придется сделать крюк. В окрестностях Оми сражаются между собой кланы Мицуно и Икеда, поскольку первый поддерживает сёгуна, а второй – императорский дом. Простите, что докучаю вам политическими распрями моей страны, но наша императрица стара и больна, а наследник престола еще слишком юн…

Последние слова Янагита Хидео пояснять не стал. Он обоснованно исходил из того, что чужеземцы понимают, какие опасности для страны влечет за собой отречение многолетней правительницы.

– Будет ли мне позволено спросить, для чего вы едете в Какею? – Он склонил голову, как бы извиняясь за бестактное любопытство. – Я обязан заявить в императорские ведомства, с какой целью вы посещаете нашу страну.

Неррон заметил, как Щенок пытается поймать взгляд старшего брата. Старые привычки умирают медленно, даже если у тебя нефритовая кожа.

– Мы собираемся доставить жену моего брата к одному из ваших святилищ, – сказал Бесшабашный. – Об их целительной силе знают даже на нашей далекой родине.

Ну разумеется. Он же отменный лжец. Берет густой отвар лжи, сдабривает щепоткой правды – и блюдо готово: ложью и не пахнет. Проглотив его без колебаний, Янагита Хидео все же взглянул на паланкин с легким беспокойством.

– Это не заразно, – заверил его Щенок, игнорируя предостерегающий взгляд брата. – Кто-то проклял ее.

А вот это он зря.

– Священным проклятием! – быстро прибавил Неррон. – Она коснулась священного дерева и теперь превращается в его подобие. Мы прослышали, что боги Нихона живут в деревьях, горах и реках, вот и надеемся, что один из них сможет вернуть ей облик человека.

О том, что, вообще-то, жена Щенка из стекла, лучше, пожалуй, не упоминать.

Облегчение на лице проводника доказывало, что Неррон оценил его верно. Как пригодилось, что много лет назад он, воруя у одного монаха из Нихона магические амулеты, как бы между прочим расспрашивал того о его островах.

– Священное дерево! – благоговейно понизил голос Янагита Хидео. – И что это было за дерево? Сакаки?

– Серебряная ольха, – донеслось из паланкина.

– А! – кивнул Янагита Хидео, будто это все объясняло. – Наверное, так у вас называется ханноки. Я слышал, что к этим деревьям, несмотря на их красоту, лучше не приближаться.

Он еще раз кивнул, словно на все вопросы получил удовлетворительные ответы.

– Наш путь будет проходить по горам Мисаса, – продолжил он. – Там водится множество ёкаев: карасу-тэнгу, мудзина, кицунэ… – он мельком взглянул на Лису, – и много юрэев… сердитых духов умерших.

Бесшабашный полез в карман. Насколько Неррон мог разглядеть, он протянул проводнику не золотые талеры, которые в необъяснимых количествах вытаскивал из карманов прежде, а русские серебряные дукаты.

– Не обижайте меня, пожалуйста, Бесшабашный-сан, – сказал Янагита Хидео, отстраняя руку Джекоба с деньгами. – Я перечисляю эти опасности вовсе не для того, чтобы неоправданно поднять цену на свои услуги. Признаю, что столь бесчестное поведение, – он взглянул на других проводников, – вполне можно встретить и на этих островах, но меня побудило иное. Вы на моей родине чужаки, и прежде, чем вы вверите себя моему попечению, я должен обратить ваше внимание на опасности. Я не воин, но буду защищать вас, как сумею, и проведу вас к месту назначения безопасным путем.

Эта гора плоти, на взгляд Неррона, слишком уж подчеркивала свою честность, но вид других кандидатов тоже особого доверия не вызывал. Что до опасностей, которые так заботливо перечислил Янагита Хидео, – ну хорошо, им следует быть начеку. И что? Неррон все еще жив только потому, что усвоил это и действовал так, с тех пор как научился ходить.

Янагита Хидео по-прежнему очень старался не таращиться на гоила, но после того, как таможенники наконец пропустили их не глядя, Неррон все-таки поймал его за этим.

– Что уставился? – накинулся он на проводника. – Нет, я не дотрагивался ни до одного из ваших священных камней. Я с такой кожей родился. Но если твоих соотечественников это успокоит, передай им, что это из-за ваших камней.

О камнях ему тоже рассказал монах. Якобы они лежат повсюду на обочинах. Янагита Хидео наверняка счел неуважительным то, как Бастард говорит о святынях его островов. Но в лице проводника не отразилось никаких эмоций.

– Вы не ошибаетесь, Неррон-сан. До вас мне не попадался ни один представитель вашего вида, – со спокойным достоинством ответил он. – Но даже в Нихоне слышали о великом Кмене, который поставил на колени Аустрию и заставил Альбион и Лотарингию забыть давнюю вражду. Наши газеты сообщали о его походах в Валахию и Баварию, двух завоеваниях за пять месяцев. На поле боя с королем гоилов никому не сравниться. Многие наши самураи восхищаются им, и только в прошлом месяце сотня ронинов отправилась в Виенну, чтобы предложить ему свои услуги.

Эти слова из уст настолько постороннего человека вызвали у Неррона неприятное чувство, оттого что в последние месяцы он не слишком хорошо служил своему королю. Но ведь он, в конце концов, печется о нефритовом гоиле, а тем самым о воплощенной гарантии непобедимости Кмена.

Щенок отвел взгляд. Может, он думает о Кровавой Свадьбе и о том, как защитил короля, рискуя собственной жизнью? Неррон взял с него обещание вернуться с ним к Кмену, но взгляд Щенка опять был прикован к паланкину.

– Джекоб, пора бы идти. Ей срочно нужна гостиница и кровать!

Бесшабашный с Лиской переглянулись, что ускользнуло от Уилла, но не от Бастарда, и на какую-то долю секунды Неррон испытал к стеклянной гадюке что-то похожее на сочувствие. «Бездушная вещь, – говорил взгляд Бесшабашного. – Мой брат – влюбленный дурак».

Выбирать провизию они предоставили Хидео, так как большинство кушаний, продающихся в районе порта, было им незнакомо. Мохнатые лошади, приобретенные по совету проводника, были сильными, но едва ли крупнее осла, на которого тот сел сам. На фоне сероухого Янагита Хидео смотрелся еще массивнее, но наездник, похоже, пришелся ослу по душе, и тот так проворно трусил вперед, будто нес на спине мешок перьев.

Когда путники покидали порт, некоторые из тех, кто предлагал им свои услуги, прокричали вслед их проводнику какое-то прозвище.

– Нуппеппо… Почему они это кричат? – спросил Неррон, когда они повернули на узкую немощеную улочку, ведущую в окружающие бухту зеленые горы.

– Так зовут одного ёкая, которого можно встретить в заброшенных храмах. Они любят утверждать, что он похож на меня. Я предпочитаю имя, данное мне родителями. – Янагита Хидео бросил на Неррона взгляд, не скрывающий, как он задет. – Люди часто жестоки друг к другу. Среди вашего вида тоже, Неррон-сан?

– В юности меня звали Сиворожим, – отозвался Бастард. – Я ответил на твой вопрос?

5

В чужих лесах

Лиса дивилась тому, насколько густым и протяженным был горный лес, по которому они уже несколько часов ехали вслед за Янагитой Хидео и его ослом. Она не ожидала увидеть на острове подобные леса. Листья у нее под ногами были влажными от дождя, а толстый, пружинящий слой мха приглушал стук копыт их коней. Темная пушистая зелень покрывала каждый камень, каждый древесный корень, да даже сучья над их головами, и уже скоро Лисе с трудом верилось, что она в Нихоне впервые. Сердце говорило ей другое. Лес, который Янагита Хидео пересекал в почтительном молчании, казался ей таким знакомым, будто лисица исходила его вдоль и поперек множество раз. Будто она его намечтала. Тропинки были очень узкими, так что ехали они гуськом, часто огибая упавшие гигантские деревья, окруженные молодыми деревцами, посаженными не человеком, а самим лесом. Это не облегчало задачу носильщикам паланкина, но даже они выражали свое изнеможение приглушенными голосами, не желая нарушать тишину вокруг. Тишина не была гнетущей, знакомой Лисе по заколдованным лесам ее родины, а дышала на редкость умиротворяющей магией. Похоже, никто не валил деревья, чтобы строить из них корабли или дома или пускать их на дрова. Многие деревья она хорошо знала, но среди дубов, буков и сосен росли те, что были ей неведомы. Так же обстояло дело и с попадающимися на пути животными. Бобры, белки, барсуки, даже дичь на первый взгляд не отличались от животных ее родины, но, приглядевшись, она каждый раз замечала, что мех у них немного иного цвета и животные эти чуть более изящны.

– Янагита-сан, – наконец вполголоса обратилась Лиса к проводнику (один матрос на пароме объяснил ей, что в Нихоне сначала называют фамилию), – а кому принадлежит этот лес? Такое впечатление, что здесь никто не рубит деревья.

– О, это Говорящий Лес, госпожа, – отозвался Хидео с улыбкой, как бы прощающей Лисе ее невежество. – Он принадлежит лишь самому себе. Деревья сами себе хозяева и очень могущественны. Даже если их валит возраст, они остаются частью леса и питают своей разлагающейся древесиной молодые деревья. Многие из них старше самых почтенных семейств Нихона и даже нашего императорского дома. Было бы крайне глупо и очень легкомысленно обходиться с ними непочтительно, а то и вовсе срубить, потому что другие забьют вас ветвями до смерти!

И Хидео вновь погрузился в задумчивое молчание, в каком ехал перед ними уже несколько часов. Лисе очень хотелось спросить и о том, почему его острова еще называют Лисьими, но ответ в конце концов нашелся сам собой.

Лисица, вдруг возникшая на их узкой тропе, лишь на первый взгляд напоминала ту, которой Лиса была обязана меховым платьем – подарком за то, что защитила ее детенышей от своих братьев. Мех появившейся перед ними лисицы был гораздо темнее, и, к изумлению Лиски, та оказалась обладательницей трех роскошных пушистых хвостов.

Янагита Хидео поспешно осадил осла и благоговейно склонил голову, а лисица окинула их всех невозмутимым взглядом и исчезла в лесу. Вскоре Уилл попросил сделать для Шестнадцатой привал, и Лиса, не в силах больше сдерживать любопытство, пошла за Хидео, когда тот отправился поить осла к ручью, лениво струящемуся по камням, заросшим мхом.

– Янагита-сан, вы приветствовали встретившуюся нам лисицу поклоном, – сказала она, пристроив свою лошадь на водопой рядом с сероухим. – У меня на родине на лис охотятся и убивают их. Ваши острова называют Лисьими, потому что их здесь почитают?

Проводник одарил ее загадочной улыбкой. Она казалась почти заговорщицкой – будто бы им обоим известен какой-то секрет.

– О да! Лисы Нихона очень могущественны, – сказал он. – Мы почитаем и боимся их, особенно если они посвящают себя служению какому-нибудь правителю или мстят за несправедливость по отношению к любому из их сородичей. Я уверен, что лисы вашей родины тоже обладают большой силой, на них наверняка потому и охотятся! – Из седельной сумки он достал маленькую глиняную фигурку. Она напоминала сидящую лису, но с черным мехом и красными глазами. – Наши лисы – посланцы богов. Кое-кто даже верит, что они и сами боги. Мы называем их кицунэ, и для их почитания есть множество святилищ. Наверное, вы назвали бы эти святилища храмами, но зачастую они очень маленькие. Наши боги предпочитают, чтобы им поклонялись и призывали их среди природы. Они не любят закрытых помещений, как ваши. Эта кицунэ, – он погладил фигурку по голове, – из святилища Оба. У тамошних монахов всегда наготове несколько десятков статуэток для просителей.

Он положил фигурку Лисе на ладонь.

– Ее берут домой и просят исполнить какое-нибудь желание. Затем ее каждое утро кормят жареным тофу, оказывают почтение, повязывая красный галстук, а по вечерам радуют зажженной свечой, пока кицунэ не исполнит желание, – тогда тот, кому ее подарили, относит фигурку обратно в святилище.

Лиса погладила крошечную фигурку по черному меху.

– А желание нужно хранить в тайне? – Она с большой неохотой вернула лисичку Хидео.

– Обязательно, – сказал тот, убирая ее в седельную сумку. – Кицунэ лучше не злить. Они вовсе не всегда доброжелательны и часто являются в облике человека.

Он опять взглянул на Лису так, словно у них была одна тайна на двоих.

Она отвела со лба рыжие волосы:

– Что, правда?

– О да. При этом они гораздо древнее людей. У самых могущественных – девять хвостов, они умеют летать и становиться невидимками!

Лиса испытывала почти непреодолимое желание тут же сменить обличье, даже если Янагиту Хидео разочарует, что в облике лисы хвост у нее всего один. Было что-то в лице проводника – какая-то тоска по чуду, по миру, в котором исполняются желания и все люди понимают друг друга. В юношеских чертах Янагиты Хидео сквозила такая бескорыстная доброта, что Лисе хотелось защитить его, хотя он был почти на голову выше и явно вдвое сильнее ее.

– Надеюсь, мы встретим еще много лисиц, – сказала она, – со множеством хвостов, и они будут желать нам только добра.

Янагита Хидео несколько секунд испытующе разглядывал ее, будто не очень понимал, что она на самом деле имеет в виду.

– Я должен вам кое в чем признаться, госпожа, – сказал он, и лицо его стало почти таким же пунцовым, как цветы на ветках куста у него за спиной. – Никогда прежде я не видел волос такой лисьей рыжины, как ваши, и… ох, какая чушь! Я не сомневался, что вы тоже кицунэ! Простите мне мою глупость! – Он низко поклонился Лисе. – Вы не напомните мне ваше имя? Уверен, что Бесшабашный-сан мне его называл, но, должно быть, оно вылетело у меня из головы.

Похоже, Хидео не слышал, как к ней обращается Джекоб, и Лиса решила пока что хранить свою тайну.

– Селеста Оже, – сказала она. Как-никак это имя дали ей родители. – Я родом из Лотарингии.

– Enchanté[2], Оже-сан, – вновь поклонился Янагита Хидео. – Пожалуйста, зовите меня Хидео. Это гораздо проще. В Нихоне много ваших соотечественников. У императрицы был военный советник из Лотарингии. Ни сёгуну, ни ее сыну это не нравилось, но… – Он вдруг умолк.

Уилл помог Шестнадцатой выбраться из паланкина. Одежды скрывали ее изуродованную кожу, но левая рука онемела и не слушалась. Каждое движение Шестнадцатой говорило о том, что она нездорова.

– Этот ручей… – Уилл подошел к Хидео. – Может, где-то поблизости он впадает в какой-то пруд или в озеро?

Хидео указал налево за деревья:

– Он питает маленький, но глубокий пруд. Там, сразу за елями.

Похоже, мысль о том, что сейчас она окунется в прохладную воду, принесла Шестнадцатой облегчение. Она тяжело оперлась на Уилла, и Лиса, глядя им вслед, внезапно впервые испытала сочувствие, но подозрения ее быстро вернулись. Что, если Игрок, используя Шестнадцатую, наблюдает за ней с Джекобом?

Что, если… Нет, он очень, очень далеко. Лучше думать так.

6

Крепость Лун

Какея не была похожа на место, которое выбрал бы для своей резиденции бессмертный. Но то же самое можно сказать и о запустелом острове, где Игрок жил в мире Джекоба, и о Шванштайне, сонном аустрийском городишке, где в руинах замка таилось зеркало, сквозь которое Джекоб годами переходил из одного мира в другой.

Какею, как и Шванштайн, окружали густо поросшие лесом горы. Самая крутая отбрасывала тень на деревню, а крепость, видневшаяся среди деревьев высоко на ее склоне, свидетельствовала о прошлом, когда Какея была больше чем просто убогая, всеми забытая деревня. Что крепость огромна, Джекоб видел даже издалека. За черными стенами нашлось бы место для дюжины замков, как тот, чья башня так часто приветствовала его в этом мире. Но крепость выглядела пришедшей в упадок. Как бессмертным и нравилось…

– Это Цуки но юсаи, – пояснил Хидео. – Крепость Лун. Время и ветер стерли серебро и бронзу, создававшие впечатление, будто на ее камнях играет свет обеих лун. Только стены по-прежнему черны как ночь.

Дома в тени крепостного холма были такими же скромными, как и во всех деревнях, через которые они проезжали: стены из деревянных реек, обтянутых молочного цвета бумагой, крыши, крытые деревянной черепицей из коры кипариса, и низкие входы, охраняемые резными драконами и демонами. Немощеную центральную улицу, мокрую после недавнего дождя, окаймляли вишневые деревья и видавшие виды фонари, а искусная резьба по дереву на некоторых домах позволяла догадываться, как прекрасна была Какея в пору своего расцвета. Среди жилых домов прямо на улице располагались мастерские, где занимались своим ремеслом гончары и корзинщики, а на краю деревни в окружении очень старых деревьев стояла четырехъярусная пагода. Напоминая об утраченном благополучии и влиянии Какеи, она выглядела почти так же впечатляюще, как и крепость высоко над ее крышами.

– А что заставило хозяев покинуть крепость? – спросил Джекоб, когда Хидео остановился у постоялого двора, крышу которого увядающая листва клена запятнала всеми красками осени. – Стены, похоже, обветшали, но целы.

– О да, Крепость Лун никогда не завоевывали. Но правитель, живший там последним, совершил ошибку, оскорбив еще более могущественного господина, что означало катастрофу не только для него, но и для всей его семьи, хотя он и сделал сэппуку, чтобы ее защитить.

Сэппуку… Такое же ритуальное самоубийство знали и в Японии в мире Джекоба. Побежденный восстанавливал свою честь, вспарывая себе живот мечом – по возможности не поморщившись. Да, все так. Джекоб поднял взгляд на черную крепость. Бессмертному, называющему себя Воином, эта история наверняка по вкусу. Япония на исходе девятнадцатого века открылась Западу, но Нихон, казалось, так и оставался обособленным миром, где каста воинов-самураев обладала неоспоримым могуществом.

Лиса проводила взглядом троих мужчин, идущих вдоль главной улицы. Как и у ронинов на пароме, на спине у них были мечи.

– Что делают здесь воины, если в крепости никто не живет?

– Они здесь, потому что появились новые жильцы, – донеслось из-под полога паланкина. – Сюда нам и нужно.

Хидео взглянул на паланкин с тревогой. У Джекоба складывалось впечатление, что их проводник по-прежнему опасается, вдруг болезнь сидящей в паланкине девушки все-таки заразна. Пока Хидео ходил в гостиницу выяснять, хватит ли там циновок на всех и где в Какее целительное святилище, Уилл не отрывал глаз от черных стен над их головами. Джекоб уже придумывал объяснение на случай, если такого святилища и в помине нет. Однако их проводник вернулся с сообщением, что в окрестностях Какеи их целых три: одно посвящено какому-то богу войны, а два других – ками, духам-хранителям здешних мест.

– Бесшабашный-сан, – шепнул Хидео на ухо Джекобу, бдительно оглядывая улицу. – Жена вашего брата права. Несколько месяцев назад крепость купил один богатый человек из благородных, связанный с семейством Мифуне, одним из наших могущественнейших кланов. Как утверждает хозяйка гостиницы – за триста корзин, доверху наполненных серебром. Благодаря капитальному ремонту у всех ремесленников деревни появилась работа, так что сначала все жители очень радовались пришлому… хотя их и коробило, что он одевается как самурай, не принадлежа ни к одному из древних родов. Он принес Какее не только работу, но и могущественных друзей, и мечты о будущем, которому суждено стать таким же славным, как и прошлое.

Кто этот новый владелец, догадаться было не сложно. Ольховый эльф, именующий себя Воином, постепенно начинал вызывать у Джекоба все большее любопытство.

– Ты сказал «радовались»? А теперь нового господина не очень жалуют?

Их проводник бдительно оглянулся по сторонам, но улица вновь опустела, и лишь под деревьями несколько куриц рылись в осенней листве.

– Два месяца назад, – понизил голос Хидео, – новый господин призвал всех мужчин в округе победить его в поединке. Каждому победителю он обещал королевское вознаграждение. С тех пор не проходит и ночи без боев там, наверху, и желающие приезжают уже со всего Нихона. На закате они поднимаются на гору, но никто не возвращается оттуда. Наша хозяйка говорит, что могилы вокруг Цуки но юсаи уже как второй лес. Ее племянник тоже лежит там, наверху.

– А строительные леса для чего?

– Новый хозяин заново покрывает зубцы и крыши серебром. Жители деревни шепчутся, что богатство у него от демона. Или от бога войны, чье святилище сразу за деревней.

Это было не так уж далеко от истины. Ольховые эльфы походили на древних богов не только бессмертием. Джекоб задавался вопросом, какую внешность выбрал Воин, чтобы играть в Нихоне роль самурая. Свое настоящее лицо он, как и Игрок, явно скрывает. По дороге они спорили о том, можно ли рискнуть открыто попросить помощи у давнего врага Игрока. Уилл высказался за, но Джекоб, как и Бастард, считал, что лучше сначала прощупать ольхового эльфа. Даже Шестнадцатая знала лишь то, что Игрок его боится и в то же время презирает, – но это ни в коем случае не означало, что из Воина выйдет хороший союзник.