Кровь Дома Базаард

В кабинете их уже ждал легкий завтрак, и, пока Икайя делала приличествующие случаю комплименты замку и обстановке в комнате, а после устраивалась в предложенном Тиором кресле, аккуратно раскладывая подол длинного черно-красного платья, он осторожно наблюдал за ней, вспоминая годы молодости.

Много, очень много лет назад Икайя входила в число тех, кто рассматривался в качестве спутницы Тиора. Ему нравились ее легкий нрав и оптимизм, острый ум, который она искусно скрывала за острым же языком, и чувство юмора. Однако позиция ее семьи, отстранившейся от Игры и политики и почти не имеющей личного влияния в клане, не подходила будущему Владыке воронов, и родители Тиора отказались от ее кандидатуры, сославшись на стратегические причины. Со временем Икайя сама заключила удачный брачный союз и в итоге встала во главе своей семьи, а судьба Тиора сложилась более сложным и безрадостным образом. Однако они сохранили взаимную приязнь, пусть и не выходящую за рамки этикета и светского общения, и сейчас Тиор был искренне рад видеть старую знакомую. Про себя Тиор не мог не улыбнуться иронии жизни: тогда, давно, в ответ на его доводы мать в конце концов беспрекословно отрезала: «У них в роду были разноглазые», – а сейчас сама Икайя помогает ему в воспитании его собственной полукровки.

– Расскажите мне о девочке, шамари Тиор, – попросила Икайя, изящно покручивая в руках пиалу с пиной. – Что мне стоит о ней знать?

Тиор едва заметно улыбнулся самыми кончиками губ, устремив задумчивый взгляд на деревья за окном.

– Что она совершенно не похожа ни на Лимара, ни на Джабел.

Гостиную, отданную им для занятий, заливал солнечный свет. Мебели здесь было немного, и та производила удручающее впечатление; в воздухе, искрясь в золотых лучах, витали пылинки.

Лиан стояла посередине комнаты с пятью книжками на голове, щурясь от бьющего в глаза солнца, и пыталась одновременно не уронить старинные тома и запомнить, что говорила ее свежеобретенная наставница.

Шеру Икайя Сильтара, матриарх одной из преданнейших их роду семей, как представил женщину Тиор, была требовательна и неумолима. Вот уже третий день она проводила здесь с Лиан час за часом, прерываясь только на короткие перекусы и обед и вливая в нее массу новой информации, которая казалась Лиан совершенно не нужной.

Кто должен здороваться первым – глава Старшей вассальной семьи или младший отпрыск Высокого Дома, не рассчитывающий стать шибет? Какое соотношение цветов клана и семьи должно соблюдаться в наряде?

Лиан скосила взгляд на Икайю, с пиалой пины расположившейся на отодвинутом к окну столе, – наставница оперлась на него с грацией королевы, словно не замечая царящей вокруг разрухи. Солнце подсвечивало ее фигуру, создавая сверкающий золотистый ореол, и Икайя выглядела обманчиво мягкой.

Хотя нет, все равно не выглядела: глухое черное-красное платье с воротником таким жестким, что, казалось, невозможно опустить голову; сложная прическа из переплетенных кос, не оставляющая ни волоска свободным, – новая забота горничной каждое утро; резной черный веер, которым она поигрывала, то и дело зажимая в изящных пальцах; и цепкий, внимательный взгляд темно-карих глаз. С тех пор как они познакомились за обедом, Икайя практически не сводила взгляда с Лиан, и той казалось, что ее взвешивают и измеряют, прикидывая, подходит ли она для выбранной роли. Ответ был очевиден.

В животе у Лиан заурчало, и она с жадностью глянула на стоящее на столе рядом с кувшином пины блюдо, полное свежеиспеченных пирожков с цианом – одним из немногих уникальных фруктов хеску.

Поймав ее взгляд, Икайя фыркнула:

– Еще десять проходов по комнате, не уронив книгу и не держа ее руками, и сможешь поесть.

Лиан скрипнула зубами. Если Тиор рассказывал что-то о жизни хеску просто между делом, будто делясь увлекательной историей, и даже не следил за тем, делает ли она записи, то Икайя взялась за обучение по-своему. Во-первых, она заявила, что Лиан стоит так, словно «только вчера помогала кухарке носить овощи на кухне», а настоящая шеру, тем более из такого древнего и славного рода, должна стоять так, чтобы к ее ногам хотелось сложить весь мир! Во-вторых, на время подготовки к заседанию Совета шеру Сильтара запретила Лиан дни напролет проводить в лесу и заставила следить за одеждой, которую та обычно просто меняла на новую, если она пачкалась в течение дня. Но хуже всего было то, что Икайя отобрала у Лиан бумагу и карандаш, не давая ей возможности писать свои вопросы и вынуждая использовать таэбу.

Сначала Лиан просто молчала, отказываясь устанавливать с посторонней хеску мысленную связь, но та заявила, что они не пойдут обедать, пока Лиан не выразит свое желание прерваться на трапезу. Лиан рванулась было к дверям комнаты, намереваясь наглядно «выразить свое желание», но створки красного дерева захлопнулись прямо у нее перед носом – Икайя лишь рукой повела. Лиан оторопела – она еще не привыкла к существованию чар, так использовать их в Мараке раньше мог лишь Тиор, – а затем разозлилась.

Они просидели в гостиной три часа. Никто не стучал и не спрашивал, почему они не приходят: видимо, наставница сама воспользовалась таэбу, чтобы предупредить Тиора и прислугу. Когда солнце покатилось к горизонту, а в комнате стало темнее, Лиан наконец сдалась.

«Есть».

– Очень хорошо, – кивнула Икайя, одним плавным движением поднимаясь со стола и поправляя подол как ни в чем не бывало. – С радостью разделю с тобой трапезу. – Не потеряв ни капли царственности из-за долгого сидения взаперти, она прошествовала к распахнувшимся по ее велению дверям. – Кстати, это ритуальная дружеская формулировка, советую запомнить. Будешь так приветствовать представителей вассальных семей, когда станешь старше.

Два дня схваток явили удручающую истину: детское упрямство Лиан разбилось о несгибаемую волю Икайи. В какой-то момент, разозлившись на наставницу, Лиан швырнула в нее такой импульс ненависти, что та, казалось, покачнулась, коснувшись изящными пальцами виска. Но, возможно, это просто был жест утомленности.

Нехотя, беззвучно ворча и то и дело мрачно косясь на Икайю, Лиан подчинилась – в конце концов, она понимала, что грядущее заседание, пусть и формальное, важно, ей просто претила жесткость обучения.

Когда Икайя забрала у нее бумагу – а вместе с тем и возможность четко излагать свои мысли, – Лиан едва смогла сдержать слезы, злыми озерами вскипевшие в ее глазах. Она ненавидела, когда ее немота становилась объектом внимания, ненавидела еще с человеческой жизни, когда ей приходилось ходить в спецшколу, в то время как соседские дети ходили в обычную. Сейчас же силами Икайи внимание на этой ее особенности было заострено как никогда сильно.

– Совет захочет с тобой пообщаться, – отрезала наставница, убирая листы в ящик стола и с шумом задвигая его. – И что они получат? Записки? Нет, моя дорогая. – Наставница снова опустилась на край стола, элегантно скрестив ноги в щиколотках и сложив руки в изящный замок на фоне алого корсажа платья. – Они должны увидеть в тебе не немую человеческую девочку, а наследницу Высокого Дома, которая может восполнить одни свои недостатки – да, я сказала недостатки, не надо на меня так смотреть – другими важнейшими достоинствами.

Их занятия неумолимо продолжались, и, пока Лиан училась правильно ставить ноги («Ты же полуворон, а не полуутка, что за походка!»), держать спину и не размахивать руками, пытаясь объяснить что-то жестами, Икайя рассказывала о тонкостях существования высшего общества хеску, шлепая Лиан веером по рукам на каждом неправильном движении.

И вот теперь, удерживая на голове пять тяжеленных томов, Лиан фланировала по комнате, стараясь не уронить ни один из них и мечтая о пирожке.

– Тебе необходимо запомнить принятые вежливые формулировки. – Икайя, крутанув запястьем, развернула веер, который распахнулся с приятным щелчком. Скосив на него взгляд, Лиан обнаружила, что он выполнен в форме крыла ворона. – Даже такая мелочь, как не полностью произнесенная фраза, может дать подсказку о том, как к тебе относятся на самом деле.

Лиан, стараясь держать голову прямо (сложившийся веер ткнулся под подбородок, заставляя поднять его), прошла мимо Икайи, упираясь взглядом в старый книжный шкаф.

– Когда ты начнешь отдавать приказы, то в ответ должна услышать «Мои руки в твоей воле». Это начало полной фразы «Мои руки в твоей воле, мое сердце в твоих ладонях, моя жизнь в твоем велении», означающей, что получивший распоряжение готов его исполнить. Полная формулировка используется на церемонии признания шибет, но не является клятвой верности Владыке.

Лиан, аккуратно развернувшись у стены, покосилась на Икайю.

«Признание? Шибет?»

Ей пришлось сделать над собой усилие и все же открыться достаточно, чтобы использовать таэбу при общении с наставницей – мысленная речь требовала некоторого уровня доверия. И пусть она могла изъясняться только отдельными словами, это все равно был большой шаг вперед.

– Когда наследующему клан исполняется семнадцать лет, действующий Владыка представляет его вассальным семьям. Старшим – лично, Младшим – опосредованно. Это довольно длительный и утомительный, но обязательный ритуал.

Лиан, наслышанная о численности семей хеску, бросила на Икайю шутливо-панический взгляд. Та улыбнулась.

– Нет-нет, достаточно, чтобы формулировку признания произнес один член семьи, обычно это делает глава от имени всех своих родственников.

«Две клятвы. Зачем?»

– Хороший вопрос. – Икайя удовлетворенно кивнула. – Молодец. На самом деле все просто: чтобы не подвергать авторитет Владыки сомнению. Приноси мы одинаковые клятвы, возник бы логический конфликт, чьему указанию следовать в спорной ситуации, потому что получается, что мы поклялись одинаково исполнять волю обоих. Присяга главе клана имеет другую формулировку. – Поймав любопытный взгляд, Икайя процитировала: – «Огонь твоей жизни горит в моем сердце. С тобой разделю свои кров и пищу. От тебя приму, что причитается по делам моим. Так будет по слову твоему. Тебе вверяю судьбу свою, защити меня от невзгод и прими мое служение. Мои руки в твоей воле».

Лиан закатила глаза и чуть не уронила верхнюю книжку, но успела восстановить баланс, изогнувшись всем телом. Икайя, сжалившись, протянула ей пиалу с пиной, которую та жадно осушила.

– Это будет стоить тебе лишнего прохода, – с благостной улыбкой сообщила наставница, забирая пиалу, – но для истинного детеныша воронов это не проблема, ведь так?

Лиан шумно выдохнула через ноздри и едва не кивнула, но вовремя обнаружила расставленную Икайей ловушку и лишь прищурилась. Шеру Сильтара фыркнула, в глазах ее играли опасные искорки.

– Продолжим. Несмотря на напряженную обстановку между кланами, на детей, то есть всех младше шестнадцати лет, вражда не распространяется. Воспитание в детенышах неприязни друг к другу хоть и не карается, но всячески порицается… Спину прямее!

Дни бежали за днями, и вскоре Лиан с удивлением обнаружила, что отчасти даже ждет встречи с Икайей, которая становилась тем мягче, чем меньше сопротивления со стороны своей ученицы встречала. Она так и не вернула Лиан бумагу, и та, вынужденная хоть как-то передавать свои мысли, немало развила навыки таэбу и теперь уже могла изъясняться не отдельными словами, а короткими предложениями. Икайя же не только признала, но и подчеркнула, что у Лиан отличные способности к мысленной речи, – впрочем, радовалась Лиан недолго, потому что это стало лишь поводом требовать с нее больше.

Все, что говорила наставница, каким-то чудом все же оседало в памяти Лиан, и она, например, знала, что у клана псовых – единственного в своем роде союза волков и койотов – принято давать длинные, трудно запоминаемые имена, которые сокращаются до одного слога, однако знают их лишь родители и спутники жизни. Что во главе клана шакалов, долгие годы раздираемого внутренней борьбой за власть, стоит самый молодой Дом, имеющий меньше всего влияния, и из-за того, что ша-Турике стремится исправить эту ситуацию, доверять ему не стоит, он готов на все. Что на официальные приемы девочки не надевают туники, а только платья, и длина подола зависит от возраста.

Дни летели быстро.

Так быстро, что отведенный месяц минул незаметно для всех.

Сат-Нарем одинок в своем мире. Охвачен каменным ошейником границы, за которой даже не смерть – забвение.

Куда ни брось взор, всюду туман – обнимает черные шпили устремленных в белесое небо твердынь, стелется по брусчатке улиц, льнет к неизменно теряющим цвет стенам простых домов.

Сат-Нарем – черный город. Белые клубы вытягивают любые краски, приглушают, превращая в оттенки черного – темно-серый, темно-синий, темно-коричневый… Дома простых хеску в один-два, редко три этажа рассыпаны вокруг твердынь, словно выкатившиеся из упавшей корзины яблоки. Их жители никогда не видели чистого, не укрытого белой паутиной воздуха – члены Младших семей не бывали так высоко. Они привыкли рождаться в тумане, жить в тумане и умирать в тумане.

Порой они смотрят вверх, скорее ощущая, чем видя, соседство твердыни своего клана – громады, подпирающей небо.

Всюду черный гранит. Балконы и стены, орнамент у окон и полукруги утопленных в стенах колонн, ажурные перекрытия и тонкие, с земли кажущиеся не толще волоса мосты – выгнутые, недвижимые, протянувшиеся от одного черного гиганта к другому. Овеваемые все тем же туманом.

Постепенно он поднимается все выше. Десятки этажей скрыты им, поглощены белоснежными клубами, стелющимися почти у самой земли.

Гранитные башни, вблизи огромные, но из-за своей высоты кажущиеся иглами на подушке Сат-Нарема, прорезают покрывало тумана, тянутся к небу, лишенному днем солнца, а ночью – луны. Они испещрены окнами, балконами и эркерами, барельефами и узорами – здания меняются, откликаясь на зов своего хозяина. Они меняются так давно, что сложно поверить, что когда-то были обычными, как их отражение на границе миров.

Твердыни хеску двуединые, как их хозяева, стоящие между миром внешним и внутренним. Непрерывно растущие, теряющие отдельные фрагменты в тяжелые минуты и целые этажи, когда клан ослаблен.

Внутренний Марак чуть больше похож на своего внешнего собрата, чем остальные твердыни, – они оба черны как ночь. Гранитный Марак тянется ввысь с обреченностью утопающего, стремящегося к поверхности воды. Он рушится, лишаясь ровности стен и крепости перекрытий. Фасад становится все глаже и проще, и среди хеску блуждает приглушенный шепот голосов: воронам нужно что-то делать с Высоким Домом, его положение угрожает благополучию клана.

Марак выстоит. Не может не выстоять. Дом Базаард воспрянет, шепчут голоса, но в интонациях их слышится затаенный страх – или скрываемая радость. Потому что положение его кажется безнадежным.

Белесый свет заливает черные стены, прогоняя ночь, и скользит по блестящему от влаги мосту, соединяющему твердыню с оплотом другого клана – Хитмини, домом шакалов.

Сейчас раннее утро, туман стоит высоко, и кажется, что узкий мост висит в воздухе, ни на что не опираясь, – площадки, к которым он примыкает, скрыты от глаз. Туман многое скрывает от лишних глаз.

Лихлан выходит в раннее утро медленно, не желая отпускать ночь, которая еще клубится в оставшейся за ее спиной спальне.

Но перед ней глубокий, как принято у всех хеску, балкон, окруженный полукругом каменных перил с мраморной отделкой, за которым уже начался новый день.

Лихлан рассеянно проводит рукой по широкому ограждению и вздрагивает от холода собравшейся на ладони влаги – в ней до сих пор тлеет жар прошедшей ночи.

Она мимолетно улыбается сама себе и забирается на парапет, прислоняясь спиной к колонне, поддерживающей тяжелый каменный свод, нависающий над балконом. Волосы ее растрепаны, черная рубашка – его рубашка, слишком большая для нее, – измята и накинута кое-как, застегнута на одну пуговицу у груди. Слабый утренний ветерок скользит по предплечьям под завернутыми рукавами, забирается под ткань, пробегая мурашками по коже.

Запах соли и дождя наполняет все вокруг. Он повсюду: въедается в кожу, в одежду, в волосы, проникает в тело с каждым вдохом.

Так пахнет Сат-Нарем.

Лихлан смотрит на город, теребя края рубашки. Воспоминание о том, как вчера ее пальцы впивались в эту ткань, обжигает щеки румянцем, и Лихлан прячет улыбку в воротнике.

Всего пара часов, и тени, лежащие на стенах, укоротятся, смещаясь, и ей пора будет возвращаться. Но пока что она еще здесь. Пока еще во всем мире больше нет ничего, кроме этого балкона и комнаты, выходящей на него распахнутыми створками дверей.

Лихлан поворачивает голову, невольно прижимаясь скулой к колонне, привычным движением убирает за ухо вьющуюся каштановую прядь.

Она смотрит в темный провал спальни.

– Ты идешь? – Ее голос звучит неожиданно резко в окружающей тишине, слова падают в поднимающийся за балконом туман, и она тут же ругает себя за этот вопрос. Не стоило разрушать это хрупкое нечто, напитавшее воздух.

Легкие шаги, почти неслышные. Тихий смех, рокочущий в горле, короткая улыбка. Он выходит на балкон и прислоняется спиной к перилам, вертя в заляпанных чернилами пальцах трубку. Бросает на Лихлан быстрый взгляд и опускает глаза вниз, как будто ему действительно интересно, остался ли в трубке табак.

Лихлан хочет потянуться вперед, коснуться плеча, поймать взгляд, но сдерживается.

Просто наступило утро. Утро всегда наступает.

Лихлан удерживает вздох в груди и смотрит на город.

Тишина. Эта удушающая тишина давит на нее, сжимает горло, бьет по ушам, вгрызается в мозг…

– Что ты…

– Как ты… – начинают они одновременно и оба замолкают, смеются своей глупой неловкости.

Ветерок шевелит смоляную прядь, упавшую на глаза, и пальцы Лихлан горят от желания поправить ее, настолько сильно, что она, как в детстве, садится на руку, чтобы случайно не дернуться, – и тут же с шипением высвобождает ладонь.

– Что с тобой? – Черные брови сходятся у переносицы, образовывая крохотную складку; в голосе – искреннее беспокойство.

Лихлан протягивает руку вперед, раскрывая ладонь, – вдоль большого пальца тянется глубокий порез.

– Что это? – Он берет ее руку в свои, аккуратно проводит пальцами с чернильными отметинами вдоль кромки раны, и Лихлан на секунду забывает, как дышать.

– Порезалась, – спотыкаясь, шепчет она, – когда готовила саженец. – И тут же замолкает, испуганно вскидывая взгляд.

Секунда напряженной тишины лопается с ответной улыбкой, в серых глазах искрится веселье, пока в болотных плещется паника.

– Ты же никому не скажешь? – произносит Лихлан, ненавидя сама себя за испуганно-умоляющую интонацию.

– Расскажу всем чернильницам и папкам в своем кабинете. – Голос звучит серьезно, но у глаз собрались веселые морщинки, и Лихлан облегченно выдыхает. Секретарь и младший писарь при счетоводе Марака, таких десятки – кому он может рассказать?

Они остаются на балконе еще некоторое время, наблюдая, как Сат-Нарем наливается подобием света, принимая в свои гранитные объятия новый день. Лихлан соскальзывает с перил на пол, понимая, что пора идти. Замирает на мгновение, почти ощущая тепло его тела рядом, в одной безумной вспышке надежды ожидая объятия, прикосновения – какого-то движения навстречу, но он отступает на шаг, пропуская ее к спальне. Холодная трубка так и лежит на парапете.

Она быстро находит в комнате свои вещи. Запрещает себе чувствовать что-то, когда берется за край черной рубашки, чтобы снять ее. Когда исподволь оглядывается, чтобы проверить, смотрит ли он на нее обнаженную, но видит лишь его спину. Когда их пальцы случайно соприкасаются над поданным ей галстуком.

Торопливо накидывает на плечи форменный серый жакет с синим ромбом на груди и уходя старается оглянуться не с надеждой, но с беззаботным любопытством.

Ворон стоит у стены, прислонившись к ней плечом: рубашка распахнута, руки в карманах брюк, и угольно-черная прядь опять упала на глаза.

Сердце Лихлан пропускает удар.

Она кивает, надеясь, что ей удалось придать лицу беспечное выражение, и отворачивается, устремляясь к соединяющему их дома мосту.