Повесть о Предславе

– Ах, так! – Предслава вспылила. – Хозяином возомнил ся, Святополче! А по какому такому праву ты здесь распоряжаешься?!

– Я – сын князя Ярополка, коего твой отец убил. Старший я в роду нашем, Игоревом[154]. Вот по какому праву, – спокойно ответил ей Святополк и поспешил покинуть покой.

Странно, нахлынувшее на Предславу горе словно бы отодвинулось, отступило куда-то посторонь, княжна поняла: ей предстоит теперь нелёгкая борьба. За себя, за своих близких, за будущее своё, которое рисовалось сейчас неясными бледными красками.

Вскоре явилась Хвостовна, как всегда, шумная, горластая.

– Ты, Предслава, не плачь, не горюй, – увещевала она княжну. – Что поделать? Все помирают. Вот и батюшке твому час выпал. Схоронили уж его, сама глядела. В раке[155] морморяной возлежит, а люд простой – и горшечники, и ковали[156], и кожемяки – все взахлёб рыдают по ему. Даж из сёл окрестных народец набежал. Я тож всплакнула – а как не плакать-то? Велик, велик отец твой был, княжна! За ним, яко за стеной каменной, все мы жили! И ты в том числе.

Предслава молчала. Что-то лукавое, подозрительное сквозило в речах Хвостовны. Несмотря на траурный день, была дочь воеводы разряжена, как кукла, в парчу, в волосах её сверкали жемчужины, на пальцах золотились дорогие перстни, и пахло от неё всё теми же арабскими духами.

Тем временем Хвостовна продолжала:

– Вот и надобно тебе, подружка, такую же стену каменную обрести. Чтоб спокойно жилось, в достатке, и никакой ворог бы не страшен был.

– О чём это ты тут речи завела? – подозрительно сощурившись, спросила Предслава.

Хвостовна без обиняков ответила:

– Зря ты, княжна милая, польскому королю отказала. Болеслав – вот кто тебе надобен. Государь сильный, немцев, чехов бивал. И с печенегами у него, сказывают, дружба.

– Ах, вот оно что! – Предслава гневно вскочила, схватила со стола горящую свечу и бросилась к Хвостовне. – А ну, курва, сказывай, кто тебя ко мне подослал?! Святополк?! Кто велел о Болеславе молвить?! Ну, говори немедля!

Она повалила грузную боярышню на пол, ударила ладонью по густо напомаженному лицу, крикнула:

– Отвечай! Очи выжгу!

Подбежавшая шляхтинка вырвала из девичьей руки подсвечник.

– Княжна, полно. Недостойно так вести себя, – прокаркала она.

– Ты отойди! – топнула на неё ногой Предслава. – Да, и куклу сию, – указала она на всхлипывающую от боли и обиды Хвостовну, которая поднялась с пола и отряхивала свои громко шуршащие дорогие одеяния, – сопроводи до сеней! И отныне в покои ко мне её не пускай! Понятно?!

Шляхтинка поклонилась.

– Дура набитая ты, Предслава! – обернувшись возле двери, крикнула Хвостовна. – Эх, мне б такого мужа, как Болеслав! Богатства у него не счесть!

– Ступай, ступай! И чтоб духу твоего более здесь не было! – указала ей перстом на дверь Предслава.

Оставшись одна, она понемногу успокоилась и стала думать о своём новом положении. Прав, выходит, был Ярослав. Жаль, что не успела она уехать в Богемию. И что теперь? Как ей быть? Что делать? Одно знала точно: за Болеслава Польского замуж она, дочь Владимира, не пойдёт ни за что.

Глава 22

Наутро к Предславе вновь явился Святополк.

– Зря ты так поступила с боярышней Любавой, – стал сетовать он. – Теперь воевода Волчий Хвост на меня осерчал, насилу уговорил его простить твоё неразумие. Пришёл с тобой потолковать.

– Это ты велел Хвостовне о Болеславе со мною баять? – спросила Предслава. – Так знай же ответ мой: не пойду за него.

– Распустил всех вас отец, ох, распустил! Где же то видано, чтоб девиц вопрошали о таком?! – Святополк сокрушённо закачал головой. – Ох, Предслава, Предслава! Из-за тя ить Болеслав чуть войну не начал. Что глядишь? Не ведала о том? Так знай! Влюблён он в тебя.

Предслава презрительно фыркнула.

– Дак не видал ведь ни разу! Как может любить?

– Портрет твой ему прислали. И возит он его с собой повсюду, словно икону, в походы, на полюдье[157] берёт. И мой тебе совет, неразумная ты девчонка: не отказывай ему вдругорядь.

– За другого я сосватана, – напомнила Святополку Предслава.

– Это за кого же? За Яромира Богемского, что ль? А ведаешь ли, что Яромир сей… ну, в общем, безудельный он. Брат родной, Удальрик, сверг его. И обретается твой Яромир у немцев. Али отец твой того не сказывал?

– Не сказывал, – мотнула головой княжна.

– Ну ты подумай, Предславушка, – голос Святополка стал вдруг ласковым, он мягко улыбнулся. – Я тебя не тороплю. Сказал, что хотел. А перед Хвостовной, будь добра, извинись.

– Не буду я, княжеская дочь, перед сей куклой разряженной себя унижать! – решительно ответила Предслава. – Не к чему было ей речи такие заводить! Никто за язык не тянул!

Святополк досадливо скривился.

– Ни при чём она тут, – сказал он. – То я ей велел тебя подготовить. Да, и ещё. Разрешаю тебе с сестрой Мстиславой видеться. Ну, пойду я.

Святополк покинул светлицу, оставив княжну в смятении.

Вечером, после трапезы вдвоём с молчаливой шляхтинкой, она попросила позвать Мстиславу. Сёстры допоздна сидели в светлице у раскрытого окна и смотрели на звёзды. Стояла жаркая июльская ночь, лёгкий ветерок дул с реки, в воздухе ощущался запах зелени.

Шляхтинка улеглась в смежной каморе и заснула, до ушей Предславы доносился её безмятежный храп.

– Отца мне не жаль, – говорила Мстислава. – Груб был со мной. Ни мать мою, ни брата Ярослава не любил. Как на духу говорю: всех их ненавидела, и Александра, и прочих. Им одно: красных девок подавай. Вот Болеслав Польский – он, говорят, дочерь свою горбатую, Марицу, любил, жалел. И замуж её пристроил, и приданое дал доброе. А наш отец! Вовсе в монастырь меня сбагрить хотел. – Мстислава усмехнулась.

– И ты о Болеславе… – Предслава наморщила носик.

– Да я так. – Сестра махнула рукой.

Предслава искоса глянула на неё.

«Господи, яко старуха! А ведь молода ещё. Лицо в оспинах да в морщинах, ходит, на палку опирается, волосы седы, персты скрючены, яко у ведьмы какой! Почто, Господи, не дал Ты ей ни красы телесной, ни разума?! Отчего содеял злой, на язык дерзкой?»

Сказала вслух:

– Зря ты, сестрица, ненавидишь всех окрест. Многие тебя жалеют.

Мстислава готова была возразить, но внезапно под окном раздался подозрительный шорох. Через мгновение в окно просунулась чья-то кудрявая голова. Предслава приглушённо вскрикнула, закрыв ладонью рот.

– Не бойся, светлая княжна. То я, Моисей Угрин, – прошептала голова.

Моисей неслышно, с кошачьей ловкостью вспрыгнул на подоконник. Мстислава поднесла к его лицу свечу.

– Чего грязной такой? Одёжка-то вся изодрана, – презрительно усмехнулась Мстислава. – Али печенеги вас с Борисом побили?

– Хуже, госпожа пресветлая. – Моисей с глубоким горестным вздохом опустился на лавку, залпом осушил поданную Предславой кружку с малиновым квасом и начал скорбный рассказ:

– Печенегов так мы и не повстречали. Решили обратно идти. Мимо Переяславля прошли, стали на ночлег на Альте-реке. Шатры, вежи походные расставили. Тут прискакал ко князю Борису из Киева гонец и молвит: княже, отец у тебя умер, а Святополк уселся на его место. Все в Киеве тебя хотят на столе видеть. Не люб киянам Святополк. Ну, Борис в слёзы и отвечает гонцу: не пойду супротив старшего брата. Его, мол, право стол киевский держать. Уехал гонец ни с чем. А Борис собрал нас и говорит: не хочу ратиться более. Идите каждый куда желаете. Ну, почти вся дружина Владимирова и разбрелась. Наш брат средний, Ефрем, в Смоленск подался. Остались возле Бориса мы с Георгием да ещё пара гридней. Вдруг посреди ночи новый гонец скачет. Тайно, от доброхота одного киевского примчал. И говорит: спасайся, княжич. Послал Святополк тебя убить. Сговорил четверых бояр вышгородских на убийство. А имена их: Путша, Еловит, Талец и Ляшко. Сатана – отец им. Скачут уже, коней торопят. И ответил князь Борис: что ж, пускай. Бог Святополку судия! И пошёл Борис к себе в вежу, на колени встал да молитве предался.

– Святоша! – презрительно хмыкнула Мстислава.

Предслава больно ущипнула сестру за локоть и так гневно взглянула на неё, что Мстислава мигом притихла.

– Ну, а на рассвете ворвались в стан наш убивцы, – продолжал Угрин. – Пронзили княжича Бориса копьями, бросили на телегу. Георгий хотел было его защитить, дак его тож… – Моисей всхлипнул. – Мечом рубанул Ляшко, злодей. А после, видит, ожерелье у Георгия на шее, захотел снять, да не возмог. Так голову Георгию отрезал. Мне же брат велел на дерево забраться и схорониться там. А после, говорит, езжай скорее в Киев, княжне Предславе всё, что тут увидел, передай. Вот…

Моисей замолчал. Предслава в ужасе закрыла ладонью лицо.

– Боже, звери какие! И Святополк – изувер экий!

– Что от него ждать? Поди, отца-то тоже он прикончил, – промолвила со злой усмешкой Мстислава. – Вот что, вьюнош, – обратилась она к Моисею. – Упрятаться тебе надо. Сделаем так: бабою тебя нарядим. Млад, усов и брады не отрастил покуда. И станом тонок. За девку без труда сойдёшь. Ступай покуда тихонько ко мне в горницу. Платье те подберём, повой.

Мстислава ухватила отрока за запястье и осторожно, стараясь не шуметь, вышла. Вскоре она воротилась и сказала дрожащей от ужаса сестре:

– Крепись, сестрёнка. Думаю, дело теперь за нами. Знаю, как быть.

– Что же делать? Что мы можем?! – в отчаянии воскликнула Предслава.

– Грамотку мы напишем… ты напишешь, ты грамоте обучена. Ярославу в Новгород. Отец, мол, умер, Борис убит. Собирай, братец, рати, спасай нас от Святополка. На него, на Ярослава, единая надежда.

– Я Позвизду такожде напишу. Хоронился бы от Святополка.

– То после. Ярослава упредить – важней. В общем, так: ты пиши, а я человека сыщу, который до Нова города бы добрался и грамотку нашу передал.

Сестра ушла, а Предслава, сдерживая слёзы нахлынувшего отчаяния, достала из ларя бересту и принялась писалом выводить ровные строчки: «…Отец умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса… Берегись его…»

Внизу начертала: «Сёстры твои Предслава и Мстислава».

Бересту покуда княжна упрятала под подушку, затем разделась и легла. Сон никак не приходил, в темноте Предславе казалось, что кто-то крадётся к её ложу, что она слышит хриплый голос Святополка: «Что, не хошь за Болеслава идти?! Эй, холопы! Путша, Еловит! Придушите её!»

И видит княжна перед собой чёрные, как южная ночь, глаза изменника Володаря.

«Щас содеем, княже!» – слышит она его жаркий шёпот.

«Прочь, прочь, лиходей!» – Предслава вскочила с ложа, зажгла свечу. В светёлке было пусто и тихо, только из смежной каморы доносился громкий храп шляхтинки. Понемногу успокоившись, княжна снова легла.

Стала думать о Георгии. Храбрый был отрок и верность сохранил её отцу и брату, один из немногих. Вспомнила Предслава, как год назад сидели они всю ночь под липами в саду, какие слова говорил ей Георгий, как признавался в любви. Не выдержав, разрыдалась княжна, бурно оросила слезами пуховую подушку. Ей не верилось, что Георгия нет на свете, что его убили, да ещё так жестоко.

«Господи, почему люди столь алчны, корыстолюбивы, бессердечны?! Почему убивают друг друга, не ведая жалости?! Почему столь много среди них таких выродков, как Святополк?! Откуда берутся переветники, подобные Володарю?!» – немо вопрошала Предслава в темноту. Она искала ответы, но найти их не могла. Было страшно и горько.

Утром явился к ней Моисей Угрин, обряженный в цветастый женский саян. Увидев его, Предслава невольно тихонько хохотнула. Смешон и неловок был Моисей в девичьей сряде.

– Сестра твоя передать велела: нашла верного человека. Грамотку давай.

Предслава сунула ему в руки бересту. Моисей поклонился и вышел. Княжна встала перед ставником с иконами, зашептала со слезами на глазах:

– Спаси, Господи! Охрани от ворогов лютых!

Глава 23

Боярину Фёдору Ивещею окружение нового киевского князя Святополка сразу же пришлось не по нраву.

«Одни убивцы, да переветники, да разбойники, да волхвы! Нет, с ними каши не сваришь, – размышлял Фёдор. – А коли на ентих людей Святополк опирается, то не усидеть ему долго на столе. Такие, как Володарь, сего не разумеют. Вот начнись какая заваруха, и те же кóвали да гончары вмиг от Волчьих Хвостов да Горясеров отворотятся! Да и дружинники простые к Ярославу перебегут. Нет, не то, не то в Киеве творится. Надо как ни то подобру-поздорову от вас, лиходеи, подалее убраться».

Самое милое дело – отсидеться бы сейчас в каком дальнем углу, переждать грозовое время. Но куда денешься, если, что ни день, зовут на совет в княжью палату да думают, кого бы следующего из Владимировых доброхотов погубить. Прикончили воеводу Александра, зарезали Бориса и его любимца – Георгия Угрина, на Смядыни под Смоленском убили другого Владимирова сына – Глеба. С ним расправиться послан был Горясер, и из страха перед ним собственный Глебов повар, некий Торчин, на глазах у всех зарезал юного муромского князя кухонным ножом. Вслед за Глебом покончили ещё с одним сыном покойного Крестителя Руси – Святославом Древлянским. Тот, узнав об убиении Бориса, драпанул на запад, к угорским пределам, верно, мыслил укрыться у родичей покойной матушки своей, Мальфриды, но уже в самых Карпатах догнали его посланные Святополком убийцы и закололи ножами, стойно барана. Посылал Святополк своих людей и в Луцк, но Позвизд, видно, был упреждён и вовремя унёс ноги в Полоцк, к своему племяннику Брячиславу. Святополк, сведав о неудаче дела, топал от ярости ногами, ругался на чём свет стоит, брызгал слюной от злобы.

Расстроившись, новоиспечённый киевский владетель стал глушить тоску и злобу вином. Едва не каждый божий день учинял он во дворце пиры, слушал песни слепцов-гусляров, щупал молоденьких рабынь.

«Зря связался с вами», – думал Ивещей, с хмурым видом поглядывая на заливающегося громким смехом Могуту, на облапившего одну из бывших Владимировых рабынь Горясера, на Хвостовну, которая, как всегда, разодетая в дорогой ромейский скарлат, всё норовила сесть поближе к излиха вкусившему вина князю, а добравшись, без стеснения обвивала пухлой белой рукой его худую жилистую шею.

Во время одного из таких шумных пиров и подсел к Ивещею Володарь. Сам он чурался веселья, всё больше пропадал где-то в волостях, исполняя княжеские порученья. Верховодил же всей этой ордою – боярин Фёдор уразумел – Волчий Хвост. Не случайно и дочь его так нагло набивалась Святополку в полюбовницы.

Володарь говорил вполголоса, отрывисто роняя слова, чёрные глаза из-под насупленных бровей смотрели жёстко и упрямо.

– Твой час пробил, боярин… Посылает тя князь… к Ярославу, в Новый город… Последний остался ворог… Дам тебе в подмогу людей… Тихо чтоб…

Ужас пронзил Фёдора, хотел тотчас отвергнуть он Володарево предложение, ответить прямо: «Что я, тать?»

Смолчал, уразумев, что ничего, кроме гибели, прямота эта ему не даст. Сказал так же тихо, едва слышно:

– Будь по-вашему. Когда отъезжать?

– Заутре. И торопи коней. В Смоленске ладья тебя ждать будет.

«Нелюди вы! Связался с вами на свою голову! А всё ить с той ночи началось, когда из плена тя выпустил, ирод! – С горечью и досадой глянул боярин на Володаря. – Что ж, довольно мне в вашей упряжке ходить! Свою голову на плечах имею!»

…Людей своих Фёдор оставил на Ильмене близ устья Волхова, сам же конный рванул наперёд, норовя успеть упредить Ярослава. Когда, запыхавшийся, ввалился в горницу в окружении нескольких оружных нурманов, которые неусыпно охраняли все подступы к князю, то упал на колени перед Ярославом и поведал ему обо всём, что случилось в Киеве.

Ярослав, как оказалось, всё уже знал. Верный человек привёз ему грамоту сестёр. Молодой новгородский владетель сидел молча, кусал усы, на Ивещея он почти и не смотрел, погружённый в свои невесёлые думы. Наконец взмахом руки велел ему встать, строго спросил:

– Мне служить будешь?

– Как же? Для того и пришёл, светлый княже!

– Попутчиков твоих нурманы мои порубают. Ты же возле меня пока останешься. Сотню тебе под начало дам. Но если лукавы слова твои, не надейся сухим из воды выйти. На всякого лиходея, боярин, добрая верёвка всегда отыщется. Помни.

Так поступил боярин Фёдор Ивещей на службу к князю Ярославу. На исходе лета новгородцы на ладьях и посуху выступили на Киев и стали на правом берегу Днепра близ Любеча. Назревала ратная страда.

Глава 24

Взаперти, по существу, не выходя из терема, провела Предслава с сёстрами остаток лета и осень. Приставленная Святополком шляхтинка всё присматривала за нею, не отпуская от себя. От Алёны, которую Святополк отослал в деревню, вестей не было, изредка приходил лишь к Предславе старый учитель её, отец Ферапонт, вместе с ним молились они об избавлении от напастей.

– Ироду сей Святополк подобен! Сколько народу сгубил невинного! А топерича ещё и рать учинил с братом Ярославом! Не скоро, дочка, раны затянутся, долго ещё враны хищные с карканьем глад свой на полях бранных утолять будут! В церкви же ныне разброд и шатанье. Пресвитер Анастас руку Святополка держит, митрополит же Иоанн – на стороне Ярослава. Кажен день его в молитвах в соборе Софии поминает. А Бориса, брата твоего убиенного, в Вышгороде схоронили. Столько люду было! И все плакали.

– Отче, а о Позвизде нет ли весточки? Как он?