Эпоха перемен – 3

— Сербы считают это своей исконной землёй на том основании, что построили тут множество церквей и монастырей. А ещё проиграли самую кровавую и важную битву в своей истории — битву на Косовом поле, — сказал старик. — Мы же тут жили ещё до того, как эти места стали частью великой империи османов. Жили просто — дом-поле-хозяйство. Примитивно. Мы не строили монументальных построек, просто стараясь жить тихо и честно… когда пришли славяне, в седьмом веке, они нас будто бы и не замечали поначалу. Были слишком заняты своими делами с Византией, которая считала эти земли своими. А потом, уже под османами, мы все были угнетаемыми народами. Разве что, приняв ислам, мы получили больше прав. И, возможно, этого сербы нам так никогда и не простили…

Беким сделал паузу. Почесал подбородок, бросил в мою сторону быстрый взгляд — будто проверял, насколько внимательно я слушаю, потом продолжил:

— Сербы сами ушли из края, по призыву своих религиозных лидеров, — продолжал он. — Это случилось в семнадцатом веке. Они ушли на север, под защиту Австрийской монархии. Мы же, албанцы, как-то существовали в составе империи османов, даже добивались хорошего положения при султанском дворе и привилегий. И тогда возникла наша идея — объединения ради развития и процветания. Сначала у наших лидеров были иллюзии, что это удастся сделать под властью турков, но в девятнадцатом веке мы начали собственную национально-освободительную борьбу. И небезуспешно. А потом, не без участия России, уже в начале нашего века Сербия вновь предъявила права на наш край… и нам пришлось воевать ещё и с сербами. У нас возникло движение, которое турки и сербы презрительно называли качаками. Мы боролись как могли, а нас выжигали и уничтожали, огнём и железом… у турок и сербов был договор, согласно которому сербы платили за переселение мусульманских земель из наших краёв. Но мы держались — до конца Второй мировой, когда в Югославии к власти пришёл Тито. Он хотел объединения с Албанией. Учёл интересы косовских албанцев, начал пускать обратно в Сербию насильно переселённых в наш край сербов и черногорцев… для нас наступили спокойные времена, которые продолжались несколько десятилетий. Но потомки тех самых качаков продолжали жить на этой земле, воспевая мечты о Великой Албании и большом объединении нашего народа. Их память передавалась устно — из поколения в поколение…

Пока Беким рассказывал, мы подъехали к деревеньке, на которую он показывал. Выглядела она так себе: явные следы боестолкновений, несколько домов разрушено, следы пожара… но в то же время рядом, на полях, продолжалась работа.

— Так что же тут случилось? — спросил я, воспользовавшись паузой в рассказе старика.

— Тут? — он снова грустно вздохнул. — Тут случилось побоище. Мы говорили про Адем Яшари, помните?

— Конечно, — кивнул я.

— Так вот, этот человек родился в семье школьного учителя. Моего коллеги. Отец этого учителя был качаком, и все об этом знали. Во времена Тито за семьёй наблюдало УГБ. Но это не мешало им воспитывать детей в духе албанских воинов…

Снова глубокий вдох и долгая пауза.

— Я очень жалею, что у Тито не получилось… — сказал он. — Слишком много противоречий, слишком много конфликтов и крови… при нём нам, албанцам, жилось лучше, чем за последние несколько сот лет, на собственной земле. И всё равно люди продолжали взращивать детей в духе ненависти… знаете, мы ведь общались с его родителями. Лично. Они ненавидели сербов, до глубины души. Я же не представляю, как можно ненавидеть человека, с которым ты даже не знаком, только за его национальность… А Шабан и его жена Захида говорили про зверства, которые случились на этой земле полсотни лет назад — и вот, история повторилась… когда твоё сердце никак не может закончить войну — она обязательно придёт в твой дом!

Ещё одна пауза. Я заметил, как в уголках глаз старика блеснули слёзы.

— Адем Яшари старался воевать благородно, хотя тоже, конечно, ненавидел сербов. Он не трогал гражданских. Нападал со своей бандой только на сотрудников полиции и военных… старался изо всех сил увлечь молодёжь, завлекал деньгами, которые непонятно откуда у него водились. После очередного нападения за него взялись всерьёз… они пришли сюда, в Преказ, на военной технике, с танками… их было несколько сотен. Ему давали возможность сдаться, но он всем своим приказал держаться до конца и… с ним была вся его большая семья. Женщины. Дети. Его сын, которому исполнилось двенадцать. Они убили всех… вообще всех… не разбираясь больше…

Я видел, как старик сжал челюсти. Потом он судорожно вздохнул и продолжил:

— Они требовали, чтобы родственники забрали тела. Но люди были испуганы. И тогда они просто вырыли большой ров и свалили всех туда, вповалку… женщин и детей. У всех на виду… раньше народ не хотел воевать… это никому не надо… все хотят обрабатывать поля, растить детей… в эпоху Тито мы узнали, что такое мирная жизнь, и научились это ценить. Такие, как Адем долго пытались поднять народ на кровавую борьбу — но знаете что? У них мало что выходило. Никто не хотел добровольно записываться в его УЧК… а после его смерти всё изменилось. О той ночи теперь знает всё Косово, и много молодых людей не остались равнодушными. Теперь в УЧК очередь добровольцев, а сам Адем стал новым символом сопротивления.

Мы проехали деревеньку, где разворачивались описанные Бекимом события. Теперь впереди виднелись окраины городка, расположенного у самого подножия холмов, поросших местной разновидностью карликового дуба.

— Сотни людей. Может, тысячи — сейчас ушли в лагеря в Албании: Кукеше, Тропойе, Байрам Курри. Их учат войне. А те, кто пришли после Адема — совсем не такие благородные… Хашим Тачи — настоящий головорез. Про лагерь Лапушник возле Глоговаца ходят страшные слухи — а он там устанавливал порядки… когда ополченцы вернутся из лагерей будет большой пожар… самое плохое, что случившееся разрушило границы. Я не знаю, что они будут делать с сербами — но всем, с кем я был знаком лично, советовал уехать как можно скорее, особенно семьям с детьми… будет совсем плохо, и остановить это сейчас невозможно. Будет как в Боснии. Может, хуже…

Старик замолчал, глядя на дорогу слезящимися глазами.

— Что это за город? — спросил я.

— Скендерай, — ответил он. — Раньше он назывался Сербицей. Но сейчас так больше никто не говорит. Сейчас сюда сербская полиция старается не заезжать. Пока нет армейских усилений. Поэтому мы и поехали таким путём.

— Ясно, — кивнул я.

За городом мы свернули на второстепенную дорогу, петляющую среди холмов. Потом и вовсе на грунтовку. Скорость передвижения замедлилась. К тому же, нам пришлось закрыть окна, иначе из-за поднятой пыли было невозможно дышать. А кондиционер в машине предсказуемо не работал.

Из-за пыли Беким не сразу заметил вдруг возникшее препятствие — несколько поваленных стволов, лежащих поперёк дороги. Он едва успел затормозить; машину повело юзом.

Досадливо цокнув языком, старик выругался на албанском, потом сказал, обращаясь к нам:

— Придётся поработать немного…

С этими словами он вышел из машины. И это было ошибкой: из-за ближайших кустов вышли трое в камуфляже. Один целился из автомата в Бекима, двое других — в меня и парней.

Глава 9

Самое неприятное, что они сразу полезли копаться в вещах. И, разумеется, тут же обнаружили крупную сумму наличными и оружие.

Счастливо посмеиваясь, боевик махал перед радостно щерящимися дружками пачками денег. А нас держали на мушке стразу пятеро боевиков. Не рыпнешься, никак! И китайский телефон, как назло, я в сумке оставил: больно уж неудобный, громоздкий… а ведь он мог бы быть нашим единственным шансом!

В том, что нас хотят убить, не было ни малейших сомнений. Боевики не прятали лица и вообще вели себя довольно вольготно. Беким пытался что-то сказать, но его быстро заткнули — в буквальном смысле, кляпом из какой-то старой тряпки.

Похоже, нашему водителю тоже не поздоровится. Даром что албанец…

— Выжидаем, — едва слышно прошептал Саня. — Кончать не здесь будут, попытаются отвести. Идём, и по дороге, может будет шанс…

— Заткнись! — на фиговом английском заявил один из боевиков, после чего подошёл и двинул Вове под рёбра прикладом старого «калаша». Тот согнулся, хватая ртом воздух. — Молчать! Понятно?

Мы с Вовой охотно кивнули.

Боевик снова ощерился, продемонстрировав неровный ряд гнилых зубов, после чего пошёл в сторону машины, где его подельники заканчивали обыск.

— Каз-за-кх-ста… — выдавил один из боевиков, с прищуром разглядывая Вовин паспорт.

Потом он сказал что-то ещё на албанском.

Тот боевик, который ударил Саню, повернулся ко мне.

— Что это ест страна такой Казакста? — спросил он, безбожно коверкая английские слова.

— Наша страна, — ответил я. — И наше посольство будет очень обеспокоено, если до вечера мы не доберёмся до Митровицы. Вам ведь не нужен международный скандал, да? Нужно, чтобы вас поддерживал цивилизованный мир, да? Давайте договариваться.

Боевик посмотрел на меня исподлобья. Потом откинул голову назад и заржал как конь.

Потом они опять что-то обсуждали на албанском. Судя по выражению лица Бекима — ни о чём хорошем разговор не шёл.

— Всё, пошёл! — через пару минут снова обратился к нам боевик, владеющий зачатками английского.

Стволом автомата он указал на тропинку, ведущую в негустой лес, состоящий из местной разновидности карликового дуба.

Я посмотрел на Вову. Тот едва заметно кивнул.

— Пошёл! — повторил боевик. В его голосе появились визгливые нотки.

Очень часто люди, начавшие убивать относительно недавно, старательно накручивают себя перед тем, как осуществить задуманное.

Я медленно двинулся по тропке между деревьев.

Пока шли, мысленно успел обругать себя самыми забористыми ругательствами. И заслуженно: вот что стоило хотя бы телефон держать под рукой, а? Ведь знал же, куда сунулся… предводитель, блин, ордена Ассасинов выискался. Вершитель глобальных проблем… попался на дороге банальным грабителям, средь бела дня!

Шли довольно долго. Я даже начал сомневаться в том, что нас ведут убивать. Может, ведут к предводителю, чтобы поговорить? Это хорошо, это означает какой-то шанс!..

Тропинка вывела на небольшую поляну на склоне холма. Тут в самом центре был установлен деревянный подъёмник с небольшой платформой, на которой стояли какие-то мешки. А рядом с подъёмником зияла довольно большая дыра в земле, вроде колодца, только слишком широкого.

Во рту как-то резко пересохло. Стало понятно, куда и зачем нас вели. А ещё — что время на исходе. Теперь нас могли расстрелять в любой момент.

Я скосил глаза на Саню. Тот хмурился, поджав губы. Опустив взгляд, я увидел, что он до крови растёр себе запястья, пытаясь ослабить верёвки.

Бандит, который шёл впереди, остановился и повернулся к нам. Ощерился. «И почему здесь у всех такие плохие зубы? Может, вода плохая?» — подумал я, поразившись неуместности мысли.

Сзади заговорили по-албански. Беким что-то ответил. Получается, у него всё-таки вытащили кляп изо рта… может, всё-таки переговоры?

Я хотел развернуться, но будто впал в какой-то ступор. Казалось, малейшее движение в состоянии разрушить то хрупкое равновесие, в котором я всё ещё жив.

А в голову продолжали лезть совершенно неуместные мысли: «Как же я всё-таки здесь раскис и расслабился! Ведь сколько раз приходилось умирать…»

Стиснув зубы, я собрал волю в кулак и развернулся.

Трое бандитов целились в меня и парней. Перед ними стоял Беким и что-то быстро говорил.

— Хап прапа! — сказал боевик.

Я и без перевода понял: «Отойти»

— Йо! — ответил старик, и двинулся в сторону убийц.

Он подошёл вплотную к первому, потом поднял руку, чтобы отодвинуть направленный на себя ствол АК.

И тут боевик выстрелил.

Краем глаза я заметил движение. Воспользовавшись тем, что внимание бандитов было приковано к нашему проводнику, Вова рванулся вперёд, справедливо полагая, что это наш единственный шанс.

Меня сбил с ног Саня — и вовремя: очередь просвистела прямо над нашими головами. Потом, сообразив, что к чему, я быстро перекатился, увернувшись от ещё одной очереди. Потом вскочил, приметив ближайшие кусты, и тут краем глаза увидел, как Вова, стоящий почему-то на коленях, расстреливает скупыми очередями бандитов.

Через секунду к нему присоединился Саня. От вырвал автомат у одного из погибших боевиков.

А тех осталось не так уж много: один спрятался за подъёмником, ещё один побежал обратно по тропинке в сторону дороги. Насколько я запомнил, там оставалось ещё два боевика. Значит, нужно спешить, ведь они могли скрыться!

Судя по всему, Саня рассуждал так же. Ловко расправившись с двумя оставшимися бандитами (тактическая подготовка у них оказалась так себе), он побежал по тропинке.

Злясь на себя за медленную реакцию, я огляделся. Заметил ближайшего боевика, который распластался на площадке у подъёмника. Под ним медленно расплывалось в грязи тёмное пятно.

Боевик был ещё жив, когда я попытался вырвать у него оружие. С каким-то остервенением я схватился за цевьё и рванул сильнее. Послышался хруст. Боевик ещё раз дёрнулся и затих.

Взяв автомат наперевес, я тоже направился к тропе. Но по дороге краем глаза заметил, что Вова всё так же стоит на коленях, опустив оружие. Это был странно.

Я остановился и подошёл к нему, только теперь заметив, что он прижимает обе ладони к нижней части левой стороны груди.

Увидев меня, Вова попытался улыбнуться.

— Саня справится… — сказал он.

Я с ужасом увидел, как у него на губах выступила ярко-алая пена.

— Тихо, спокойно, — сказал я, надеясь, что мой голос звучит достаточно уверенно. — Надо перевязать рану.

— Задели, блин… — выдохнул Вова.

Я опустился за ним на корточки, потом перехватил его руки.

— Надо рану осмотреть, — сказал я.

— Давай… быстро — чую кровь теряю… — прохрипел Вова.

На несколько мгновений он отнял руки, я задрал его футболку и осмотрел бок. Два входных пулевых отверстия, в области лёгкого. Если повезло — селезёнка не задета. Сзади — одно выходное. Вова его, похоже, не чувствовал, но основная кровопотеря шла именно через него.

Сорвав собственную майку, я изнанкой прижал её к выходном. Надавил и перехватил Вовиной майкой так, чтобы он мог удерживать это подобие повязки.

— Держи так, я сейчас! — сказал я. — На землю не ложись, старайся держаться!

— Да понял… — выдохнул Вова.

Я метнулся у убитым боевикам и начал обшаривать карманы. На втором мне повезло: нашёл пачку дешёвых сигарет, а в ней, кроме самих табачных изделий, пару таких же дешевых презервативов.

В пару прыжков я снова оказался возле Вовы. Вскрыл добычу, разорвал презерватив так, чтобы образовался один латексный лист. Потом со вторым поступил так же.

— Теперь будет немного больно, — предупредил я Вову.

Тот лишь молча кивнул.

Я разместил оба листа спереди и сзади груди так, чтобы они закрыли раны. Потом вытащил тампон из моей майки, прижал латекс, максимально растопырив ладони и скомандовал Вове: «Выдыхай, как можешь глубоко».

Вова послушно выдохнул. Я сжал его грудь, потом положил его ладонь спереди на латекс и сказал: «Прижимай!»

В первую секунду мне показалось, что Вова потерял сознание: глаза были закрыты, на лбу холодный пот. Но его рука послушно поднялась к груди и прижала латекс.

Я очень быстро наложил давящий тампон на латекс сзади, в районе выходного, потом перетянул обе повязки Вовиной майкой. Потом выдернул ремень из брюк и ещё раз перевязал сверху, для надёжности.

— Ты как? — обеспокоенно спросил я.

— Скоро узнаем… — прохрипел Вова.

Мне показалось, что пены на его губах стало заметно меньше.

— Ранен? — голос Сани заставил меня вздрогнуть. Я был так занят, что совершенно перестал обращать внимание на окружающее. Ещё одна ошибка.

— Лёгкое задето, — ответил я. — Нужно в больничку.

— Обратно в Митровицу?

— До Приштины примерно одинаковое расстояние… — ответил Саня.

Тут я вспомнил про китайский телефон. Что ж — похоже, другого выхода нет… я огляделся. Нет, вертолёт тут не сядет. Значит, надо тащить вниз, к машине и отъехать к ближайшему полю. Оставалось только надеяться, что у моих китайских партнёров в этом крае такие же возможности, как и у нас.