Помоги проекту - поделись книгой:
Эрик Эриксон, Джоан Эриксон
Полный цикл жизни
© ООО Издательство "Питер", 2024
Предисловие к расширенной версии
Представленная здесь расширенная версия книги «Жизненный цикл завершен», в отличие от более раннего издания, содержит описание элементов девятой стадии жизненного цикла, отсутствующей в оригинальной концепции психосоциального развития Эрика Эриксона. Появление в книге нового материала требует небольшого автобиографического комментария.
Прежде чем говорить о восьмой стадии жизненного цикла, как мы с Эриком себе ее представляли, я бы хотела поделиться с вами историей о том, как возникла сама идея этой стадии.
В конце сороковых годов, живя в Калифорнии, мы получили приглашение выступить с докладом о возрастном развитии на конференции в Белом доме, посвященной вопросам детей и юношества в середине XX века. Наш доклад должен был называться «Growth and Crises of the Healthy Personality» («Развитие и кризисы здоровой личности»).
Мы принялись за работу с огромным энтузиазмом. Эрик сам несколько лет занимался практикой детского психоанализа и находился в Калифорнии именно потому, что участвовал в долгосрочном исследовательском проекте Калифорнийского университета в Беркли, посвященном проблемам детства. Я занималась воспитанием наших троих детей и домашним хозяйством. Мы были убеждены, что знаем все о ранних стадиях развития и уж тем более о трудностях и задачах среднего возраста, в котором мы оба пребывали, о браке и родительстве. Поразительно, каким самонадеянным всезнайкой может чувствовать себя человек, находясь в круговороте «непереваренных» взаимоотношений.
Тщательно подобранные слова были вписаны в вычерченные ячейки схемы – весь жизненный цикл мы поместили на один бумажный лист. Никаких уточнений и определений мы не давали. Со временем схема разрослась и, конечно же, наполнилась солидным содержанием. Я всегда была убеждена, что схему жизненного цикла нужно рассматривать в переплетении всех элементов или, что еще полезнее, перенести эти элементы самостоятельно.
Незадолго до конференции в Белом доме Эрик был приглашен представить свои «стадии» перед группой психологов и психиатров в Лос-Анджелесе. Это была прекрасная возможность обсудить и опробовать на специалистах подготовленный для конференции материал. Мы планировали доехать до ближайшей железнодорожной станции, где Эрик должен был сесть на поезд до Лос-Анджелеса. Я же должна была сразу же вернуться оттуда домой к детям.
Поездка из Беркли-Хиллз до железнодорожного вокзала в Южном Сан-Франциско была довольно долгой, и мы использовали это время, чтобы обсудить и доклад, и схему. Тогда же мы с радостью отметили, что, когда Шекспир писал свои великие «Семь возрастов человека», он ни одним словом не упомянул стадию игры, третью стадию в нашей более полной модели. Какой странный парадокс! Невероятно, чтобы он был так слеп, что не увидел, какое значение имеет игра в жизни каждого ребенка и каждого взрослого. Какими мудрецами мы себя чувствовали!
Я позволю себе напомнить вам, что гениальный бард пишет о возрастах человека. Обратите внимание, какую удручающую картину старости он рисует.
Держа на коленях нашу схему, пока Эрик вел машину, я вдруг почувствовала, что что-то в ней не так. Шекспир, как и мы, назвал семь стадий, но он пропустил одну очень важную. Может быть, и мы что-то упустили? И тут с поразительно ясностью я поняла, в чем же мы ошиблись: мы забыли «нас», наших детей и новую книгу Эрика «Детство и общество». Наша схема семи стадий жизненного цикла сразу после «Интимности» (стадия шесть) перепрыгивала к «Старости» (стадия семь). Конечно же, между шестой и седьмой стадией должна была быть еще одна, но какая? Времени оставалось мало. Но вскоре решение было найдено, и седьмой стадией стала «Генеративность/стагнация», за которой уже следовала «Старость» с ее силой мудрости и цельности, формирующимися к восьмой стадии.
Сложно осознать, в какой точке жизненного цикла ты находишься и какие перспективы перед тобой открываются, будучи внутри одного из них. Признали ли мы собственную старость, когда она приблизилась к нам? Очень, очень медленно мы стали осознавать особенности восьмой стадии.
Восьмая стадия
Согласившись с присутствием генеративности в нашей схеме, после выступления на конференции в Белом доме мы вновь с головой погрузились в воспитание детей, путешествовали, искали гранты, занимались научными исследованиями и другими многочисленными делами. Несмотря на то что постепенно энергии становилось все меньше, мы продолжали гонку, пока старость не дала о себе знать по-настоящему. Некоторое время мы не принимали всерьез ее сигналы, и друзья поддерживали нас в нашей беззаботности.
Когда Эрик написал свой «Жизненный цикл завершен», он еще не вступил в свое девятое десятилетие. Лишь после восьмидесяти мы начали признавать свой статус стариков. И мне кажется, мы не сталкивались с трудностями возраста до того, как подошли к своему девяностолетию.
До этого момента в нашей жизни не было неразрешимых проблем. Но когда нам стукнуло девяносто, мы проснулись в чужой стране. Все предвестники старости, которые совсем недавно мы находили странными или даже забавными, вскоре обернулись неизбежной – и довольно неприятной – реальностью.
На стадии инеративности нельзя представить себе, что дорога когда-то будет пройдена до конца, и ты как должное принимаешь время, которое у тебя впереди. В девяносто лет перспектива меняется – она ограниченна и неясна. Смерть, когда-то предполагаемая, но не вызывавшая особой тревоги, теперь подобралась совсем близко.
Мы были женаты уже шестьдесят четыре года, когда Эрику исполнилось девяносто один. После перенесенной операции на тазобедренном суставе он углубился в себя и тихо отошел от дел. Он не впал в депрессию или растерянность, а остался наблюдательным и благодарным по отношению ко всем, кто о нем заботился. Всем нам следует принимать свою старость с такой мудростью и благородством. Теперь, когда мне исполнилось девяносто три года, я испытываю множество неизбежных проблем медленного старения. Я занимаюсь делами, я умиротворена и я благодарна. Я очень хочу довести до конца переосмысление последней стадии, пока эта задача не станет для меня непосильной.
После публикации в 1982 году книги «Жизненный цикл завершен» Эрик внимательно перечитал ее от корки до корки, снабдил своими замечаниями, которые он вписывал красной, черной и синей ручкой.
По счастливой случайности я обнаружила его собственную копию. Это случилось незадолго до его смерти. Не было ни одной страницы, которые он не отметил бы подчеркиванием, восклицательными знаками или замечаниями. Только настоящий художник может быть таким решительным и честным по отношению к своему труду.
Эрик всегда педантично относился к своим текстам, и в этот раз он критически прошелся по всем страницам опубликованной книги. Некоторое время я раздумывала, что он хотел сказать. Как его решительные комментарии меняли наше прежнее понимание жизненного цикла?
Моей целью обращения к восьмой стадии нашей схемы жизненного цикла – и нашей с Эриком жизни – и приписываемым ей силам является прояснение некоторых существенных неточностей. Мои комментарии соответствуют утверждению Эрика о том, что пересмотр «нашей попытки завершить весь цикл в течение нашей жизни, безусловно, выглядит приемлемым и обоснованным»[2]. В начале 1940-х годов, когда мы впервые подбирали слова, чтобы обозначить добродетели, присущие каждому возрасту жизненного цикла, мы использовали слова «мудрость» и «цельность» для характеристики финальных сил, полностью созревающих в старости. Первоначально мы рассматривали понятие «надежда», потому что надежда – основа выживания, необходимое условие формирования всех остальных человеческих сил. Но поскольку надежда живет в нас с самого начала, с момента младенчества, живет долгие годы, то для ее вызревания очевидно не нужно столько времени. Назвав мудрость и цельность силами старости, мы теперь должны доказать, что выбор был сделан нами правильно.
Слова «мудрость» и «цельность» – из тех громких слов, которые ассоциируются с конкретными личностями, отлиты в бронзе, вырезаны в камне и дереве. Говоря об этих добродетелях или силах, сразу вспоминаешь внушительные скульптурные произведения, которые их воплощают: такие, как Свобода с факелом, устремившая свой взгляд вдаль; Правосудие с завязанными глазами и весами в одной руке; всепроникающие Вера, Надежда, Любовь. Мы молчаливо воспеваем их в камне, гипсе и металле и почитали с благоговением.
Мне кажется, что отношение старости к «мудрости» и «цельности» совершенно неправильно, если только оно не наполнено в первую очередь асболютно земным смыслом. Эти добродетели превратились в нечто слишком возвышенное и неопределенное. Следует сделать их более реалистическими.
Мы должны извлечь из них их настоящий смысл. Так, мудрость – это не только тома научной информации, наполненные фактами и формулами. Определения, приведенные в простом словаре для студентов, также не исчерпывающи («Мудрость – качество или состояние, способность различать истинное и ложное, сочетающееся со здравомыслием; научные знания и образование, мудрые высказывания или учения»). Нам же необходимо докопаться до самых корней, до самой сердцевины того, что составляют «мудрость» и «цельность». Оксфордский словарь английского языка безжалостно упрощает эти слова, предлагая нам старые, избитые значения. Одолев десятки строк мельчайшего шрифта, мы находим
Слово
Мы принимает этот великий дар – способность видеть – как само собой разумеющееся до тех пор, пока он не перестает служить нам так, как мы желаем. Мы можем обернуться назад, на свое прошлое, и этот взгляд помогает нам понять свою жизнь и мир, в котором мы живем. Мы смотрим вперед, и этот взгляд может как обмануть, так и дать нам надежду; но без перспективы будущего жизнь наша теряет смысл. У нас, американцев, есть одна легкомысленная привычка, как ни странно, связывающая нас с древней мудростью. Когда мы подтверждаем, что поняли то, что сказал собеседник, мы говорим «I see» – то есть «я вижу», то есть понимаю. Одновременно мы с большим пиететом относимся к таким словам, как
Нам, обладающим этим даром, невозможно представить себе жизнь без него, так что мы стараемся даже не думать о такой возможности. Вероятно, те, кто обделен им, способны развить другие свои способности: слышать, обонять, осязать, распознавать на вкус. Кто знает, какую мудрость дают им эти качества. Возможно даже, что они думают, что наша зависимость от собственного зрения лишает нас чего-то существенного.
Так или иначе, зрение позволяет нам ориентироваться и интегрироваться в месте нашего пребывания на земле, перемещаться, находить пропитание, взаимодействовать с другими людьми, с животными и природой. Все, что от нас требуется, – это научиться смотреть на мир широко открытыми глазами и настроить свой слух, чтобы улавливать каждый сигнал и понимать его значение.
С восторгом обнаружив коренное значение слова «мудрость», я сделала еще одно открытие. Многие тысячи лет слова «ухо» и «мудрость» в шумерском языке предположительно обозначались одним словом. Вероятно, что таким словом было «энки» (enki), поскольку таково было имя бога мудрости шумеров: «С Великих небес к Великим недрам богиня ухо свое обратила, мудрости орган»[3]. Если мудрость передается не только визуально, но и через звук, тогда она есть в пении, и в ритмических жестах, и в танцах. Звук обладает энергией, но может успокаивать, озарять светом, информировать, мотивировать. Звук предлагает нам большие возможности: мудрость наша крепнет, опираясь, в том числе на слуховое восприятие.
Теперь мы видим, что мудрость принадлежит миру объективной реальности, доступному нам благодаря нашим чувствам. При помощи зрения и слуха, обоняния, осязания, вкусовых ощущений мы постигаем этот мир, как постигают его животные, обладающие всеми этими чувствами. Эти бесценные источники информации со временем могут потерять в качестве, однако бодрый ум хранит информацию и извлекает ее тогда, когда она нужна. Мудрость направляет слух, зрение, способности на то, что значимо, надежно, актуально и эффективно как для каждого из нас, так и в целом для общества, в котором мы живем.
Второй атрибут, приписываемый старости, столь же возвышенного свойства, что и мудрость, при этом значение его еще более туманно. Не будем искать значение слова «цельность», глядя на статуи и памятники великих и бессмертных, а лучше снова заглянем в словарь, где найдем наиболее содержательное описание.
После перечисления множества слов, из которых могла родиться «цельность» – «integrity», параграф неожиданно заканчивается словом «такт». Ищем производные этого элемента: контакт – «contact», нетронутый – «intact», тактильный – «tactile», осязаемый – «tangible», сцепление – «tack» и даже прикосновение – «touch»; то есть нечто телесное, связанное с нашим телом и нашими чувствами. С их помощью мы конструируем научные системы, придаем форму материалам, откликаемся на возвышенные, мощные и мудрые послания земли и небес. Мы живем, движемся и взаимодействуем друг с другом в реальном мире. Без контакта нет роста, без контакта невозможна жизнь. Независимость – это заблуждение.
Такой подход к определению цельности позволяет оживить молчаливые и неподвижные статуи. Грубейшей несправедливостью было бы считать цельность благородным девизом, вышитым на знамени, которое разворачивают в подходящих ситуациях. Цельность обладает функцией связи с миром, с вещами этого мира, а главное – с людьми. Это осязаемый и ощущаемый способ проживания, а не просто высокая, благая цель, которую нужно стремиться достичь. Когда мы говорим о чьей-то работе, что она обладает цельностью, эта высшая ее оценка, потому что такая работа демонстрирует способность объединять людей. Она не эфемерна, а устойчива и надежна. Это есть подтверждение значимости зрения и слуха и умения использовать наши чувства.
Цельность – удивительно сложное слово. Оно не требует ни напряженных дискуссий, ни натужных усилий, лишь каждодневный контроль больших и малых дел с предельным вниманием к деталям, которые делают прожитый день прекрасным. Это так ясно и просто, но так трудно.
Теперь, когда мы прояснили для себя смысл термина «цельность», попробуем определить, что он означает для тех людей, которые находятся на восьмой стадии. Начнем с того, что если на более ранних этапах эта недосягаемая добродетель сияла где-то на горизонте, то теперь она присутствует постоянно в нашей повседневной жизни. Она объединяет наше человеческое существо со всем реальным, окружающим миром: со светом, звуками, запахами, со всеми живыми существами. Люди и вещи вокруг обретают огромное значение, куда большее, чем раньше. Каждая встреча сулит неожиданное вознаграждение, наполнена особым смыслом и дает новые возможности.
Когда я размышляю над этими по-новому осмысленными и гораздо более древними значениями слов «цельность» и «мудрость», я чувствую себя свободной от обременительной и довольно неопределенной обязанности считаться с субъективными понятийными конструкциями. Поверить в старости в обещания, которые предлагают эти новые интерпретации, означает найти новое сияющее пониманием прошлого. Расцветают любовь, преданность и дружба, печаль трогательна и смиренна, красота отношений глубоко согревает сердце. Взгляд в прошлое становится увлекательным занятием, а мое настоящее естественно и полно маленьких удовольствий, больших радостей, смеха.
Слова, которые раньше ложились тяжелым грузом на плечи стариков – «мудрость» и «цельность», понимаемые теперь более ясно, обретают уместность. От нас требуются энергия, энтузиазм и осознанность, чтобы наполнить отношения с другими людьми тактом и проницательностью. Придется адаптироваться. Каким бы испытаниям ни подвергались наши такт и мудрость, мы должны легко и с юмором принимать свои физические немощи. В молодости мы принимали свое здоровье как должное и получали от него удовольствие. Обладая слухом и зрением, мы обладаем привилегией; давайте же продолжать смотреть и слушать.
Старость опирается на опыт прошедших лет и пожинает его плоды, сохраняя осознанность и креативность с вновь обретенным изяществом. В старых людях часто можно заметить некую непреклонность. Эрик называл это качество «неизменным ядром» или «экзистенциальной идентичностью», то есть способностью интегрировать прошлое, настоящее и будущее. Оно выходит за пределы «я» и указывает на присутствие связи между разными возрастами. Оно универсально в принятии разных условий жизни человека. А людям иногда не хватает мудрости по отношению к самим себе и к планете. Мы должны осознать, как мало мы знаем, и, возможно, мудрость состоит в способности «стать как дети», которые, не стесняясь, готовы жить, любить и учиться. Что это означает для нас, стариков? Жизнь богата событиями. Доверяйте ей, как доверяют дети. Играйте самозабвенно. Пока есть товарищ по играм, играйте и смейтесь, вернитесь туда, откуда ушли много-много лет назад.
Стремление к мудрости и цельности – это активный процесс, не прекращающийся на протяжении всей жизни, как не прекращают действовать силы, формирующиеся на каждом из этапов жизненного цикла. Если это так, может быть, и нам следует надеяться и верить, что они длятся вечно?
Предисловие к первому изданию
Эта монография основана на эссе, которое Национальный институт психического здоровья попросил меня подготовить для трехтомника «The Course of Life, Psychoanalytic Contributions Toward Understanding Personality Development» («Ход жизни. Психоаналитика о развитии личности»). Данный материал представлен в нем вторым из двух вступительных глав под редакцией Гринспан и Поллока (S. I. Greenspan and G.Н. Pollock, 1980). Первая глава написана Анной Фрейд и занимает всего десяток страниц, что говорит о четкости изложения мысли. Мое эссе занимает пятьдесят. Эссе А. Фрейд озаглавлено «Child Analysis as the Study of Mental Growth (Normal and Abnormal)» («Детский психоанализ в изучении нормального и абнормального психического развития») и начинается с представления оригинальной психоаналитической работы, проделанной в Вене, Берлине и Лондоне. В отдельном разделе кратко описаны «линии развития» – концептуальная схема, разработанная А. Фрейд и ее коллегами по клинике в Хэмпстеде (А. Freud, 1963). Эти «линии» идут от младенческой незрелости к надежным (при этом конфликтным) категориям поведения, ожидаемым от «нормального взрослого». Приведу несколько примеров: «от либидинальной зависимости к самостоятельности», «от эгоцентричности к партнерским отношениям», «от игры к работе». Как концепция, эта схема базируется на двух фундаментальных теориях психоанализа, а именно теории психосексуального развития и теории эго.
В моем эссе (1980(а)) была сделана попытка обрисовать «элементарные частицы» психоаналитической теории психосоциального развития. Прежде всего я обратился к тому, как постепенно в психоаналитической мысли развивалось понятие «внешнего мира» – я рассмотрел период начиная с моих первых шагов в обучении психоанализу, сделанных в Вене, и первых лет после переезда в США. Указав на комплементарный характер психосексуального и психосоциального методов и их связи с концепцией эго, я перешел к анализу соответствующих стадий жизненного цикла.
Возвращение к теоретическим положениям, которые высказывались когда-то на протяжении собственного профессионального пути в самом разнообразном контексте и по разным поводам, – дело неблагодарное как для автора, так и для читателя. Однако именно исторический аспект в предложении Национального института психического здоровья делал, как мне показалось, это начинание целесообразным. Отмечу, что подобный подход в психоанализе мог зародиться только в нашей стране и только в тот самый период – в неспокойные для мира тридцатые – сороковые годы, когда психоанализ стал широко востребован в медицинской практике, а также оказался в фокусе горячих междисциплинарных дискуссий. Эти дискуссии стали фундаментом, определившим центральную тему конференции в Белом доме, посвященной вопросам детей и юношества в середине XX века, на которой мы с Джоан Эриксон выступили с докладом «Growht and Crises of the Healthy Personality» («Развитие и кризисы здоровой личности») (1950).
Итак, я решил опубликовать, в случае необходимости дополняя и исправляя, то, что было написано для Национального института психического здоровья – с одной существенной поправкой: когда дело дошла до пересмотра (какой уже раз!) стадий жизни, я решил изменить последовательность изложения. Уже в главе, представленной в сборнике института, я начал анализ психосоциальных стадий не с детства, как это принято, а со стадии взрослой жизни. Идея заключалась в том, что, как только вы осознаете взаимосвязь всех стадий, вы сможете начать с любой стадии и найти любую из них на общей схеме. При этом зрелость – звено между индивидуальным и поколенческим жизненными циклами. В представленном здесь эссе я пошел еще дальше и начал обзор стадий жизни с последней стадии – старости и попытался понять, что есть завершенный жизненный цикл.
Но с чего бы мы ни начинали, центральная роль, которую играют стадии жизни в нашей психосоциальной теории, заставляет нас еще больше углубиться в вопросы исторического релятивизма. Так, если оглянуться назад, то становится ясно, что только последние (в момент написания) десятилетия заставили нас заново «открыть» старость – и тому есть теоретические и исторические причины. Эта стадия потребовала нового пристального взгляда, поскольку обнаружилось, что численность пожилого населения неизменно растет. Старость перестала быть привилегией немногих.
Ранее мы признали, наконец, что зрелость – это не финал всякого развития, а его стадия с присущими ей конфликтами (Benedek, 1959). До этого (и то лишь в шестидесятые годы, в период кризиса национальной идентичности, радикально отразившегося в общественном поведении части нашей молодежи) мы начали уделять всестороннее внимание кризису подростковой идентичности как центральному элементу динамики развития всего жизненного цикла (Erikson, 1959). И, как я сказал, лишь в середине века «здоровая детская идентичность» и все этапы младенческого развития, открытые лишь в XX веке, оказались в центре систематического внимания нации.
Знакомясь с этим эссе, читатель или читательница – каждый в свое время и со своей точки зрения – захочет, возможно, подвергнуть ревизии нашу попытку сформулировать концепцию жизненного цикла. Мы надеемся, что читатель увидит в заголовке скорее иронию, чем обещание исчерпывающего анализа идеальной человеческой жизни. На самом деле мы лишь стремились показать, что, когда говорят о жизни как о цикле, уже имеют в виду некую завершенность.
Но как каждый человек разовьет это в конкретный момент времени, зависит от его собственного теоретического уровня, а также от того влияния, которое оказали на него и его близких разные периоды жизни.
Возможно, наши сегодняшние представления слишком зависят от времени и от возраста. А если изменения диктуются временем и эпохой, сохранят ли наши определения свое оригинальное значение и свои связи с другими понятиями?
Я же могу лишь повторить на этих страницах определения и мысли в том виде, в каком они были тогда сформулированы нами, с присущей им сложностью, наводящей на размышления, но вместе с тем упорядоченной. Сложность эта, однако, сразу же стала источником продолжительного недопонимания. Я вновь представляю здесь эти определения и мысли, и, возможно, у моих читателей появится чувство, что они уже встречали тот или иной пассаж, и порой довольно длинный. Скорее всего, они будут правы: даже в этом предисловии я посчитал бессмысленным перефразировать то, что уже было когда-то удачно сформулировано.
И так получается, что мои благодарности также должны быть высказаны в последовательности десятилетий. Все, чему я научился у коллег, лучше всего представить в виде списка научных институтов, с которыми я имел честь сотрудничать как во времена психоаналитической практики, так и применяя эту практику в медицинских школах. В 1930-е годы я сотрудничал с Гарвардской психологической клиникой и Йельским институтом изучения человеческих отношений; в сороковые годы – с Институтом развития человека Калифорнийского университета в Беркли; в пятидесятые годы – с реабилитационным центром Остен Риггс в Беркшире. Все эти институты разрабатывали собственные инновационные методики, и я получил незабываемый опыт клинических исследований и изучения разных возрастных групп. И наконец, в шестидесятые годы я подготовил собственный курс для студентов «Цикл человеческой жизни» – что позволило мне поделиться моими разработками с большой группой безусловно одаренных молодых людей, в равной мере интересующихся как историей, так и жизнью человека.
В книге я упоминаю тех людей, чья поддержка была для меня особенно важной. В контексте предисловия всякая попытка отдать должное им (и другим – неназванным) будет выглядеть бессмысленной[4].
Во всех своих предисловиях я завершаю выражения благодарности словами признательности Джоан Эриксон. Наш (упомянутый выше) совместный вклад в выступление на конференции в Белом доме особенно ясно показывает, что ее усилия в качестве редактора всегда выходили за рамки одной лишь попытки сделать меня более читабельным. Благодаря ей я смог оживить представленную на этих страницах картину жизненного цикла (J. Erikson, 1950, 1976).
Глава 1. Введение
Историческое замечание по поводу «внешнего мира»
Термин и само понятие «психосоциального» очевидным образом должны дополнять доминирующую теорию психосексуального. Первые попытки включить их в психоаналитический контекст я отношу ко времени моей учебы в Вене – периоду расцвета эго-психологии. Опишу вкратце некоторые, получившие развитие концепции взаимоотношений эго с социальной средой. Правда, надо отметить, что две основополагающие работы, посвященные эго: одна – Анны Фрейд «The Ego and the Mechanisms of Defense» («Эго и механизмы защиты») и вторая – Х. Хартманна «Ego Psychology and the Problem of Adaptation» («Эго-психология и проблема адаптации»), – появились лишь в 1936 и 1939 годах, соответственно. Однако наблюдения и выводы, на которых основывались эти работы, были в фокусе многочисленных дискуссий за много лет до того, как я закончил свое обучение и в 1933 году переехал в Соединенные Штаты. За прошедшие годы знания о защитных и адаптивных функциях эго прочно вошли в теорию психоаналитики. Цель, которую я преследую, обращаясь к истокам, состоит в том, чтобы указать молодому исследователю, каким образом общая теория продолжает быть актуальной и все-таки до сих пор пасует перед задачей систематического осмысления роли эго во взаимоотношениях
В ретроспекции наиболее интересным и наиболее показательным среди всех скрытых идеологических противоречий, характеризующих развитие этой проблематики, был разлад, который изначально появился между зарождающимися концепциями А. Фрейд и Х. Хартманна. Сама Анна Фрейд со свойственной ей откровенностью сообщала, что, когда она в 1936 году впервые представила свои выводы относительно защитных функций эго Венскому обществу, то «Хартманн в целом одобрил их, но подчеркнул, что мало указать на противоборство эго и ид; что существует множество других проблем развития и функционирования эго, которые следует принимать во внимание. Это было ново для меня, а поскольку мои взгляды в то время были довольно ограниченными, я не готова была согласиться с ним». Это объясняется тем, продолжает А. Фрейд, что ее идеи пришли из представления о «защитных усилиях эго против влечений: Хартманн же оказался более революционен и предложил новый взгляд на идею автономии эго, которая до тех пор находилась вне пределов аналитического изучения» (Loewenstein et al., 1966).
Это определение, а также эпитет «революционный» указывают на границы, которые устанавливали для себя исследователи в различные периоды развития психоаналитической теории. Чтобы оценить их вклад, нам пришлось бы рассмотреть все идеологические и научные последствия разработки каждого понятия и термина на всех этапах развития психоаналитической теории, а также представлений о человеке, сформированных естественнонаучными теориями. Конечно же, оригинальная установка Фрейда делала акцент на влечения, и мое поколение мужчин и женщин, получивших образование в Центральной Европе, помнит фундаментальнейшее из всех понятий,
Фрейд начинал работать в век дарвиновских поисков эволюционного происхождения видов и нового гуманистического этоса, требовавшего, чтобы человечество, еще недавно гордившееся разумом и моралью, как считалось, зрелого цивилизованного общества, смирилось с тем, что его корни – в его животном прошлом, в его примитивной предыстории, в младенческих этапах онтогенеза. Все это так или иначе нашло отражение в терминологии, описывающей инстинктивную энергию, которая со временем скорее демонстрировала некое ритуальное убеждение, а не стремление к строгому научному обоснованию. Однако в свое время сила данного мысленного образа открыла неожиданные – или, наоборот, ожидаемые – глубины. Важность его для Фрейда объясняется (что вновь ярко показала его недавно опубликованная переписка с Юнгом) его убежденностью в первостепенной необходимости тщательного изучения той бессознательной и инстинктивной сердцевины человеческой природы, которую он назвал «ид» (уподобив его, таким образом, внутренней «объективной реальности»), и в необходимости противостоять сопротивлению человечества встрече с его «низкой» природой и вместе с тем попыткам ремифологизировать эту природу уже в качестве «высокой». Поэтому неудивительно, что социальная реальность в ее отношении к внутреннему котлу человеческой личности поначалу находилась вне фокуса внимания и существовала для исследователей как «внешний мир» или «внешняя реальность». Таким образом, наше горделивое эго, которое Фрейд называл «пограничным существом», «должно служить трем тираническим хозяевам (внешний мир, ид и супер-эго) и, соответственно, подвергаться трем видам опасностей: со стороны внешнего мира, со стороны либидо как элемента ид и со стороны суровости, характеризующей Сверх-Я» (S. Freud, 1923).
Впервые обсуждая отношение эго к коллективной жизни, Фрейд (1921) обращался к ярким идеям представителей социальной науки своего времени (например Лебона, Макдугалла), которые разрабатывали тему «искусственных» групп (толпы, масс и других форм), или того, что Фрейд называл «первичными» или «примитивными» коллективами. Он сосредоточивался на «
Анна Фрейд, говоря о защитных механизмах эго, вновь изгоняет во «внешний мир» социальные силы, которые в другом контексте она же признает: «Эго торжествует, когда его защитные механизмы не дают развиться тревожности и таким образом трансформируют инстинкты, что даже в самых трудных обстоятельствах остается некоторая доля удовлетворения, и таким образом устанавливаются самые гармоничные взаимоотношения между ид, супер-эго и силами внешнего мира, насколько это вообще возможно». (А. Freud, 1936). В более поздней работе она поддерживает эту тему, формулируя определение для линий развития, в которых «в каждом случае <…> происходит постепенное перерастание ребенком зависимого, иррационального, ориентируемого на бессознательное и объектно-детерминированного подхода и постепенное приобретение его эго способности управлять внутренним и внешним миром» (А. Freud, 1965). Однако задав вопрос о том, что же «заставляет индивидуума в своем развитии выбирать тот или иной путь», А. Фрейд высказывает предположение, что «необходимо учитывать случайность влияния окружающей среды. Работая со старшими детьми и проводя реконструкции через работу со взрослыми, мы обнаружили, что эти силы влияния воплощены в родительских личностях, их действиях и идеалах, в семейной атмосфере, влиянии культурной среды в целом». Но вопрос о том, какое же внешнее влияние является в большей или меньшей степени «случайным», остается без ответа.
Хартманн, в свою очередь, постарался доказать, что эго, которое никак нельзя свести только лишь к эволюционной форме защиты человека от его же бессознательного, имеет корни, не зависимые от этого бессознательного. Хартманн считал такие функции человеческого разума, как моторика, восприятие, память, «эго-аппаратом первичной автономии». Он считал, что эти качества, развиваясь, адаптируются к тому, что он назвал «среднеожидаемой средой». Рапопорт так писал об этом: «При помощи этих понятий [Хартманн] заложил основу психоаналитической концепции и теории адаптации и очертил контуры общей теории взаимодействия с реальностью психоаналитической эго-психологии» (Erikson, 1959). Однако, добавляет Рапопорт, Хартманн «не предлагает самостоятельную и разработанную психосоциальную теорию». Действительно, «среднеожидаемая среда» устанавливает, кажется, лишь минимум условий, которые, можно сказать, обеспечивают лишь выживание, при этом очевидно игнорирует огромное количество вариаций и сложностей общественной жизни, которые являются источником индивидуальной и коллективной жизненной энергии, а также драматического конфликта. Фактически последующие работы Хартманна содержат такие формулировки, как «действовать в соответствии с реальностью», «действовать, глядя в глаза реальности» (1947), «действовать во внешнем мире» (1956) и тому подобные краткие указания на то, где в данный момент можно наметить линию развития исследовательских направлений.
Механистическая и физикалистская терминология психоаналитической теории, как и постоянные отсылки к «внешнему миру», вызывала мое недоумение еще во времена моего обучения, особенно в удивительной атмосфере клинических семинаров – и в частности, семинара по детскому поведению («Kinderseminar») Анны Фрейд, – которые были весьма оживленными, так как снова приблизили нас к обсуждению социальных и внутренних проблем, тем самым напитываясь духом, который идеально характеризует саму природу занятий по обучению психоанализу. Фрейд написал как-то Ромену Роллану: «Любовь к людям присуща и мне самому, не из сентиментальных соображений или требований идеала, а по прозаичным психоэкономическим основаниям, потому что при реалиях окружающего мира и направленности наших влечений я вынужден был признать ее столь же необходимой для сохранения рода человеческого, как, например, и технику…» (1926). Мы, студенты, на тех клинических обсуждениях испытывали современную, светскую форму религиозной любви (caritas), осознавая, что все человеческие существа равны в проживании одних и тех же конфликтов и что психоаналитическая «техника» требует от психоаналитика проникновения в сущность тех конфликтов, которые он сам неминуемо (и в высшей степени поучительно для самого себя) будет переносить из собственной жизни в терапевтическую ситуацию.
В любом случае именно эти концепции и эти слова я бы использовал сегодня для описания ядра того нового духа, который я ощутил тогда, во времена студенческой юности. Такая широкая и интенсивная репрезентация и обсуждение клинических случаев казались нам полной противоположностью терминологическим рамкам, задающим структуру теоретического дискурса. Однако мы имели возможность убедиться в том, что клинический и теоретический языки хоть и разводят два разных взгляда на человеческую мотивацию, но при этом дополняют друг друга.
Более того, работа со взрослыми пациентами позволила выделить наиважнейшие этапы, которые человек проходит в своем детстве, и, таким образом, выдвинуть базовые предположения относительно этапов развития личности и выстроить первые модели для последовательного изучения всего жизненного цикла, для непосредственного психоаналитического наблюдения за детьми и их лечения. Результаты анализа такой работы стали источником темы возрастного этоса в психоанализе, поскольку убедительные симптоматические подтверждения патографических предположений были получены именно в работе с детьми, которые превосходили все взрослые ожидания в непосредственности самовыражения в игровых и коммуникативных формах. Так, исследования показали, что параллельно с глубоким переживанием конфликта ребенок ощущает активное стремление к получению опыта и синтезу. Именно на тех семинарах, где мы работали с пациентами-детьми, общаясь с другими психоаналитиками, глубоко вовлеченными в практику так называемого «прогрессивного образования», упрощающий язык научной теории ушел на задний план, выдвинув на авансцену бесчисленные детали, иллюстрирующие взаимодействие пациента со значимыми для него личностями. И вот вместо внутреннего «хозяйства» влечений и защитных механизмов одной-единственной личности как объекта изучения явила себя экология взаимной активации в рамках социальной группы, например в рамках семьи. Особенно убедительными были аргументы, представленные двумя выдающимися исследователями проблем детства, Зигфридом Бернфельдом и Августом Айхорном. Первого я знал прежде всего как потрясающего лектора, второго – как замечательного специалиста по работе с юными правонарушителями, умевшего и сочувствовать им, и обсуждать с ними реальные проблемы.
Сегодня я охарактеризовал бы базовое различие между теоретическим и клиническим подходами в нашей подготовке как различие между поглощенностью вопросами распространения и использования энергии, присущими прошлому веку, и современным акцентом на взаимодополняемости и относительности. Еще не вполне представляя, во что выльется моя работа, я назвал первую главу моей первой книги «Relevance and Relativity in the Case History» («Значимое и относительное в клинической практике») (1951, 1963). Что бы ни говорилось в той работе и какие бы аналогии ни приводились в ней, уже тогда я стал считать базовый клинический подход в психоанализе тем опытом, который вынужден признавать множественную относительность – что я надеюсь доказать в настоящем эссе.
В моем венском опыте был еще один ингредиент, который я не могу отнести ни к клиническому, ни к теоретическому подходу. Я имею в виду удовольствие (я могу считать его только эстетическим) от непосредственного, структурированного внимания к богатой смыслами взаимозависимости формы и содержания. Моделью, безусловно, нам служило «Толкование сновидений» Фрейда. Его легко было перенести в наблюдения за детским игровым поведением и обратить внимание на то, что это поведение отрицает и отбрасывает, и на ту изобретательную (очень часто юмористическую) манифестацию, без которой символические, ритуализированные и, более того, ритуальные модели поведения не могут быть поняты – и без которой я, тогда овладевший скорее визуальной, нежели вербальной коммуникацией, не мог найти «естественный» доступ к наиболее интересным данным. (Одна из моих первых психоаналитических работ венского периода была посвящена детским иллюстрированным книгам (1931), а моей первой статьей, изданной в этой стране [США], стала работа «Configurations in Play» («Образы игры») (1937)). Эти составляющие остаются для меня самой солью психоанализа как искусства и как науки и не могут быть заменены никакими «доказательствами» экспериментального или статистического исследования, какими бы наводящими на размышления и убедительными они ни были сами по себе.
Между тем я должен сказать главное – что исторический период, в который мы научились видеть эти откровенные проявления внутренней психической жизни, был близок к тому, чтобы стать одним из самых катастрофичных в истории, и изучаемое нами идеологическое разделение между «внутренним» и «внешним миром» вполне могло иметь глубокие коннотации с опаснейшим размежеванием между индивидуализирующим просвещением, иудеохристианской цивилизацией и тоталитаризмом расистского государства. Это чуть было не поставило под угрозу саму жизнь некоторых из тех ученых, кто тогда участвовал в описанных здесь исследованиях. Эти люди с двойной силой отдавались работе (о чем о свидетельствуют даты их публикаций), как будто от их методичных усилий зависело исцеление человечества.
В тот же период по эту сторону Атлантики молодые, как я, психоаналитики обнаружили определенную необходимость постановки проблемы социального, что было подготовлено становлением венской эго-психологии. Тема была нами подхвачена и получила свое развитие в междисциплинарных исследованиях и сотрудничестве новейших «школ» и психоаналитических институтов, в которых тогда царил дух первопроходчества. В Гарварде, например, сложилась гостеприимная среда, вдохновляемая социальной работой в области психиатрии. Здесь Генри А. Мюррей изучал истории жизни, а не истории болезни. На разнообразных междисциплинарных встречах (под влиянием Лоуренса К. Франка, Маргарет Мид и др.) происходил свободный обмен между различными направлениями медицинских и социальных исследований, вскоре оказавшихся взаимодополняющими. И так случилось, что в год выхода в свет в Вене работы «Ego and the Mechanisms of Defence» («Эго и механизмы защиты») (А. Freud, 1936) мне посчастливилось сопровождать антрополога Скаддера Мекила в резервацию индейского племени сиу в Пайн Ридж в Южной Дакоте. То, что я там наблюдал, стало для меня подтверждением основ психоаналитической психосоциальной теории. Одним из самых удивительных открытий, сделанных еще во время моих первых бесед с американскими индейцами, заключалось в том, насколько совпадает то, как индейцы обосновывают свои древнейшие методы воспитания детей, и основные положения психоанализа. Мы пришли к выводу, что обучение в таких коллективах есть метод передачи ребенку основных способов организации общего опыта (коллективного этоса, как мы стали его называть) через опыт телесный, на основе чего формируются основы индивидуального эго.
Сравнительная реконструкция древней системы обучения детей в этом охотничьем племени, живущем на Великих равнинах, как и в калифорнийском племени рыболовов, с которым пришлось познакомиться позднее, проливает свет на то, что Шпиц называл «диалогом» между готовностью ребенка к развитию и готовым паттерном материнской заботы о ребенке, существующим в сообществе, – «источником и первопричиной видоспецифической адаптации» (Spitz, 1963, р. 174). Мы также научились признавать важность стиля обучения ребенка не только для внутреннего хозяйства индивидуального жизненного цикла, но также для экологического баланса данного сообщества в меняющихся технологических и исторических обстоятельствах. А то, что мы постепенно узнавали о холокосте, и то, что мы пережили во время Второй мировой войны, вселило в нас некую печальную надежду, что новая политическая психология сумеет постигнуть самые разрушительные тенденции у самых, казалось бы, цивилизованных и развитых представителей человечества.
Единственной задачей данного эссе является уточнение разработанной психосоциальной теории, особенно с точки зрения ее источников и ее возможного значения для психоаналитической теории в целом. Что есть – если начать с самого начала – функция прегенитальной стадии, этого великого распределителя либидозной энергии как в здоровой, так и нарушенной экологии индивидуального жизненного цикла и поколенческого цикла? Существует ли прегенитальность лишь для генитальности, а синтез эго – лишь для индивидуума?
То, что вы прочтете дальше, основано на самых разнообразных наблюдениях, на клиническом и «прикладном» опыте, которому всегда находится место в моих публикациях. Однако на этот раз я должен, как и было уже сказано, попытаться отказаться от нарративности. Более того, иногда я буду вынужден повторять все (или почти все), что было сказано мною ранее, перефразируя и даже цитируя самого себя.
Все изложенные в данном вступлении соображения относительно взглядов, сходных или противоположных моим, которые высказывались другими исследователями, следует воспринимать исключительно с учетом того, что я представляю психосоциальное направление в психоанализе. Такова скромная попытка, которая оправдывается приглашением Национального института психического здоровья.
Глава 2. Психосексуальность и возрастной цикл
Эпигенез и прегенитальность
Определения «психосексуальное» и «психосоциальное», стоящие рядом, очевидно призваны открыть для двустороннего движения границы двух сфер, имеющих каждая свою определенную методологию и идеологию. Однако в природе человека ошибочно принимать существующие представления за истинную природу вещей. По счастью, холистический подход позволяет, не опровергая уже установленные законы, постараться включить их в более широкий контекст, проливающий на них иной свет. Опираясь на исторический и жизненный опыт, я могу исходить только из того, что существование человека в любой момент зависит от трех процессов организации, которые должны дополнять друг друга. Я перечислю их в произвольном порядке: это биологический процесс иерархической организации систем органов, составляющих тело (soma); это психический процесс, организующий индивидуальный опыт человека путем эго-синтеза (psyche); и это общественный процесс культурной организации взаимозависимости личностей (ethos).
Начнем с того, что к каждому процессу должны быть приложены свои методы исследования, которые должны не пересекаться между собой и давать возможность изолировать для изучения определенные элементы, базовые для природы и человека. Однако в интерпретации любого события человеческой жизни важны все три эти подхода.
Безусловно, в клинической работе мы имеем дело с экстремальными случаями, когда эти процессы дают сбой и изолируются друг от друга, что также в их природе. Это вызывает то, что мы, применяя различные методы, можем назвать соматическим напряжением, тревожностью индивидуума, социальной паникой. Но особенно поучительной клиническую работу делает правило, согласно которому, начав анализировать поведение человека в рамках одного процесса, всегда сталкиваешься и с другими, потому что любая деталь, значимая для одного процесса, влияет на обстоятельства других процессов и сама находится под их влиянием. Можно найти – как это сделал Фрейд в своих клинических исследованиях неврозов и в соответствии с научными концепциями того периода – совершенно новый подход к анализу человеческой мотивации, предположив, что существует некая всемогущая сексуальная энергия (eros), отвергаемая сознанием человека, подавляемая господствующей моралью и игнорируемая наукой. Интенсивность подавления сексуальности во времена Фрейда и полный культурный запрет на нее послужили на пользу этой теории, поначалу отозвавшейся в обществе шоком, сменившимся энтузиазмом освобождения. Однако любая история болезни, история жизни или исторический эпизод тем не менее заставят нас рассматривать эту гипотетическую энергию во взаимодействии с другими, привносимыми или непривносимыми, видами энергии. Отчеты Фрейда о его собственных сновидениях и фрагменты его клинических наблюдений всегда содержали информацию, указывающую на такие размышления.
Организменным принципом, который доказал в нашей работе свою незаменимость для соматического обоснования психосексуальных и психосоциальных состояний, является эпигенез. Этот термин взят из эмбриологии, и каким бы ни был его нынешний статус, в начале наших исследований он помог оформиться нашему пониманию связи феномена человека с его организменным развитием.
Когда Фрейд открыл младенческую сексуальность, сексология находилась на таком же уровне, на каком эмбриология была в Средние века. Как тогда эмбриология утверждала, что миниатюрный, но полностью сформированный «гомункулус» с мужским семенем попадает в женское чрево, где затем увеличивается в размерах и появляется на свет, так и до Фрейда в сексологии считалось, что сексуальность возникает и развивается в пубертатный период, не проходя никаких подготовительных стадий в детском возрасте. Со временем эмбриология пришла к пониманию процессов эпигенезиса, постепенного роста и формирования органов плода, а в психоанализе оформилось знание о прегенитальных стадиях сексуальности. Как же связаны между собой эти два вида развития стадий?
Описав то, как эмбриологи объясняют эпигинез системы органов, я надеюсь, что читатель «услышит» вероятность того, что процесс роста и развития в разных сферах всегда происходит по одной и той же модели. В эпигенетической очередности развития каждый орган формируется в определенный момент – фактор столь же важный, что и точка инициации. Если глаз, говорит Стокард, не начал формироваться в назначенное время, «он уже никогда не сможет сформироваться полностью, поскольку вскоре настанет момент для столь же скорого роста другого органа» (1931). Но если даже он начал формироваться в нужное время, еще один временной фактор будет определять наиболее критический этап его развития: «Чтобы подавить какой-либо орган или чтобы существенно его видоизменить, его развитие должно быть прервано на раннем этапе» (Stockard, 1931). Если орган пропустил свое время расцвета, он не только не сможет выполнять своей функции, но и поставит под угрозу всю иерархию органов. «Не только задержка в бурном развитии органа временно подавит его развитие, но и преждевременная утрата доминирующего положения другого органа не позволит подавленному элементу вновь занять это доминирующее положение, так что он навсегда останется видоизмененным». Результат нормального развития – это правильное соотношение размеров и функций всех органов: печень соответствует по размерам желудку и кишечнику; сердце и легкие пропорциональны друг другу; пропускная способность кровеносной системы точно соответствует размерам всего тела.
Эмбриология накапливала знания о нормальном развитии, обращаясь к аномалиям развития, порождавших monstra in excessu и monstra in defectu. Точно так же Фрейд осознал законы нормальной детской прегенитальности в результате наблюдения за клиническими случаями нарушения генитальности, либо «избыточной» перверсии, или «дефектного» подавления. В обширной литературе, посвященной детскому развитию, подробно описано, как после рождения организм продолжает развиваться, постепенно вырастая и приобретая в предписанной ему последовательности физические, когнитивные и социальные способности.
Для нас же самым важным является признание того, что последовательность значимого опыта, приобретаемого здоровым ребенком, направляемого должным образом, может считаться соответствующей эпигенетическим законам развития, так как эти законы создают последовательность потенциальных возможностей для значимого взаимодействия с постепенно увеличивающимся числом индивидуумов, окружающих ребенка и с моральными нормами, которыми они руководствуются. Такое взаимодействие значительно различается от культуры к культуре, однако каждая культура должна гарантировать как необходимое условие надлежащие (или «среднеожидаемые», по Хартманну) скорость и последовательность, то есть то, что является необходимым и контролируемым условием для всех без исключения людей, независимо от того, каким личными качествами они бы ни обладали и какому бы паттерну они бы ни следовали.
Итак, эпигенез не означает простую последовательность развития. Он определяет некоторые законы фундаментальных отношений между растущими органами, что схематично представлено ниже:
Восходящая диагональ, обозначенная жирными линиями, обозначает как последовательность стадий (I, II, III), так и развитие составляющих частей (органов) (1, 2, 3); другими словами, в диаграмме схематически представлен прогресс в дифференциации органов на протяжении определенного времени. Это значит, что каждый орган (скажем, 2I) существует (нижняя ячейка на диагонали) в некой форме до того, как настает «решающее» или критическое время для его нормального появления (2II), и при этом остается системно связанным со всеми другими органами (1 и 3), так что весь ансамбль зависит от надлежащего развития каждого из элементов в предписанной последовательности.
И наконец, как только каждый элемент достигнет своего полного расцвета и обретет устойчивое для себя решение на время «своей» стадии (на диагонали), он ожидаемо будет развиваться дальше (2III) под доминирующим влиянием последующих восходящих тенденций (3III) и – самое главное – займет свое место при интеграции в ансамбль (lIII, 2III, 3III). Посмотрим теперь, что может дать эта схема для понимания прегенитальности и (на более поздних стадиях) психосоциального развития.
Концепции прегенитальности в психоанализе посвящена столь обширная литература, что достаточным будет обобщить здесь некоторые из ее основных положений, на которых базируется теория психоанализа. Детские эротические переживания называются прегенитальными, потому что сексуальность достигает генитального доминирования лишь в пубертате. В детстве сексуальное развитие проходит через три стадии, каждая из которых отмечена сильной либидинизацией жизненно важной зоны организма. Поэтому эти стадии называют «оральной», «анальной» и «фаллической». Их мощная либидальная нагруженность имеет далеко идущие последствия в отношении сексуальности человека, что в избытке демонстрируется, например, разнообразием игровых проявлений прегенитальных удовольствий (если, конечно, они остаются в рамках возбуждения) и возможными перверсиями, когда что-то мешает утверждению доминантного статуса генитальности; а также невротическими последствиями ненормального подавления сильных прегенитальных потребностей. Очевидно, что эти три стадии связаны эпигенетически, поскольку анальность (2I) присутствует уже на оральной стадии (I) и также должна занять какое-то место на «фаллической» стадии (III), уже после своего нормативного кризиса на анальной стадии (2II).
С учетом всего этого сохраняется вопрос: состоит ли предназначение (и значение) прегенитальности, которая является неотъемемой частью пролонгированного человеческого детства, исключительно в развитии сексуальности?
С психобиологической точки зрения наиболее очевидно, что «эротогенные» зоны и стадии их либидизации являются ключевыми для ряда других процессов, необходимых для выживания. Фундаментальным фактом является прежде всего то, что эти зоны осуществляют функции, обеспечивающие сохранение организма: принятие пищи и выделение – и, после некоторого отложенного периода сексуальной латентности, репродуктивные акты тоже, обеспечивающие сохранность вида. Кроме того, последовательность их эротизации неразрывно связана с одновременным ростом других систем органов.
Рассмотрим, например, одну из функций человеческой руки, а именно посредничество между аутоэротическим опытом и его сублимацией. Руки со всеми их оборонительными и агрессивными функциями «устроены» так, что одновременно могут служить чувствительными посредниками манипуляционного возбуждения и ловкими исполнителями сложнейших физических и интеллектуальных задач, чему способствует специфическая зрительно-моторная координация человека. Эти функции чрезвычайно важны в возрасте игры, которому мы приписываем конфликт инициативности и вины, когда чувство вины выступает против врожденного аутоэротизма и фантазий, вызванных им к жизни, в то время как инициативность создает многочисленные возможности для сублимации в изобретательных играх и базовых паттернах работы и коммуникации.
Таким образом, начать следует с того, чтобы соотнести эротогенные зоны и периоды с развитием систем сенсорных, мышечных и локомоторных органов и выделить:
1) орально-респираторную и сенсорную стадию;
2) анально-уретральную и мышечную стадию;
Поделиться книгой: