За стеной из диких роз

За стеной из диких роз

1.

«Давным-давно в далёкой стране жил Принц. Он был богат и, конечно же, красив. Ему не нужно было ни пахать, ни сеять, с самого рождения он готовился стать королём. Лишь изредка он отрывался от своих занятий, чтобы из окна посмотреть, как работают его подданные на принадлежащей ему земле. Он жалел людей и всячески хотел облегчить их жизнь, но был так занят, что не мог даже покинуть своих покоев, чтобы поговорить со своим народом. Обо всём, что происходило в его королевстве, он узнавал от придворного чародея, но и у того вскоре появилось достаточно забот, так что он оставил крайне любопытного принца на попечение своей дочери-колдуньи, жившей с ним в королевском замке. Принц и Чародейка быстро подружились и всюду появлялись вместе. Маленькой ласточкой колдунья летала по домам и смотрела, чем живёт народ, и рассказывала всё Принцу. Годы шли, а дружба крепла. Принц готовился взойти на престол, его верная подруга-чародейка оказалась надёжным товарищем. Благодаря её помощи юноша понимал, какой закон стоит принять, и часто выступал на заседаниях совета, к нему прислушивались не без интереса, поражаясь, откуда в таком юном уме столько мудрости и понимания. Ему пророчили великую славу и единственным, чего не хватало Принцу для того, чтобы стать королём, была достойная претендентка на роль королевы. В назначенный день со всех соседних королевств съехались принцессы: красивые, добрые, милосердные, все, как одна, достойные стать невестой Принца, но тот безо всякого сожаления отказывал каждой из них. Тогда Король предложил сыну самому выбрать себе невесту. Каково же было его удивление, когда тот вывел к трону отца девушку-чародейку. Когда-то маленькая болезненная девочка стала настоящей красавицей, умной и хитрой настолько, что вызывала опасение у оказывавшихся рядом мужчин. Принца убеждали, что он не может жениться на колдунье, пусть даже она дочь придворного чародея, но юноша не хотел слушать. Они решили тайно сбежать, в день праздника, когда по улицам будут ходить ряженые, и всякий прохожий может сойти и за принца, и за оборванца. Но в назначенный день Принц узнал, что старый король умер. Он не смог уехать, и как бы ни любил он свою невесту, не мог оставить свой народ. Он женился на одной из когда-то отвергнутых им же принцесс, стал королём и жил, стараясь всячески сделать жизнь своих подданных лучше. А бедная Колдунья покинула своего Короля, поселилась в лесах и долго-долго хранила зло и обиду на жениха.

    Однажды…»

    Дослушивать Аннабелль не стала. Она осторожно положила заснувшего у неё на руках ребёнка на большую кровать, на которой спали все его пятеро братьев и сестёр, и, кивнув Марион, вышла. Рассказчица осталась один на один с ворочавшимся у неё на руках сыном, ни в какую не желавшим засыпать. Марион с ужасом понимала, что даже её сказки не действуют на младенца, но не отчаивалась, продолжая рассказывать одну историю за другой. О королях, принцах, колдуньях, разбойниках, чародеях. Сюжет оставался неизменен: что-то случалось в многострадальном королевстве (обязательно по вине его правителей), либо дракон крал принцессу, либо колдун превращал весь замок и его обитателей в камень, но всегда находился герой — добрый крестьянин или торговец — мешавший злодеям и воздававший всем по заслугам. Конец всегда был один и тот же: злодеи наказаны, влюбленные вместе, крестьяне торжествуют и пляшут на поляне в обнимку с полными бочонками вина. И всё же из этих крайне не разнообразных сюжетов Марион мастерски ткала сказки, меняя местами героев и события так, что одна и та же история напоминала многогранный драгоценный камень, сияющий по-новому каждый раз, стоит лишь ювелиру правильно повернуть его к свету. «Не так важно, о чём ты рассказываешь, важнее всего — как», — говорила женщина, сходу придумывая новую сказку для своих многочисленных детей.

    Аннабелль прошла через кухню, занимавшую большую часть дома, по привычке убрала с большого стола оставшиеся после детей тарелки и только когда столешница засияла, вспомнила, зачем покинула вполне уютную комнату, бывшую то ли гостиной, то ли спальней. Сколько бы девушка ни путешествовала, ей было достаточно сложно привыкнуть к тому, как одна комната в крестьянском доме заменяет две, а то и четыре. Для неё было привычнее, когда каждая комната имела свою функцию и, желательно, название. Она никому не рассказывала об этой маленькой слабости, а про себя повторяла: «малиновая гостиная», «чайный салон», «художественная мастерская», «танцевальный зал». Она надеялась, что ещё сможет найти такой дом, такую жизнь, с танцами, рисованием акварелью, чтением стихов вместо работ в поле, выпаса скота, долгих прогулок под палящим солнцем. Аннабелль оставляла эти мысли при себе, зная, что за озвучивание их её могут назвать мечтательницей или роялисткой, и сложно сказать, что из этого было хуже. Здесь всё зависело от ситуации.

    В узком коридоре она столкнулась с Эмилем, мужем Марион, торговавшим кожей и железом в собственной лавке. Это был весёлый человек с вечно смеющимся ртом и глазами, разрешивший Аннабелль остаться в его доме в качестве гостьи на неопределённый срок. Всякий раз, сталкиваясь с ним, девушка всякий раз думала, что она обязана ему или виновата перед ним в чём-то, но стоило ей завести речь о благодарности, как Эмиль начинал размахивать руками и отрицательно качать головой, называя себя должником девушки. Аннабелль была с этим не согласна, но за пару месяцев, проведенных в доме Эмиля и Марион, устала спорить о том, кто же чей должник. И всё-таки девушка старалась доставлять хозяевам как можно меньше хлопот, помогала матери семейства по хозяйству и делала всё, чтобы её присутствие в этом доме не превратилось в злоупотребление гостеприимством. Она быстро влилась в семью и стала для Марион вроде старшей дочери, так что женщина не стеснялась направлять на девушку свой материнский инстинкт, хотя и видела, что гостья как будто принадлежит иному миру.

    Аннабелль пришла в городок Имфи в конце осени, когда замерзшая грязь покрылась колючим льдом, а снег всё никак не выпадал, так что голая земля прозябала под порывами холодного ветра. Не было очарования надвигавшейся зимы, которое можно встретить в городах в это время года, когда все работы в поле уже закончены, и только лавочники и кабатчики будут ходить изо дня в день по холодным обледенелым улицам и считать часы до тех пор, когда смогут уйти обратно домой. Девушка не собиралась надолго задерживаться в Имфи. Она нашла причал на реке, протекавшей недалеко от городка, и надеялась попасть на последнее проходящее по ней судно до того, как река покроется льдом, но опоздала. Последняя лодка прошла за несколько дней до приезда девушки. Аннабелль решила подождать мороза, который бы сковал реку так, что по ней можно было бы пройти, как по дороге; такой путь занимал больше времени, но девушка не собиралась останавливаться и терять время на лишнее ожидание. К весне она уже должна была оказаться в Порт-Маре, портовом городе на востоке, а оттуда отправиться как можно дальше за дрожащую и переливающуюся синеву моря. Она грезила морем, мечтала о нём, хотя никогда не видела, разве что на картинах. Ей снились возвышавшиеся, как горы, волны и черные башни высоких камней, показывавшиеся из-под воды во время отливов, как клыки моря, готовые растерзать легкомысленный корабль вместе со всей его командой. Она представляла себе ветер; не такой, как на суше, а свободный, не ограниченный горами и лесами, порывистый, подхватывавший корабль, наполнявший его белоснежные, сиявшие в солнечном свете крылья и уносивший его навстречу самым чудесным берегам.

    Жители не обращали внимания на гостью. Она поселилась в маленькой гостинице и снимала там самую дешевую комнату, а на остававшиеся деньги покупала еду и теплые вещи, как будто собиралась в поход. Но её пребывание затягивалось. Морозы не наступали, скорее, наоборот, точно насмехаясь над девушкой, настала оттепель с проливными дождями и даже река вышла из берегов. Дети играли под дождём, радуясь любой погоде, а Аннабелль не знала, что делать. Её сбережения стремительно заканчивались и за комнату платить было нечем. Она отправлялась в лес и искала там травы и ягоды, ещё не спрятанные под снежным покрывалом. Иногда в зарослях высохшего папоротника, стоявшего в тени, как скелет причудливого животного, или возле можжевельника девушка находила потерянные вещи: игрушки, ножи, стрелы, броши. С находками она возвращалась в Имфи и искала владельцев. Те, в свою очередь, щедро благодарили девушку за помощь — даже если семья жила впроголодь, Аннабелль могла рассчитывать на кусок свежего хлеба. Одна из таких находок свела её с семьёй Марион и Эмиля.

    После долгих расспросов соседей, не устававших удивляться странностям девушки, она узнала, что найденный ею в лесу браслет принадлежит жене лавочника, которую местные считали либо колдуньей, либо просто счастливой. За всю жизнь она не потеряла ни одного ребёнка, все дети у неё рождались здоровыми, что вызывало зависть у многих семей. Старший сын, десяти лет отроду, уже помогал отцу в лавке, а самый младший только родился в конце лета. Лавочник крайне обрадовался находке и пригласил девушку в свой дом на ужин. Прежде чем Аннабелль успела вспомнить о скромности, её желудок громогласно ответил: «да». Гостеприимство Эмиля и его жены не знало границ, равно как и их гордость за свой дом и своих детей. Старшие сыновья наперебой рассказывали Аннабелль о том, как различать следы, как узнавать птиц по голосам, как ориентироваться по звёздам. Девушка слушала их и сама часто поправляла мальчиков, рассказывая им что-то новое про лес, который дети вполне могли считать своим родным домом. Вскользь она упоминала о том, что много путешествовала в последние два года, но это, как правило, оставалось без внимания и терялось в новом водовороте слов о деревьях, тропах, реках. Дочери Марион показывали гостье вышитые салфетки, вязаные шарфы и сделанные вручную игрушки. Порой Аннабелль казалось, что она тонет во всём этом обилии информации, не в силах ответить всем сразу. Борясь с беспокойством, она улыбалась, кивала и повторяла слова восхищения, сама не понимая, кому она это говорит. Марион же успевала одновременно управляться со всеми детьми: что-то объяснять старшим, поправлять косы младшей дочери, улыбаться мужу и предлагать гостье добавку. К концу вечера Аннабелль не сомневалась в том, что восхищается хозяйкой дома. Уходя, она робко сказала: «Если вам вдруг понадобится помощь… Не то, чтобы я напрашивалась или собиралась оставаться надолго, но, скорее всего, на зиму я останусь здесь, так что Вы можете не стесняться и…» — она замолчала под улыбчивым взглядом Марион, густо покраснела и, ещё раз поблагодарив хозяев за гостеприимство, ушла.

    Зима пришла внезапно: только прекратились дожди, как землю тут же сковал лёд, который через несколько дней прикрыл ослепительно чистый белый снег, сделавший всё вокруг сказочно красивым. Скрылись лужи и покрытые рытвинами дороги, голые черные деревья, увядшая трава, а бывшие прозрачными окна покрылись шипастыми узорами, скрывавшими происходящее в доме от любопытных глаз. До первых прохожих Имфи напоминал городок с открытки: украшенный мерцающими огнями, свет которых отражался на снегу, и только дымившие трубы говорили о том, что в этой сказке кто-то живёт. Аннабелль тоже стала одной из её героинь. Она успела прилично задолжать за комнату к тому моменту, как река покрылась льдом, давая возможность идти по замерзшей воде, как по дороге. Уйти с долгом за плечами девушка не могла, поэтому стала прислуживать в гостинице, где жила. Работа была несложной и в основном состояла из того, чтобы улыбаться и приносить гостям пиво. Аннабелль запросто справлялась с этим, часто заговаривала с гостями, шутила и вскоре стала совсем своей. Её прозвали «красавицей Анной», многочисленные матушки передавали ей угощения и ленты, пытаясь зазвать её к себе в гости. Казалось, все забыли о том, что красавица Анна — чужая в этих краях, а работает в гостинице, единственные клиенты которой — выгнанные из дома мужья, только потому, что задолжала хозяину. Никто и не думал о том, что ещё чуть-чуть, и девушка покинет Имфи. Но вот наступил последний день работы Аннабелль; на чистом небе светило солнце, заставляя выпавший за ночь снег, ещё не перемешанный ногами прохожих, ослепительно сиять. Ветра не было и мелкие снежинки висели в воздухе, отчего он мерцал и переливался, а при вдохе колол нос и горло, вызывая непроизвольный кашель.

Хозяин гостиницы, одинокий старик, единственной любовью которого была большая бочка с вином, слёг с температурой. Анна обошла весь Имфи в поисках врача, но узнала, что последняя старуха-знахарка пропала ещё осенью, якобы, ушла в лес прятаться от охоты на ведьм. С тех пор целителей не появлялось, а лекари-студенты в такую глушь не заходили. «Конечно, они все в столицу рвутся, руки кровью умыть», — в сердцах говорили местные. Аннабелль не спешила им отвечать, лишь с жалостью представляя, как эти молодые люди будут стараться вырваться из сердца страны, куда когда-то так стремились.

Не найдя никого, кто мог бы помочь, девушка осталась в гостинице и принялась сама ухаживать за стариком: поила его самодельными лекарствами, настоями из трав и делала мази из того, что находилось на дне её походного мешка. Её знаний хватало для лечения сильной простуды и простых переломов. Про себя она благодарила лекаря, у которого прожила несколько недель предыдущей зимой. Тот обучил её своему ремеслу, рассказал немного о целебных растениях и дал с собой несколько книг по медицине, изучив которые девушка была уверена, что сможет продержаться до тех пор, пока не найдёт хоть какого-нибудь врача. Хозяин гостиницы быстро поправлялся. Своё выздоровление он приписывал к теплому вину, которым его (по его же настоянию) поила Анна, добавляя туда различные травы. Вскоре гостиница превратилась в лазарет. Первый пациент обеспечил Аннабелль клиентами, так что она могла забыть о том, чтобы покинуть Имфи. Приходили с простудой, переломами, обморожениями, некоторые прибегали из-за простых царапин, другие приходили просто поговорить с целительницей, спросить у неё: «А что ты думаешь?» и доказать ей, что она ничего не смыслит в медицине. Девушка отчаянно искала книги по медицине, а если находила — читала их запоем. Приходилось либо быстро учиться, либо как можно скорее бежать, но при виде людей, смотревших на неё, как на последнюю надежду, Аннабелль забрасывала походный мешок под кровать и шла к пациентам. К весне она неплохо освоилась и научилась мастерски сращивать переломы, зашивать раны и обрабатывать царапины. Она понимала, что многого не может: не умеет лечить воспаления или диагностировать тяжелые заболевания, но простому народу было достаточно умения справляться с простудой. Однако благодарностями за лечение оплатить долг не получилось и вскоре хозяин гостиницы всё-таки выставил девушку. Тогда-то Эмиль и Марион приютили её у себя и даже выделили ей отдельную комнату, где она могла принимать пациентов. Аннабелль чувствовала себя крайне неуютно, как будто она притесняла семью, вырывала кусок хлеба у гостеприимных хозяев, а те просто смеялись над её причудами.

В конце зимы Аннабелль и сама заболела. Несколько дней она пролежала в полубессознательном состоянии, говоря беспокоившейся за неё Марион, что просто устала. Женщина согласно кивала и, невзирая на протесты, поила девушку её же собственными лекарствами. Та не помнила этого и, немного придя в себя, говорила сидевшей у её кровати по ночам Марион: «Вот видите, всё хорошо. Мне просто нужно было отдохнуть». Та лишь улыбалась. Честно говоря, Анна была даже рада своей болезни: на несколько дней её оставили в покое. Этого было более, чем достаточно, чтобы найти ответ на вопрос: «что делать дальше?». Посетителей стало меньше, по городку распространилось возмущение, порожденное людьми, считавшими, что целители вообще не болеют. Несколько знакомых исправно интересовались здоровьем Аннабелль, а некоторые сердобольные соседки подолгу сидели с Марион на кухне, жалея девушку, как бы невзначай упоминая, что и их сыновья сожалеют о болезни Анны. К моменту выздоровления казалось, что весь город уже похоронил целительницу и не один раз.

Чем ближе подбиралась весна, тем чаще Аннабелль задумывалась о побеге. Она корила себя, называя такой поступок низким и трусливым, но надеялась покинуть город до того, как начнутся волны сезонных заболеваний. И вот, в день, когда подтаявший снег уже смешался с размякшей землёй, порождая хлюпавшую под ногами бурую массу, девушка вышла на улицу.

Первым её желанием было вернуться в дом, подальше от грязи, в которой прохожие утопали по щиколотки, порывистого ветра, отправлявшего эту грязь вперемешку с капелью в свободный полёт, от солнца, слепившего привыкшие к полумраку комнат глаза. Переборов своё отвращение к весне, совершенно отличавшейся от картинок в нежно-розовых тонах, какие можно было увидеть на страницах романов, Анна сделала первый шаг. Бурая жижа залилась в ботинки и намочила подол, так что девушке пришлось поднять юбки и, перескакивая с места на место, медленно продвигаться вперёд, лавируя между такими же скачущими людьми. Это зрелище было довольно забавным: мужчины и женщины пытались одновременно смотреть себе под ноги, чтобы не поскользнуться, и вперёд, чтобы ни с кем не столкнуться, здоровались со знакомыми, ругали погоду, интересовались здоровьем. Женщины ко всему прочему старались выглядеть если не изящно, то хотя бы женственно, насколько позволяла ситуация и их понимание женственности. Как правило, это заключалось в перепрыгивании с места на место маленькими шажками, поднимая за собой фонтаны брызг и истошно повизгивая. Аннабелль выбралась на более-менее сухое место, поморщилась и пошла вперёд, держась за стены домов, чтобы не упасть. Мимо пронеслись несколько повизгивавших девушек, а вслед за ними передразнивавшие их молодые люди, бежавшие смеющейся и хлюпающей стаей. Анна с улыбкой посмотрела им вслед и продолжила путь. Она собиралась выйти к реке и взглянуть, не вскрылся ли лёд и есть ли ещё возможность пройти по нему.

На главной площади Имфи полным ходом шла подготовка к празднику. В первый день весны в центр городка выставляли большие столы и все жители приносили на них угощение. Скорее, это был обмен оставшимися после зимы припасами в торжественной обстановке, когда у семей, находившихся на последнем издыхании от голода, появлялся шанс перехватить кусок солонины или мешок крупы. Столы уже утопали в весенней грязи, которую безуспешно пытались убрать несколько мальчиков, то и дело жадно поглядывавших на столы, как будто вот-вот по волшебству на них должно появиться угощение. Они махали лопатами и подтаявший снег летел в сторону, а потом стекал обратно. Казалось, что дети взялись вычерпать озеро. Аннабелль прошла к столам и одной из первых поставила корзину с пирогами, испеченными Марион, и бутылку вина. Вслед за ней подошли ещё несколько женщин с такими же корзинами, скромно топтавшиеся в снегу, и тут же отошли, совершив своё благое дело. Народу на площади прибывало: больше всего было людей с голодным видом, обступивших столы на почтительном расстоянии и жадно смотревших на появлявшееся угощение. Было видно, как в них борются желание как можно скорее взять еду и накормить свою семью и уважение перед традицией. Трапеза должна была начаться в полдень, а это значило ещё несколько часов мучительного ожидания.

От площади к речному причалу вела широкая дорожка, шедшая под гору и грозившая в скором времени превратиться в водопад. Недалеко от города она раздваивалась: одна проходила по кромке леса, а вторая шла насквозь через плотно растущие деревья, переплетавшиеся ветвями так, что образовывали черно-зеленый тоннель, сквозь своды которого не пробивался солнечный свет. Идти там приходилось в потёмках, на ощупь. Стоило человеку пройти сквозь арку деревьев, как откуда-то появлялось беспокойство и он взволнованно прислушивался к каждому шороху, готовый чуть что без оглядки бежать вперёд, к маячившему впереди свету. Но там, в мрачной прохладе, не было хлюпающего снега, а дорожка, пусть и покрытая хрустящим настом, посыпанным черными еловыми иголками, не могла поглотить девушку, как зыбучие пески. Аннабелль вошла в лес. Прохлада и полумрак сменили душный слепящий день, девушка наконец-то вздохнула свободно и, ведя рукой по шершавым холодным стволам, пошла к видневшемуся в конце тоннеля причалу. Она думала о том, чтобы побежать, как в детстве: разогнаться, а потом остановиться и скользить несколько метров, размахивая руками, чтобы удержать равновесие, но всё равно упасть с громким смехом, наполняющим всё вокруг и заставляющим холодный воздух весело звенеть. Она уже приготовилась к разбегу, как вдруг её окликнули. Анна обернулась. Быстро скользя по льду, к ней спешил Венсан — молодой лесоруб, считавшийся суеверными соседями чуть ли не сказочным героем, потому что не боялся заходить в лес. Храбрецов вроде него было мало, а на родителей, без скандала отпускавших своих детей в лес, смотрели, как на извергов или чудаков. Венсан, как и многие люди, не был абсолютным храбрецом: он мог без опаски ходить в заброшенные пещеры, чащи, из которых редко кто-то возвращался, драться один с несколькими противниками, но, когда дело доходило до разговора, язык у него немел, а челюсти сводило после первого же слова, и всё, что ему оставалось — это жалеть о том, что он вообще ввязался в разговор.

Аннабелль улыбнулась и помахала ему. Венсан остановился и замер, как вкопанный, в панике соображая, что делать дальше. Девушка помахала ему ещё раз и, уверенная, что на этом беседа окончена, пошла дальше. Видя её удаляющийся силуэт, юноша встрепенулся и пошёл ещё быстрее, точно боялся упустить её из виду.

— Ты что, уходишь? — беспокойно спросил он, выставляя вперёд свой почти заживший перелом.

— Нет, — быстро ответила Анна, делая несколько быстрых шагов вперёд. — Я просто иду посмотреть на реку. У меня даже вещей с собой нет.

— А, — коротко кивнул лесоруб и замедлил шаг, будто вот-вот остановится. Аннабелль разрывалась между желанием идти вперёд и правилами приличия, не позволявшими оставить собеседника. — Ясно. Ладно, — он резко развернулся и пошёл в обратном направлении. Анна помахала ему вслед, облегченно вздыхая, как вдруг он снова обернулся и посмотрел на неё. Удивлённо, как будто решая сложную задачу, он хмурился и потирал переносицу, а потом вдруг спросил: — Тебе не страшно в лесу?

— Нет, — замахала руками девушка, пятясь назад.

— А. Ладно, — сказал он и, опустив голову, побрёл дальше. Девушка развернулась и быстрым шагом пошла к причалу, чувствуя, как дергается глаз. Изредка она оборачивалась, чтобы убедиться, что лесоруб не следует за ней, и вид его удалявшейся фигуры постепенно успокаивал учащённое сердцебиение. Находиться рядом с людьми, речь которых состояла в основном из слов: «а», «э», «что» и неизменных: «да» и «нет», было крайне сложно и требовало огромных усилий — чтобы такой человек её понял, девушке приходилось усиленно подбирать наиболее простые слова и активно жестикулировать, чтобы сделать свою речь хотя бы немного понятнее. В такие моменты ей казалось, что она развлекает всё вокруг и что даже небо смеётся над её кривляньями.

Лёд на реке покрылся темными пятнами там, где должен был вот-вот треснуть. Дремавшая много недель вода была готова в любой момент вырваться на свободу и унести прочь остатки зимы. Аннабелль привалилась к перилам причала и устремила взгляд вдаль, представляя, что может ждать её впереди, за этой широкой лентой воды, тянувшейся далеко вперёд, огибавшей гору и скрывавшейся вдалеке, оставляя единственным напоминанием о себе шум порогов где-то там, за каменной грядой, густо поросшей лесом. Пока что в ближайшем обозримом будущем Аннабелль было маленькое торговое судно, может, даже лодка, на которую её возьмут из жалости или впечатлившись её амбициями, а потом море и новая жизнь за ним. Девушка вздохнула, понимая, насколько далека пока что эта мечта, и, оттолкнувшись от перил, повернулась, чтобы идти обратно, как вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд.

2.

Вокруг не было ни души. Даже лес молчал, ещё не сбросив с себя зимний сон. Прислушавшись, можно было различить звуки перепалки в Имфи, состоявшей в основном из: «куда ты лезешь!», «рано ещё!» и «всем хватит!». На перила опустилась малиновка и, звонко защебетав, повернулась к Аннабелль. Та улыбнулась птице и подставила ей ладонь; птичка подозрительно осмотрела руку девушки и, то присев, то приподнявшись несколько раз на своих тонких ножках, запрыгнула на руку Анны. Девушка осторожно погладила маленький комочек перьев, довольно пищавший и прижимавшийся к теплой ладони. «Привет-привет. Откуда ты такая?» — спросила Аннабелль, осторожно перебирая перья. Малиновка вдруг встрепенулась, выпорхнула из рук Анны и вновь села на перила.

«Хорошо, как пожелаешь, — сказала девушка, убирая руки в карманы. — Разговариваю с птицей…». При звуке этих слов малиновка резко повернула голову, как будто спрашивая: «а что не так?». Аннабелль решила, что ей показалось. Она достала из кармана подсохший кусок хлеба и положила его на перила, словно в знак прощания. Птица любопытно села возле угощения и, бросив несколько коротких взглядов на девушку, принялась клевать. Анна помахала ей рукой и направилась обратно к городку.

Не успела она пройти и нескольких шагов, как в плечо ей вцепились тонкие лапки: малиновка удобно устроилась на нём и даже несколько раз дернула Аннабелль за волосы, как будто пыталась свить гнездо. Девушка от неожиданности замахала руками, пытаясь согнать птицу, но та каждый раз возвращалась на так полюбившееся ей плечо, оглушая Анну громкой трелью. После нескольких попыток девушка сдалась. «Так хочешь пойти со мной? Предупреждаю, со мной живут несколько детей, которые очень любят всё, что их просят не трогать», — сказала она, глядя на птичку. Малиновка только чирикнула, будто усмехнулась, и поудобнее устроилась на плече девушки, превратившись в большой пушистый комочек с оранжевым пятном посередине, так что узнать в нём птицу было крайне сложно. Они снова вошли в холодный полумрак леса. Анна шла быстро, то и дело спрашивая или говоря что-то своей пернатой спутнице, а та звонко чирикала, будто отвечала. Уже близился выход из этого тоннеля и указатель с надписью «Имфи», как вдруг по лесу разнесся громкий крик о помощи. Аннабелль резко обернулась, пытаясь определить, откуда шёл звук. Птица слетела с её плеча и, повиснув в воздухе перед самым лицом девушки, принялась громко щебетать. Она то улетала к деревьям, росшим справа от дороги, то возвращалась к Анне, дергала её за волосы и рукава, всячески пытаясь увести за собой. Та попробовала отмахнуться, но птица отказывалась сдавать свои позиции и вновь принималась донимать девушку. Зов становился всё отчаяннее, а каждый шаг давался Аннабелль с трудом из-за всячески мешавшей ей птицы. «Да что же ты умная такая? Волшебная, что ли?» — спросила она, гневно глядя на неё. Малиновка утвердительно защебетала. Аннабелль недоверчиво посмотрела на неё, взвешивая все «за» и «против». С недавних пор все ведьмы и колдуны были подвержены гонениям, так что неудивительно, если один из них поселился в лесу и взял к себе на службу птицу. Аннабелль помнила, как останавливалась на пару дней у волшебника, приручившего пчёл и использовавшего магию только чтобы силой мысли приносить себе с кухни чайник, когда ему было лень ходить за ним.

Ещё один переполненный мольбой крик заставил девушку очнуться от воспоминаний.

«Ладно, веди», — сказала она птице. Та весело чирикнула и полетела в одной ей известном направлении. Она то и дело садилась на ветки и ждала Аннабелль, спешившую следом, но та то и дело останавливалась. А если это ловушка? Что, если на этот раз ей встретится далеко не добродушный любитель чая с мёдом, а как минимум черный властелин всея земли? Тогда зачем ему нужна простая целительница? Так, раз за разом успокаивая себя мыслью, что она просто хочет помочь, Анна сбрасывала с себя сеть сомнений и продолжала путь.

Лес становился реже, чем он был возле дороги, ветви росли уже не так плотно, не образуя потолка, и солнечные лучи свободно проникали сквозь пустые кроны. Из-под растаявшего снега появлялась трава, прошлогодняя, но в ярком золотом свете выглядевшая, как только пробившаяся молодая. А может, Аннабелль просто соскучилась по чему-то, кроме снега, и теперь всё, показывавшееся из-под белого покрова, казалось ей удивительно красивым. С голых ветвей капали когда-то замерзшие на них дожди и всё вокруг блестело от талой воды, бесшумно бежавшей, прокладывая себе дорогу.

Зов становился всё слабее и Аннабелль спешила, боясь опоздать. Она всматривалась вперёд, надеясь увидеть звавшего на помощь, но вокруг неё было всё то же: деревья, в корнях которых лежал ещё не успевший растаять снег, мокрые ветви, тянувшиеся к девушке, словно многочисленные тонкие руки. Ей начинало казаться, что они ходят кругами, но попытка свернуть могла стоить слишком дорого, поэтому девушка доверялась своей пернатой проводнице, не раз спрашивая себя, с каких пор она стала верить в вещи в духе сказок Марион. Аргумент в пользу того, что слишком умная птица — ещё не повод не помочь страждущему, несколько успокаивал бунтовавший рассудок. Но лишь до того момента, когда малиновка спикировала на землю, прочирикав отчётливое: «всё».

Аннабелль оказалась на большой поляне, густо поросшей по-майски высокой травой с горящими в ней полевыми цветами. Солнце ласково освещало ярко-красные маки и лиловый клевер, росший по самому краю поляны, следом за ним сразу начинались деревья, наполовину покрытые листвой, а дальше тянулся всё тот же таявший снежный покров. Не веря своим глазам, девушка вышла из-под полога переплетавшихся ветвей под чистое голубое небо. В теплом походном платье сделалось невыносимо жарко и всё же Анна не предпринимала попытки уйти в тень или избавиться от шарфа. Она, как заворожённая, бродила среди цветов, вдыхая, казалось бы, давно забывшийся сладкий аромат. Вдруг по поляне прокатилось громкое: «помогите!». Воздух задрожал, точно от ужаса, всё застыло, даже ветер, игравший с лепестками цветов, оставил на время свои развлечения.

«Кто здесь?» — громко позвала Аннабелль, осторожно шагая по поляне, готовая в любой момент бежать. Некстати вспомнилось, что она не помнит обратной дороги, но эта мысль была вытеснена в следующую секунду десятками других идей, сменявших друг друга со скоростью вспышек. Вместо ответа девушка услышала щебетание малиновки, сидевшей на ветви большого куста шиповника, густо усеянного алыми цветками. Вокруг него роились пчёлы, а у самой земли куст, наподобие сказочного чудовища, выпускал свои покрытые длинными шипами стебли, точно щупальца. «Ты что, обманула меня?» — вполне серьёзно спросила Аннабелль, решившая, что раз уж она пошла за птицей, то не говорить с ней будет глупо.

Вдруг что-то зашуршало по высокой траве, быстро двигаясь к девушке. Та отскочила в сторону как раз вовремя, когда похожий на змею побег вынырнул из своего укрытия, пытаясь схватить стоявшую на том месте Аннабелль. К ней тут же протянулись ещё несколько стеблей, они двигались так быстро, что несколько раз девушке удавалось избежать их благодаря чистой случайности. Она приседала и уворачивалась, всё пытаясь убежать ближе к краю поляны, в лес, но ожившее растение окружало девушку шипастой стеной и теснило всё ближе к себе. Обернувшись, она увидела, что из цветов и листьев складывается лицо. Красивое женское лицо, смотревшее на неё со злорадной улыбкой. Стоило Аннабелль обернуться и подпрыгнуть, избегая вот-вот ударившего бы её по ногам стебля, как улыбка превратилась в хищный оскал. Анна продолжала звать на помощь, уверенная, что вряд ли кто-то услышит её. От этой мысли она одновременно ощутила и жуткое отчаяние, и небывалый прилив сил, которые неразрывно следуют друг за другом, когда кажется, что надеяться не на что. Именно в такие моменты остаётся лишь верить в самого себя и делать всё, что прикажет взбесившийся от адреналина мозг.

«Стой!»

 Аннабелль резко прекратила сопротивляться и вырываться, оставила все попытки сбежать от стеблей, норовивших схватить её за руки, и обернулась к лицу из цветов. Смешение страха и удивления собственной храбрости заставляло сердце биться чаще, в глазах заблестел воинственный огонёк, несвойственный милой девушке с лицом ангела.

— Что тебе нужно? — спросила она, чувствуя нависавшие над ней шипы, готовые в любую секунду вонзиться ей в шею, руки, лицо. Цветочная женщина удивленно посмотрела на девушку, на секунду прекратив теснить её к себе. На её губах снова появилась довольная хищная улыбка.

— Я серьёзно, — торопливо заговорила Анна. — Я могу помочь тебе. Только скажи, как.

— Ближе… — послышался тихий шелест. Из густой зелени появился ещё один стебель с пятью листками, точно пальцами, один из них затрепетал, подзывая девушку. Аннабелль сделала неуверенный шаг и остановилась.

— Ближе… — певуче прошелестело вновь. Девушка сделала ещё один короткий шаг и наклонилась вперёд. Женщина нахмурилась и потянулась к внезапно осмелевшей девушке. Темно-зелёные листья будто случайно царапнули её острыми краями, а цветочное лицо только скривилось в улыбке. Аннабелль сдержанно помотала головой и попыталась улыбнуться, сдерживая распространявшуюся по всему телу нервную дрожь.

— Помочь?.. Помочь… Ты хочешь помочь.? — вновь зашуршало всё вокруг.

— Да! — повторила девушка, теряя самообладание.

— Ты можешь помочь, — шептал тихий женский голос.

— Как? Что тебе нужно?

— Мне нужно есть!

В следующую секунду Аннабелль оказалась оплетена несколькими стеблями, шипы предупреждающе впивались в руки и плечи, запросто проходя сквозь ткань. Попытка упереться ногами в землю, чтобы замедлить приближение к огромному кусту, увеличивавшемуся на глазах, сопровождались мучительной болью. Куст выпускал всё новые и новые побеги, оплетая ими свою жертву, как коконом. С каждой секундой путы становились всё туже, от боли и удушья темнело в глазах; из последних сил Анна позвала на помощь. Её крик растворился в шуме леса, продолжавшем так же невозмутимо звучать. Девушка чувствовала, как воздух покидает её легкие, и они горят, требуя ещё, так сильно и болезненно, что у Аннабелль на глазах выступили слёзы. «Бесславный конец», — подумала она и разозлилась на саму себя за то, что на смертном одре думает о какой-то славе вместо чего-то по-настоящему важного. Она всё ждала, когда перед глазами у неё пролетит вся жизнь, появятся умершие родственники в белых одеждах и в облаке неземного света уведут её за собой. Но перед глазами у неё было только чистое голубое небо, бежавшие по нему облака и пронесшаяся прямо над девушкой вспышка, напомнившая птицу.

    Вдруг путы ослабли, Аннабелль рухнула на землю и, пьянея от вернувшейся к ней возможности дышать, обхватила себя израненными руками, пытаясь хоть как-то унять оставленную шипами боль. На несколько минут она ослепла от разливавшейся по телу агонии и вскрикнула, когда чьи-то руки подхватили её. Она не видела людей, оттаскивавших её от поляны и ещё двоих, что отвлекали хищный куст, бросая в него палками и камнями, обрезая длинными ножами стебли. Отрезанные куски падали в траву и извивались там, как змеи, в попытке нанести последний удар. Борьба длилась несколько секунд и сопровождалась громкими криками подоспевших на помощь и пронзительным шипением, смешавшимся с гневным шёпотом. Ветер усилился и деревья замахали ветвями, мешая людям уйти с поляны. Одна из девушек, уносивших обессилевшую Аннабелль, взмахнула рукой и ветви рассыпались в пепел, открыв им путь вперёд.

    Они быстро покинули поляну и вернулись в привычный мир, в котором зима всё ещё отстаивала свои права, не желая уступать весне, но то тут, то там виднелись ручьи талой воды и птицы грелись в пятнах солнечного света. Две девушки и два парня лет шестнадцати, братья и сестры, быстро двигались через лес, делая короткие остановки. Во время таких привалов они осторожно клали Аннабелль на разостланный по земле плащ и девушки принимались водить над ней руками, каждый раз облегченно вздыхая и говоря: «жива».

    Группа шла всё глубже в лес, дальше от деревень и городов. Шли, не оставляя следов, одному из братьев, старшему, было достаточно взмахнуть рукой, чтобы снег и примятая трава принимали первозданный вид или вместо человеческих следов на нём появлялись следы животных. Аннабелль периодически приходила в сознание, удивленно оглядывалась, спрашивала: «где я?» и, не дождавшись ответа, снова проваливалась в темноту. Ей снился плывущий вокруг неё лес, деревья, переговаривавшиеся друг с другом с помощью тихих пощёлкиваний и треска, скрипа гнувшихся под ветром стволов. А ещё она видела четыре пары любопытных глаз, обеспокоенно смотревших на неё. Потом лес сменился темнотой, холодом и сыростью каменных коридоров, запахом сушёных цветов, а глухой шум леса — эхом разносившихся по залам шагов и хлопаньем дверей. Аннабелль резко села, окончательно понимая, что происходящее ей не снится. Перед глазами поплыли круги, голова закружилась. Ей потребовалось ещё несколько часов, чтобы прийти в себя. Когда взгляд девушки прояснился, она увидела, что находится в просторной комнате с большими окнами, через которые свободно лился рассеянный облаками лунный свет. На прикроватном столике она нашла оставленные для неё свечу и огниво. Непослушными пальцами она зажгла свет и осмотрелась.

3.

Лунный свет, проходя через окна, аккуратными прямоугольниками ложился на покрытый причудливыми узорами ковёр. Серебристые пятна света смешивались с золотыми отблесками пламени свечи и выхватывали из темноты множество деталей: узор на блестящих стенах, покрытых дорогими обоями, картины в массивных рамах, давным-давно высохшие цветы в хрустальных вазах, целые букеты, забытые какой-то легкомысленной особой или оставленные, как напоминание о чём-то. Аннабелль обошла комнату, осторожно открывая шкафы, заглядывая в зеркала, ища возможные пути к отступлению. Она старалась двигаться как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимания. Но кого? Помня о встрече с ожившим кустом, Аннабелль была готова к оживающим статуям, полузверям, даже к безликим существам с крыльями.

 В комнате была одна-единственная дверь, на которую девушка поглядывала с нескрываемой опаской. Несколько раз Анна подходила к ней, готовая выйти наружу, но в последний момент останавливалась и прислушивалась. Снаружи доносились голоса, топот многочисленных ног, даже отзвуки музыки. Несколько раз кто-то проходил мимо двери, цокая каблуками и заливисто смеясь. Какая-то парочка даже пыталась попасть внутрь, они несколько минут толкали дверь, осыпая её проклятиями, которые не звучали ни устрашающе, ни даже оскорбительно, поскольку были произнесены изрядно заплетавшимися языками. Слушая их, Аннабелль сидела, спрятавшись за кроватью, дрожа от сковавшего руки и ноги морозца и от распиравшего смеха. Дверь открывалась наружу, но об этом стоявшие в коридоре не догадывались. Когда шаги стихли, Анна осторожно выглянула в коридор — тот был пуст. Немного постояв на месте в раздумьях, отпускать ли ручку двери и идти дальше, либо закрыться изнутри, девушка обречённо вздохнула и пошла на поводу у своего любопытства, прекрасно зная, что пожалеет об этом. Рассудок твердил, что гораздо безопаснее будет оставаться в комнате и ждать, пока не придёт кто-то, кто знает, в какую сторону нужно открывать дверь. Но что толку от него в совершенно неожиданной ситуации? Когда, возможно, событие, ради которого стоило прожить всю жизнь и пережить встречу с плотоядным кустом, ждёт за закрытой дверью? А любопытство на тот момент уже проникло в кровь и завладело рассудком, лишая способности мыслить здраво. В голове оставался лишь один вопрос: «что будет дальше?».

Аннабелль быстро шла по коридору. Пасторали, освещённые лунными лучами, позолоченная лепнина, от которой при ярком освещении, наверное, болели бы глаза, всё ужасно напоминало дворец. Девушка двигалась перебежками, при каждом шорохе забираясь в укромные ниши со стоявшими в них диванчиками. В любой момент можно было задернуть шторку, чтобы скрыться от любопытных глаз. Для этого достаточно было потянуть за небольшой шнурок с кисточкой и девушка бы оказалась закрыта плотной тканью кремового цвета. Она знала такой приём, использовавшийся на балах; ткань была достаточно плотной, чтоб не пропускать наружу тихий шепот, но окончательно исчезнуть было невозможно: люди в нише отбрасывали четкие тени на полотно, давая всем проходящим, наблюдавшим за этим театром теней, повод для усмешки и острой шуточки. В коридоре все огни были погашены, так что Аннабелль могла не бояться быть замеченной. Она осторожно продвигалась вперёд, прислушиваясь ко всем доносившимся до неё звукам. Шум напоминал весёлый щебет, зачастую превращавшийся в оглушительное кудахтанье, в котором то и дело звучали пронзительные возгласы: «наряды», «танцы», «бал». Аннабелль не верила своим ушам.

Балов не проводилось больше года. Новый правитель отменил все светские мероприятия, оставив только народные гулянья, не требовавшие больших залов и роскошных нарядов. Да и тех было не особо много, страну всё приводили в порядок после революции. Аннабелль вздрогнула, вспоминая ужасные события недель, на протяжение которых улицы превратились в русла багровых рек, ещё долго окрашивавших землю далеко за пределами столицы. Новый правитель приказал разрушать все напоминания о несправедливом прошлом, в котором были «богатые и бедные». Тогда люди врывались в дома аристократов, выбрасывали хозяев на улицы и творили с ними всё, что заблагорассудится, утверждая, что мстят за годы их гнёта. За несколько месяцев все поместья и резиденции оказались разорены. Мародёры вламывались в особняки и дворцы и грабили их, не испытывая ни уважения, ни сострадания к гибнущей в их руках красоте. Они просто брали своё. Королевские резиденции было приказано разобрать на камни, чтобы настроить новых одинаковых домов, но с исполнением этого приказа никто не спешил. Люди постепенно приходили в себя, возвращались в родные места и пытались построить жизнь заново. От мысли, что теперь всё по-новому она казалась лучше и легче. Сделавшиеся бездомными спешили занять бывшие королевские резиденции и усадьбы, находившиеся вдалеке от взора императора: в лесах, на побережьях, как можно дальше от крупных городов. В одном дворце могло проживать несколько семей, а порой и целая деревня, опустевшая за месяцы бушевавшей гражданской войны. Их называли «лесными баронами», на своей территории они зачастую устанавливали свои законы и становились опаснейшими разбойниками, жившими, подобно героям сказок, в пещерах, когда-то бывших роскошными покоями, но потускневших и увядших, так что от великолепия оставалось только эхо. В одном из таких дворцов Аннабелль пришлось ночевать, она жила в одной комнате с беглым каторжником, пытавшимся её то ли соблазнить, то ли обокрасть, и с деревенским дурачком, крутившимся на одном месте, указывавшим на что-то пальцем и смеявшимся тихим противным смехом. Не нужно говорить о том, что та ночь тянулась бесконечно долго; не дождавшись рассвета, Анна покинула то пристанище, больше не боясь дождя, вынудившего её остановиться в том гнетущем дворце. Но в этом месте всё было иначе. В свете луны всё казалось правильным, нетронутым произошедшими событиями. Они будто обошли его стороной, а в стенах дворца роскошно разодетые кавалеры и дамы продолжали танцевать и веселиться, обсуждая погоду, легкие романы или какую-нибудь бессмыслицу, которая вдруг сделалась крайне важной.

Анна застыла рядом со створками массивных дверей в конце коридора, из-под которых лился яркий свет и звуки бала, и не решалась повернуть ручку. Это было сродни встрече с призраком, и девушка не знала, готова ли к ней. Она воровато оглянулась и осторожно приоткрыла дверь. Яркий свет сотен свечей ослепил её, так что несколько секунд было невыносимо больно открыть глаза. Когда она всё же привыкла к освещению, то поняла, что не видит достаточно, сквозь приоткрытую дверь удавалось рассмотреть только проскальзывавшие мимо силуэты, точно тени, но разглядеть их как следует девушке не удавалось. Аннабелль открыла дверь пошире, как вдруг та скрипнула, выдавая присутствие девушки. Танцующие остановились. Повисла невыносимая тишина, особенно гнетущая из-за того, что заполняла собой комнату, в которой было множество людей. Дамы и кавалеры в расшитых сияющими нитями и драгоценными камнями нарядах удивленно смотрели на девушку в простом платье, с волосами, в которых ещё оставались мелкие ветки, хвоинки и листья, падавшие на пол при каждом повороте головы. Через секунду Аннабелль захлопнула дверь и застыла рядом с ней, судорожно думая, что делать дальше. Ответ был очевиден — бежать, но что-то заставляло её оставаться на месте. Как будто достаточно было досчитать до десяти, и всё бы исчезло, а может, они бы пригласили её присоединиться к веселью. Дрожащей рукой Аннабелль открыла дверь. Зал был пуст, свечи погашены, и только заполнивший комнату дым напоминал о том, что происходило тут несколько секунд назад.

Девушка осторожно вошла внутрь, морщась от запаха дыма, и принялась осматриваться. Факт того, что несколько десятков человек исчезли за пару мгновений, в свете последних событий вызывал лишь легкое недоумение. Аннабелль саркастично подумала, что слишком быстро привыкает ко всему необычному. Она обошла весь зал, взглянула на каждую картину, на все каменные цветы и листья, оплетавшие мраморные колонны и поднимавшиеся по ним вверх, к куполу, а от него спускавшиеся вниз в виде массивной люстры, которую теперь было сложно рассмотреть под толстой коркой застывшего воска.

«Что ты здесь делаешь?»

Аннабелль обернулась. На пороге стоял юноша лет шестнадцати, худой настолько, что кости едва не пропарывали болтавшуюся на нём одежду. В глазах были голод, любопытство и серьёзность, всем своим видом этот парень напоминал волчонка. Он смерил девушку пристальным взглядом и прошёл по залу, открывая окна. С первым открывшимся окном стена задрожала и пошла волнами от шелеста хлопавших крыльев огромной стаи мотыльков. Насекомые были всюду, как ковры и гобелены с секретом, которые можно рассмотреть только если очень пристально вглядываться. Девушка ступала осторожно, отчего-то боясь ненароком задавить какого-нибудь мотылька.

— Здесь только что были люди. Мне стало интересно. Я решила посмотреть, — ответила Аннабелль тихо, будто стесняясь собственного голоса, звучавшего во много раз громче в холодных стенах. Он дрожал и звенел, отдаваясь гулким эхом, будто и не принадлежал девушке вовсе, а жил собственной жизнью.

— Были, — кивнул юноша. — Они то появляются, то нет. Но если появляются, то на рассвете исчезают, — хмуро сказал он, взглядом указывая на окно.

— Почему они появляются? — спросила девушка и подошла к окну. Ей открылась прекрасная картина: безграничное, свободное, колышущееся под порывами ветра море. Солнце поднялось повыше, красные вспышки на востоке стали затухать и все силуэты приобрели черты и формы. Присмотревшись, Анна увидела, что волны превратились в густой лес, тянувшийся своими буро-зелёными ветвями к небу, будто в попытке ухватиться.

— Не знаю, — бросил юноша. — Появляются и всё, мы к ним не выходим. Лучше вообще, чтобы они не знали, что ты здесь, — сказал он с нескрываемой злобой, как будто Аннабелль совершила глупую ошибку, от которой может зависеть всё.

— Здесь есть кто-то кроме тебя? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал дружелюбно. Паренёк только нахмурился и, коротко кивнув, холодно приказал девушке следовать за ним. — Меня зовут Анна, — сказала она. Вместо ответа она получила лишь ещё один презрительный взгляд.

Солнце взошло над лесом, растворив своим светом повисший ночью туман. Тихий ночной шёпот деревьев сменялся громким дневным шумом, звуками кипевшей всюду жизни. Аннабелль шла по коридорам дворца, заглядывая в окна, будто ребёнок, ожидающий увидеть в каждом из них что-то новое, и улыбалась падающим на лицо лучам. Замок сбросил вуаль ночной темноты и показал своё далеко немолодое лицо. Он был не лучше своих товарищей по несчастью: такой же заброшенный, забытый, покрытый пылью и паутиной. Единственное, что привлекало внимание, это то, что все картины, ценные часы и статуэтки оставались на местах. Повинуясь любопытству, девушка сдвинула одну шкатулку, та оставила на толстом слое пыли глубокий след. Никто не прикасался к вещам в этом замке. Аннабелль попробовала спросить об этом паренька, но тот только фыркал. Ей пришлось смириться с этим и приберечь свои вопросы для более сговорчивых собеседников. Те не заставили себя ждать.

Парнишка молча провёл Анну через несколько комнат, среди которых половина была столовыми, десяток парадных лестниц и винтовых лестниц для прислуги. Они спустились на самые нижние этажи, в крыло, где располагалась прислуга, комнат в той части замка было куда больше, но сами они были настолько маленькими, что воздуха в них, казалось, едва хватит на один вздох. В такой комнатушке сидели три человека, похожие друг на друга, как отражения. Они сидели на двух просторных кроватях и шепотом переговаривались так, что их было едва слышно, даже когда Аннабелль подошла вплотную.

Проводник Аннабелль оставил девушку и забрался на кровать к брату. Все четверо медленно повернули головы к девушке. Четыре пары карих лаз, четыре копны каштановых волос, у одного брата и у одной сестры был выстрижен правый висок, у двух других — левый. Девушка поёжилась и с трудом выжала из себя дружелюбную улыбку. Братья и сестры улыбнулись ей в ответ, искренне и добродушно, за исключением того паренька, который привёл её. Его брат протянул девушке свою худую жилистую руку, покрытую царапинами, ожогами и синяками. Аннабелль пожала её, стараясь не рассматривать лица подростков, чтобы не показаться невежливой.

— Тебе лучше? — спросил парень, опуская рукав рубашки, чтобы скрыть царапины и синяки.

— Да, спасибо. Вы спасли меня, я так полагаю, — сказала она, садясь рядом с ними и благодарно улыбаясь каждому из них. — Меня зовут Аннабелль.

Близнецы переглянулись, с трудом понимая, что нужно отвечать. Анна смотрела, как удивление на их лицах сменяется непониманием, тяжёлой задумчивостью и напряжением, как будто страхом совершить ошибку.

— Как вас зовут? — спросила она, пытаясь облегчить им задачу.

— Жанетт, — ответила девочка с выстриженным правым виском.

— Адель, — тихо произнесла её сестра.

— Марк, — сказал парень с исцарапанными руками и указал на брата. — А это Мартин. Он не особо разговорчивый и не доверяет чужакам.

— А Вы? — спросила Аннабелль, глядя на Марка. Он был совершенно не похож на своего брата, улыбчивый, казалось, он был рождён для того, чтобы смеяться и говорить-говорить-говорить. От обращения «Вы» он дернулся и принялся непонимающе оглядываться. Аннабелль замахала руками. — Я хотела сказать «ты». Ты доверяешь чужакам?

— Я… Нет, наверное, — ответил он и дружелюбно улыбнулся. — Но ты ведь нам доверяешь. Ты доверила нам свою жизнь.

— Наверное, — пожала плечами девушка, но говорить о том, что выбора ей никто не предоставил, сочла неуместным.

— Ты молодец, — сказала Адель. — Тому кусту пришлось с тобой повозиться.

— Вы убили его?

— Нет, — возразили все четверо так, будто сказанное было святотатством. — Ни в коем случае.

— Ладно-ладно, — подняла руки Аннабелль, стараясь предотвратить спор.

— Тот куст… то существо имеет право жить, как и все остальные. На его поляне неулетевшие на зиму птицы находят приют и живут до весны.

— Главное не подбираться к нему слишком близко, — усмехнулась Жанетт и подмигнула сестре.

— А вы сами. Вы давно здесь живёте? В смысле, всегда? — осторожно спросила Анна. Дети переглянулись, в их глазах был немой вопрос, который они задавали друг другу. Мартин хмуро качал головой, угрожающе поглядывая на сестёр, а те устремляли взоры к Марку. Эта беседа длилась несколько секунд и постепенно перерастала в ссору: девочки принялись махать руками, а Мартин перехватывал их и прижимал к кровати, грубо требуя спокойствия. Аннабелль смотрела, как девочки хмурятся от боли и негодования, как Марк пытается успокоить брата, но не знала, что делать, чтобы разнять детей.

— Где ваши родители? Вы же не живёте здесь одни? — вмешалась она. Сперва её не услышали и ей пришлось повторить вопрос.

— Здесь живём только мы, — с едва заметной печалью сказала Адель. — С тех пор, как на таких, как мы, открыли охоту.

— Таких, как вы? — переспросила девушка, вглядываясь в лица детей. — Что за охота?

— Крестовый поход короля, — сказала Жанетт. — Мы сбежали.

С этими словами она взмахнула рукой и несколько свечей в простом оловянном подсвечнике запылали. Глаза Аннабелль распахнулись от удивления, она бы попыталась ущипнуть себя, если бы не знала, что не спит. Вместе с осознанием пришла жалость к четверым близнецам, прятавшимся уже несколько месяцев.

— Вы колдуны, — восхищённо произнесла она. — Вы все…

— Не все, — хмуро произнёс Мартин.

— А ты кто такая? — спросили девочки.

— Я, — задумчиво протянула Аннабелль. — Я вроде вас, тоже сбежала. Только давно, ещё год назад, когда всё только начиналось.

— Во время революции?! — воскликнул Марк.

— Да. Я видела её.

— И на чьей стороне ты была?

— На пострадавшей, — ответила она и задумчиво замолчала в надежде, что тема разговора сменится сама собой. Дети переглянулись, кивая друг другу, возобновился их немой разговор, в котором Аннабелль чувствовала себя лишней. Она терпеливо сидела и ждала, когда они наговорятся и снова смогут уделить ей внимание. Внезапно проснувшийся материнский инстинкт требовал узнать об этих детях всё: кто они и где жили, чем занимаются теперь и, что самое главное, как они оказались в замке, в котором появляются и исчезают люди. Но те, казалось, знали заранее все её вопросы.

Она поднялась с кровати и принялась расхаживать по небольшой комнатке, как будто пытаясь слиться с её серыми стенами. В помещении не было ничего, что могло бы создать хоть какую-то атмосферу уюта: не было милых безделушек, которые можно было встретить даже в простых домах, вроде цветов или картинок на стенах, не было книг, — ничего, что давало бы понять, что в этой комнате живут. Аннабелль повернулась к детям, готовая взять на себя смелость прервать их разговор, запустила руки в карманы, чтобы придать себе более серьёзный вид, как вдруг почувствовала что-то в своём кармане. Это был маленький клочок бумаги, сложенный несколько раз так, что помещался на ногте. Девушка развернула записку. Мелкие буквы, которые каким-то чудом адресант уместил на бумаге, казалось, кружили друг друга в странном танце, строки наезжали друг на друга и прочитать их было почти невозможно.

«Mademoiselle, возможно, Вы в опасности! Будьте осторожны!