Помоги проекту - поделись книгой:
Название «сюнга» обусловлено тем, что традиционный для Дальнего Востока новый год символизировал наступление весны. Существовало обыкновение, когда в первый день нового года люди дарили друг другу календари с «нескром-
щего заведения, учебника (известно, что сюнга входили в состав приданого невест князей), для возбуждения желания и, возможно, в качестве вспомогательного средства для рукоблудия. Изображения полового акта предельно откровенны и брутальны. Они являются еще одним свидетельством мужского доминирования в жизни общества. Тщательно подавляемый с помощью системы церемониального поведения комплекс мужской агрессивности в мирной Японии находил выход, в частности, в изображениях этой агрессивности, реализуемой в публичных дома\.
Нескромные картинки не имели статуса «настоящей» живописи и никогда не украшали дом — в «красном углу» японского дома, в нише-
Несмотря на то что объектом изображения сюнга был половой акт, на этих картинах редко встречается полностью обнаженное тело. Даже при изображении самых страстных мгновений свиданий мужское тело обычно не обнажается полностью (и это при том, что гипертрофированное изображение половых органов считалось вполне «нормальным»). На покрывающей спину мужчины одежде можно часто увидеть родовой герб, временами мы наблюдаем любовника с заткнутым за пояс кинжалом или даже мечом, которые указывали на самурайский статус его обладателя. Распространенная трактовка меча как фаллического знака не представляется основательной, поскольку этот меч всегда находится в ножнах и своим острием направлен вовсе не на женщину; кроме того, меч и фаллос обладали в японской культуре совершенно различной статусной значимостью, так что их уравнение было для самурая делом невозможным.
В синхронной китайской традиции изображения полового акта одетые фигуры практически отсутствуют. Японская «нескромная» живопись до токугавской эпохи тоже предпочитает полностью обнаженное тело. Однако более чем на 80 процентах сюнга времени Токугава оба партнера тем или иным образом одеты, причем узоры на их одеждах соответствуют тем узорам, которые фиксируются в пособиях для портных соответствующего периода63. На наш взгляд, это было напрямую связано с тем повышенным вниманием, которое уделяла культура токугавского времени одежде как социальному (дифференцирующему) маркеру (отчасти и показателю «вкуса»), что и не «позволяло» художнику «раздеть» объекты своего страстного изо(воо)бражения. По этой же причине и прически партнеров практически всегда предстают в идеальном (не растрепанном страстью) виде.
В то же самое время в Японии отсутствовало изображение обнаженного тела как такового, вне связи с половым актом или общественной баней. То есть чисто эстетическому любованию телом и его формами в японской культуре не находилось места. Ничего подобного античной (а вслед за ней и европейской) скульптуре, где предметом изображения является тело как таковое, вне связи с эротикой, Япония не знала. Японцы не вычисляли пропорции «идеального» тела. «Автопортрет» Дюрера, где он представлен совершенно обнаженным, в японской культуре был невозможен. Поэтому западные репрезентации обнаженного тела вызывали у японцев откровенное удивление. Вот как отзывался о парковой скульптуре Царского Села по-
тания и управления государством. И в «пути самурая» и в «пути» европейского рыцаря ценится верность, но в Японии весь ее потенциал использовался на служение сюзерену, семье, а не растрачивался на служение «прекрасной даме».
Таким образом, официальная культура осуждала «серьезную» половую любовь, но подконтрольный сознанию секс такого возмущения не вызывал. Посещение публичного дома не считалась зазорным, среди элиты (императорский и сёгун-ский дворы, князья) полигамия была делом совершенно естественным, что вызывало жестокую критику европейцев, но в то время их мнение не принималось в расчет. В то же самое время супружеская измена со стороны женщины сурово осуждалась японским обществом и встречалась исключительно редко, хотя брак не освящался в Японии церковью и не считался таинством.
С точки зрения христианских наблюдателей Япония представлялась страной «беспутной». Однако, как ни парадоксально, одежде в этой стране придавалось большее значение, чем в ригористичной Европе. Именно одежда служила одним из главных параметров «правильного» церемониально-телесного поведения. В Японии она имела, пожалуй, еще большее значение, чем в Европе, которая начала раньше избавляться от внешних признаков социального статуса. Идея о том, что именно одежда отличает человека от животного, человека от «варвара», являлась общим местом рассуждений китайских и японских мыслителей о природе человеческого. Одежда считалась важнейшим средством для воспитания церемониаль-ности. Ямага Соко прямо писал, что древние мудрые правители с помощью регламентаций в одежде добивались исправления нравов, совершенствования добродетелей, правильного телесного поведения65.
Идея о неразрывной связи одежды и правильного церемониального поведения прекрасно видна из того случая, который описал самурайский сын Фукудзава Юкити в своей автобиографии. Этот эпизод относится к его молодости, когда он был учеником частной школы. Когда Фукудзава уже лег спать, он услышал, как кто-то зовет его. Подумав, что это назойливая служанка из общежития, он в негодовании вышел к ней неодетым. Каково же было его удивление, когда он увидел
тов в древности и средневековье68. Эта традиция сохраняется вплоть до новейшего времени. В качестве главного сёгунского подарка членам миссии Путятина (1853—1854 гг.) фигурировали «всего лишь» отрезы ткани и шелковая вата, что, похоже, вызвало у них некоторое разочарование69. Сёгуны не использовали свою одежду дважды и дарили ее своим приближенным. Князья поступали так же, но они носили одежду в течение восьми дней70.
Придворные и чиновничьи одежды не претерпевали существенных изменений в течение веков. Одежда указывала на статус и социальную принадлежность. Поскольку идеалом выступала неизменность порядков, одежда также менялась мало. В связи с этим одежда европейцев вызывала недоумение. Не только своим необычным кроем, но и непостоянством. Испанец Родриго Виверо, который в 1609 г. потерпел кораблекрушение у берегов Японии, приводит слова японского чиновника, возмущенного «разнообразием их [европейцев] костюмов — области, в коей испанцы столь непостоянны, что-де каждые два года одеваются на иной лад». Что до самой Японии, то этот чиновник похвалялся тем, что «его народ более тысячи лет не изменял своего костюма»71. Феликс Мейлан, глава голландской торговой фактории в 1826—1830 гг., подтверждал, что за два с лишним истекших века положение не изменилось: «Для нас, европейцев, наши одежды и наряды — уже совсем не те же, что у наших отцов, не говоря уже о дедах; они не имеют ничего общего. Если же посмотреть на изображения японцев, которые жили триста лет назад, и сравнить их с картинами, на которых представлены их потомки, то окажется, что их одежда и прически не претерпели никаких изменений. Приверженность японцев к неизменности их старомодных одежд позволяет им избежать дорогостоящих и бессмысленных трат, связанных с изменением моды»72.
Одежды высших придворных, аристократов, князей, сёгуна и императора волочились по полу. Одежды аристократок представляли собой многослойные (до 12 слоев) халатообразные накидки с подобием шлейфа. Аристократы в Киото и высокопоставленные самураи носили шаровары
того, ч тобы демонстрировать знание правил церемониально-сги, направленных на поддержание иерархии. Подавление «естественности», сокрытие ее (тела) делало его человеком «культурным», отличным от животного. Именно поэтому Ямага Соко полагал, что назначением обуви является вовсе не удобство, а сокрытие ступней от посторонних взглядов. Он же писал и о том, что неподобающая одежда и облик являются фактически проявлением агрессивности, которую следует подавлять. Сочетание короткой одежды, неопрятной прически, обнаженных локтей, сжатых кулаков, злобно блестящих глаз, устрашающего вида, грозного меча, незнания классических текстов и невежливых речей являлись для него признаками неверного понимания «пути самурая»75.
Носители власти и авторитета ассоциировали себя с неподвижностью, а не с движением. Японский император позиционировался в качестве земного воплощения неподвижной Полярной звезды, вокруг которой другие звезды ведут свой «хоровод». Отношения государя и подданного «клонировались» на всех социальных уровнях: вступая в контакт с «подчиненными», человек более высокого статуса всегда занимает неподвижное положение — он сидит, к нему приближаются. В связи с этим двигательная активность аристократов близилась к нулю. Они редко покидали пределы столицы. Высшие аристократы передвигались либо в повозке, запряженной медлительными волами, либо в паланкине. В качестве доказательства безумия императора Кадзан (984—986) средневековое сочинение «Великое зерцало» приводит такой факт: этот государь вознамерился сесть на коня76. С течением времени сёгунский двор в Эдо все более приближался по признаку подвижность/непод-вижность к императорскому окружению, сёгуна («грозного» военачальника) и князей никогда нельзя было увидеть на коне. Таким образом, скорость передвижения тела, являющаяся на Западе одним из маркеров высокого социального положения, в Японии такой роли не играла.
Общим требованием к одежде был ее неброский цвет. Элита избегала в одежде ярких цветов, которые считались атрибутом людей «низких». Рекомендовалось избегать и крупны,х гербов, узоров и широких полос, всего того, что «бросается в глаза»77.
процессии князя или же высокорангового самурая помещали человека с острым зрением, в обязанности которого входило определение герба на флажке встречной процессии.
Помимо самураев, гербы украшали и одежду любого городского мужчины, который обладал хоть каким-то положением. В отличие от крестьян горожане (как и самураи) обладали фамилиями, зрительным выражением которых и служил герб. Гербы имели такое широкое распространение, что шведский врач и ботаник Карл Тунберг (Thunberg, 1743—1828), побывавший в Японии в качестве члена голландской миссии в 1775—1776 гг., даже предполагал в них меру, направленную против воровства — «чужой» герб был виден всякому78.
Семейный статус женщины обозначался с помощью нескольких маркеров. Замужние женщины чернили зубы, выщипывали брови, белили лицо, красили губы, делали особую прическу и завязывали пояс на кимоно спереди (девушки — сзади).
Японцы предстают перед нами как люди крайне чувствительные в отношении одежды. В произведениях японской литературы (как древней, так и средневековой) описания внешности персонажей редки, в портретных изображениях лица высокопоставленных людей лишены, как правило, индивидуализирующих черт, они больше походят на маски, чем на реальных, неповторимых и уникальных людей. Японский портрет характеризуется тем, что лицо как бы «смазано», глаза почти что закрыты или же только намечены. Европейская идея о том, что «глаза — зеркало души», была японцам чужда. Итальянский торговец и искатель приключений Франческо Кар-летти (1572—1636), побывавший в Японии в 1597—1598 гг., писал о том, что местный идеал красоты предполагает не большие, а маленькие глаза79.
Чем выше был статус изображаемого человека, тем меньше в нем «портретного» сходства. Люди высокого статуса (как мужчины, так и женщины) покрывали свое лицо толстым слоем грима, создавая дополнительный социальный маркер и дополнительную защиту от злых духов, чужих глаз и сглаза. Этой же цели служили и внушительные зонты, которые — вне зависимости от погоды — слуги несли над знатным человеком во время его выходов за пределы дома.
жей» того времени также имеют мало общего с самим объектом, поскольку цель состояла в изображении того, чему надлежит быть, а не того, что есть на самом деле)81.
Душа японца (во всяком случае, обладающего определенным статусом) была заключена не столько в чертах лица и или в глазах, сколько в одежде, ее аксессуарах и прическе. Одежда придавала телу необходимый половозрастной и социальный статус, индивидуальные черты лица лишь «затемняли» его. «Портрет» человека того времени — это всегда портрет должным образом одетого человека. Именно соответствие изображаемого своему статусу и есть его «портретное сходство».
Многочисленные обряды и обыкновения, связанные с одеждой, свидетельствуют о тождественности человека и его одежды.
Сразу после рождения младенец еще не считался «человеком» (именно поэтому в этом возрасте и был возможен инфантицид). В течение нескольких дней после рождения младенца не одевали в предназначенную для него одежду, а кутали в материнскую набедренную повязку
В одежде «жила» душа носившего ее человека. Новую ткань можно было подарить любому, но подарок ношеной одежды свидетельствовал об особо близких связях между дарителем и тем, кому такой подарок преподносился. Попадание одежды к постороннему считалось опасным, ибо он мог проделать с ней ритуалы «черной» магии. Поношенную верхнюю одежду с нанесенным на ней гербом полагалось сжигать. Существовал и запрет на «одалживание» одежды, в особенности пояса — той части одежды, которая соприкасалась с животом — вместилищем японской души. Во время корейской экспедиции Тоётоми Хидэёси его войска разграбили гробницу корейского правителя, сожгли его труп, а в королевскую одежду облачили труп простолюдина82. Таким образом, несоответствие одежды и статуса должно было выразить крайнюю степень презрения японских воинов.
Буддийская составляющая японской культуры учит отрешенности от суетного мира, выражение лица у будд и бодхисаттв характеризуются, как правило, непроницаемостью, глаза у изображений святых обычно полузакрыты, что свидетельствует об их полном душевном равновесии и отрешенности. Их взгляд направлен не вовне, а внутрь себя. Учение знаменитого проповедника дзэн-буддизма Хакуина (1685—1768) настаивало на первостепенной значимости именно «внутреннего взгляда»
Однако установка официальной (конфуцианской) культуры токугавской эпохи была совсем другой. Она предполагала сдерживание внешних проявлений эмоций и способствовала тому, что лицо не воспринималось в качестве показателя душевного состояния человека. Воспитанному и благородному самураю и мужу (даме) также приличествовало сохранять невозмутимое, «непроницаемое» выражение лица. Громкий голос, смех и плач, чрезмерное проявление гнева, печали и радости выдавали «подлое» происхождение или же свидетельствовали о недостойной «слабости», неумении владеть собой. Европейцам японское лицо казалось «непроницаемым», в чем они зачастую усматривали «бесчувственность», «скрытность» или же «двуличие». Развитая мимика европейцев, напротив, служила для японцев еще одним признаком их «некультурности».
Таким образом, в токугавской Японии мы наблюдаем не «культ лица», а «культ одежды». То есть в облике человека подчеркивалось не столько его переменная (мимика), сколько неизменная (статусная) составляющая. Поскольку одежда была лишена индивидуализирующего значения, понятие моды отсутствовало (или было ослаблено), никакие новшества не приветствовались. Одежда состояла из ряда подпоясанных халатообразных накидок (пуговиц японцы не знали), которые скрывали особенности телесной конституции. Одежда не облегала тело, а «маскировала» его. Маскировала таким образом, чтобы лучше выявить социальный статус ее хозяина. Если оценивать ситуацию в целом, то можно сказать, что японских морализаторов, писателей и художников больше интересовали в облике не те черты, которые выделяли человека (индивидуальность) из толпы (особенности внешности, мимики), а те, которые ясно обозначали его статус. Поэтому при введении в повествование того или иного персонажа писатели часто указывают на его прическу, которая служит указателем на возраст, общественное положение или род занятий. По этой же причине одежды бывают прописаны в литературных произведениях с подкупающей тщательностью, а на живописных свитках по одежде всегда можно определить, к какой общественной страте относится тот или иной персонаж. Невнимание к описанию внешности персонажей (выражение их лица) хорошо чувствуется даже в современной японской литературе.
В средневековых (в особенности относящихся к эпохе Хэйан) художественных текстах, имеющих своим источником императорский двор, часто говорилось о женской красоте, но авторы обычно ограничиваются восхищением белой кожей и длинными (густыми) волосами. Характеризуя женскую «красоту», они говорят о том, что женщина была прекрасна, как «фея» или «картинка», уподобляют ее знаменитым китайским красавицам. Характеристика мужчины, как обладающего «красивой» внешностью, также встречается достаточно часто. Эти тексты сосредоточены на любовных переживаниях персонажей, поэтому их гендерная привлекательность имеет для авторов такое большой значение.
Официальная культура эпохи Токугава относилась к хэй-анским текстам с осуждением, половая любовь воспринималась как распущенность. Поэтому и определение «красивый» применительно к внешности встречается в литературе этого времени реже. Уподобления японок китайским красавицам не исчезают полностью, однако теперь акцент делается совсем на другом: утверждается, что истинная красота заключена не во внешности, а в душевных качествах, которые достигаются правильным воспитанием. Так, Кайбара Экикэн в своем поучении женщинам решительно утверждал: «Будет лучше, если душевные качества женщины станут превосходить внешние. Отказываться от женской добродетели и служить [мужчине], полагаясь лишь на внешность, считалось встарь, считается и теперь дурным. Мудрецы древности не отвергали даже тех, чья внешность была поистине безобразна, и если у женщины обнаруживался превосходный нрав, то она могла стать и императрицей»84. Приведя примеры из китайской истории, автор продолжает: внешность дается рождением и не поддается изменению, поэтому следует трудиться над гем, что возможно «окультурить», т. е. следует озаботиться воспитанием добродетельности — в таком случае и безобразная внешность не может послужить помехой для исполнения своего долга. Таким образом, ясно утверждается приоритет культурного над природным, повышенной ценностью обладает то, что возможно изменить, реформировать, окультурить.
Представление о том, что привлекательность женщины заключена вовсе не в ее внешности, глубоко укоренилась в японской литературе. Вместо того чтобы описывать внешность красавицы, Ихара Сайкаку (автор, который творил для простонародья) предпочитает описывать ее одежды, аксессуары и прическу: «Поверх нижнего кимоно из узорчатаго белого шелка на алом исподе на ней было нарядное фурисодэ [верхняя накидка, носимая незамужними девушками. —
«Красота» представителей высших страт японского общества была заключена прежде всего в одеждах и церемониальном поведении. Поэтому выявление индивидуализирующих особенностей внешности может происходить только при описании «простонародья» и у тех авторов, которые писали для простонародья (в особенности это касается юмористических произведений). При этом может описываться не столько «красота», сколько безобразность, по параметрам которой мы и можем судить о нормативных представлениях о красоте. В юмористическом рассказе Ихара Сай-каку опытный сват так расхваливает свою безобразную клиентку: «Личико у нее хоть и скуластое, но приятной округлости. Лоб выпуклый, будто нарочно создан для накидки кацуги. Ноздри, может быть, и великоваты, зато дышит она легко и свободно. Волосы, нет спору, редкие, но это имеет свое преимущество: не так жарко летом. Талия у нее, конечно чересчур полная, но и тут ничего страшного — поверх платья она всегда будет носить парадную накидку свободного покроя, поглядишь — и на душе приятно. А то, что пальцы у нее толстые, тоже не беда, крепче будет держаться за шею повитухи, когда приспеет время рожать»86.
У того же Ихара Сайкаку в другом его юмористическом произведении имеется и весьма подробное описание девичьего облика, но это описание идеальной, а не реальной внешности (она нарисована на свитке): «Избранница должна быть так же хороша, как этот портрет. Прежде всего возраст — от пятнадцати до восемнадцати. Лицо, как велит современный вкус, довольно округлое, нежно-розового цвета, подобного лепестку вишни. Черты лица без малейшего недостатка. Глаза с узким разрезом не годятся. Брови непременно густые. Переносице не следует быть слишком узкой, а линия носа должна повышаться плавно. Ротик маленький, зубы ровные, белые. Уши продолговатые, мочки тонкие, чтобы сквозили до самого корня и не прилегали плотно к голове. Очертания лба не должны быть искусственными, пусть волосы растут на нем так, как от природы положено. Шея стройная, и чтобы пряди из прически сзади не выбивались»87.
Обращает на себя внимание, что оба вышеприведенных описания внешности относятся к незамужним девушкам (т. е. к существам «неполноценным»), на облик которых накладывается намного меньше ограничений, чем на внешность замужней женщины. Их лица лишены грима, зубы не подвергаются чернению, в облике второй, идеальной «красавицы» подчеркивается ее «природность», тогда как замужняя женщина должна быть от нее избавлена.
и сословий, праздничная и обыденная, священников и простолюдинов, и, конечно же, одеяния всех чиновничьих и военных разрядов описаны с чрезвычайным тщанием и даже любовью. При этом те чиновники, которые допрашивали Кодаю и его коллегу, велели им надевать русское платье, кланяться стоя и сидеть на стульях. Показательно, что проницательный капитан В. М. Головнин, очутившийся в плену у японцев несколько позже (в 1811 г.), при описании японского платья отмечает по преимуществу особенности одежды японцев как таковых, но более тонкие различия в одежде, свидетельствующие о сложной социальной дифференциации, как правило, ускользают от него. «Все японцы, кроме духовных, носят платье одного покроя, также и голову убирают одинаковым образом все состояния без различия»90. При рассмотрении «инородцев» японский и русский капитаны использовали те языки описания и вмонтированные в них смыслы (предпочтения), которые были актуальны и привычны для их собственных культур.
Продление жизни: пестование тела
Мысль эпохи Токугава делала особый акцент на здоровье и необходимости продолжительной жизни. Долголетие считалось системообразующим условием для правильного функционирования общественно-государственного организма.
Забота о сохранении здоровья была предметом специальной дисциплины, имевшей название «пестование жизни» (или «вскармливание жизни», кит.
Конфуцианские мыслители утверждали, что тело даровано человеку Небом-Землей и родителями. Жизнь должна быть долгой, поскольку главная обязанность человека в зрелом и сословий, праздничная и обыденная, священников и простолюдинов, и, конечно же, одеяния всех чиновничьих и военных разрядов описаны с чрезвычайным тщанием и даже любовью. При этом те чиновники, которые допрашивали Кодаю и его коллегу, велели им надевать русское платье, кланяться стоя и сидеть на стульях. Показательно, что проницательный капитан В. М. Головнин, очутившийся в плену у японцев несколько позже (в 1811 г.), при описании японского платья отмечает по преимуществу особенности одежды японцев как таковых, но более тонкие различия в одежде, свидетельствующие о сложной социальной дифференциации, как правило, ускользают от него. «Все японцы, кроме духовных, носят платье одного покроя, также и голову убирают одинаковым образом все состояния без различия»90. При рассмотрении «инородцев» японский и русский капитаны использовали те языки описания и вмонтированные в них смыслы (предпочтения), которые были актуальны и привычны для их собственных культур.
Продление жизни: пестование тела
Мысль эпохи Токугава делала особый акцент на здоровье и необходимости продолжительной жизни. Долголетие считалось системообразующим условием для правильного функционирования общественно-государственного организма.
Забота о сохранении здоровья была предметом специальной дисциплины, имевшей название «пестование жизни» (или «вскармливание жизни», кит.
Конфуцианские мыслители утверждали, что тело даровано человеку Небом-Землей и родителями. Жизнь должна быть долгой, поскольку главная обязанность человека в зрелом возрасте — забота о престарелых родителях. Усвоение моральных установок осмыслялось в качестве важнейшего условия и для деятельности врача. В связи с этим врач и морализатор Кайбара Экикэн, труды которого имели широкое распространение, настойчиво подчеркивал, что профессия врача, от которой зависят жизнь и смерть пациента, кардинальным образом отличается от других занятий. Поэтому, прежде чем стать лекарем, следует определиться с мотивом своего намерения: настоящим врачом может стать только тот человек, который действительно хочет помогать людям. После принятия решения этот человек должен приступить к изучению конфуцианской классики, и только после этого — к чтению медицинской литературы. Специально подчеркивалось, что настоящим врачом может стать только человек, сведущий в китайских книгах, а лекари, которые пренебрегают ими ввиду их трудности и довольствуются только японскими пособиями, написанными не иероглифами, а «легковесной» японской азбукой, настоящими врачами считаться не могут. В связи с этим и в списке рекомендованной Кайбара Экикэн обязательной специальной литературы из 35 названий нет ни одного японского трактата91.
Таким образом, профессиональные навыки врача ставились в прямую зависимость от его моральных качеств и знаний о глобальном устройстве общества и жизни, а сам врач выступал не только в качестве собственно лекаря, но и мудрого наставника.
В период Токугава профессия врача получает широкое распространение. Подавляющее большинство врачей относилось к самурайскому сословию — самому образованному. Однако они одевались и брили голову, как буддийские монахи — по всей вероятности, потому, что еще со времен древности монахи славились в качестве лекарей и знатоков классических текстов, а буддийские монастыри являлись крупнейшими производителями лекарств (это положение сохраняется и при Токугава). Сами же монахи, ведущие здоровый образ жизни, отличались долголетием.
Сёгунат поощрял деятельность врачей, в 1765 г. в Эдо была учреждена школа для их подготовки, где обучение осуществлялось бесплатно (на добровольной основе). Эта мера в извест-
тела в природный мир, человек предстает не как исключительное, а как «включительное» создание, что радикально отличает картины мира дальневосточного и западного человека. Последний на всех этапах известного нам исторического существования склонен подчеркивать свою особость и превосходство над остальными видами сущего. Что до человека японского (дальневосточного), то он намного полнее включен в ритмы природы и космоса, его целью является достижение гармонии с ними, что и приносит ему здоровье.
Основной «резервуар» ки расположен в «поле киновари» (яп.
Запас ки, который дается человеку с рождением, почитался конечным. В отличие от даосско-буддийского комплекса представлений, конфуцианство не признавало бессмертия, а обещавшие его зачастую квалифицировались как шарлатаны. Люди, воспитанные в духе конфуцианства, с нескрываемым скепсисом относились к «чудесам». Они утверждали, что видящий привидений, оборотней, духов и другие диковинки — болен на глаза, и призывали не рассказывать малым детям небылицы об этих «существах». В предсказуемой и достаточно рационализированной картине конфуцианского мира нормой было не чудо, а его отсутствие. Кайбара Экикэн писал: «Знахари одурачивали людей в древности, и многие люди принимали снадобья для достижения бессмертия. Однако цели достигнуто не было, а некоторые люди травились этими лекарствами. Снадобья для бессмертия не существует. Принимая снадобья, люди долго мучились, но эффекта не достигали. Нельзя верить [в бессмертие]»92.
(читалось, что благодаря Небу и родителям почти все /Ichi рождаются здоровыми. Однако в дальнейшем забота о i охранении дарованного тебе потенциала здоровья возлагаем я на самого человека. «Годы жизни, дарованные Небом, otii.riiio длинны. Дарованные Небом годы жизни редко бываю i короткими. Однако многие люди, которые рождаются норовыми, все-таки умирают рано (прожив менее 50 лет) — они растрачивают изначальное ки, не ведают искусства пе-сгования жизни, утром и вечером вредят изначальному ки, а нем и ночью растрачивают силы, не берегут данные им с рождением годы... Жизнь человека— [в ведении] не Неба, а самого человека».
Убеждение в «конечности» ки (на современном научном я и.1ке эго называется энтропией) хорошо сочетается с другой к тоневой китайской идеей— «добродетельности» (кит.
Сохранение и приток ки, правильная циркуляции энергии обеспечивались сводом подробных правил ежедневного поведения. Спать — головой на восток, на боку, вытянув ноги (сон на спине и положенные на грудь руки приводят к застою ки), согнув большие пальцы рук и распрямив остальные; при засыпании шевелить большими пальцами ног (вызывает зевоту, вместе с которой выбрасывается отрицательная энергетика). Сидеть следует в церемониальном положении «сэйдза» («на пятках»), но в то же самое время утверждается, что слишком долгое сидение (равно как и стояние) препятствует циркуляции ки, а потому во время вынужденного долгого сидения (например, в присутствии важной особы) следует шевелить большими пальцами ног95. Для лучшей циркуляции ки существовало множество предписаний. Проточная вода — в отличие от стоячей — не тухнет, справедливо утверждали тогдашние врачи. В связи с этим рекомендовалось не сидеть чрезмерно долго, избегать слишком долгого сна ночью и обязательно менять (пять раз за ночь) позу во сне, не спать днем, после еды совершать прогулку — неспешную и недолгую (Кайбара Экикэн рекомендует моцион в 300 шагов). Большое внимание уделяется и самомассажу.
Поскольку считалось, что утечка км происходит из телесных отверстий (рта, ноздрей, глаз, мочевыводящих путей, заднего прохода), то эти «врата» следует держать по возможности закрытыми. В связи с этим нужно держать рот закрытым (т. е. держать язык за зубами), глаза полузакрытыми (старикам советовали вообще не открывать глаз без надобности), беречься чересчур частых испражнений, избегать излишне интенсивной половой жизни и других физических нагрузок, сопровождающихся выделением пота (поэтому Кайбара Экикэн предостерегал против слишком жаркой бани, хотя регулярное мытье является необходимым условием поддержания здоровья). Для удержания ки были также разработаны специальные методики, включавшие в себя комплексы дыхательных упражнений, рассчитанные на выработку «медленного» дыхания (вдох осуществляется через нос, а выдох — через рот). к растрачиванию ки вело также и частое сплевывание слюны (\<>iя отхаркивание мокроты, особенно ночью, считалось по-к’ инам очищало организм от «отрицательной» энергии). \ inn иг считались вратами для ки, но и долгое слушание тоже । ini.hioci. вредоносным фактором.
11оказательно, что значительная часть перечисленных мер по сохранению ки воспринималась одновременно как норма iioiu и пня воспитанного человека, который сидит в церемо-п па и.но и («почтительно-вежливой») позе, не плюется, его тело Hi.iMi.no, у него чистый рот и зубы, он говорит мало и тихо, и пн i.ici внешнего проявления «семи эмоций» (радость, гнев, и........... беспокойство, печаль, страх, испуг), бурной жести-
। > пн ни и и повышенной двигательной активности (учащенное и । san не), его движения должны быть медленными, размеренными и неспешными. Таким образом, столь ненавидимое и ip\ ..... считываемое европейцами «непроницаемое» выраже
ние японского лица имело прямое отношение к медицинским нр< к щвлениям: гипертрофированное проявление эмоций от-pini.i гсльно влияет на жизнеспособность организма, а потому новависние эмоций квалифицировалось не только как соблю-|| нис приличий, но и как средство для поддержания здоро-п|. । Воспитанный человек должен быть надлежащим образом причесан, адля обеспечения циркуляции ки следует часто рас-■|С( ывап. волосы. Конфуцианские идеологи приветствовали .......сине скромной и поношенной одежды, исходя из требо-|| Unni экономности, а врачи утверждали, что старая и ветхая пне г ia полезнее для здоровья, ибо в новой одежде слишком । арго, что приводит к перегреву организма и, следовательно, । оолезпям96. Неумеренная еда и питье приводят к болезням, по одновременно сопровождаются раздорами и потерей цере-мониальности97. Рекомендации врачей включали в себя и тре-оовапия скромности бытовой обстановки (вещи должны отнеси ь своему прямому назначению), ибо роскошь предпола-i.ici повышенную заботу о вещах, возбуждает излишние । гиапия, что «перегружает» сердце и вредит организму98. Та-। им образом, постоянная борьба сёгуната с «роскошью» получи i.i нс только социальные, но и медицинские обоснования.
Совпадение медицинских и этикетных норм имело важное поведенческое последствие: даже находясь в одиночестве, человек должен был соблюдать этикетные правила, ибо забота о здоровье не знает перерыва. В связи с этим и возможности «расслабиться» резко сокращались, умение держать себя в руках превращалось в потребность.
Забота о своем теле служила тем показателем, который отличает человека благородного от простолюдина. Недаром теоретик самурайства Дайдодзи Юдзан (1639—1730), рассуждая о «пути самурая», говорит о том, что он должен всегда держать свое тело в чистоте и постоянно носить два меча. Кроме того, чистота тела воспринималась и как ритуальная чистота, являясь показателем готовности самурая к смерти". В рассуждениях теоретиков «пути самурая» основной смысл гигиенических навыков состоит в том, что они являются средством групповой идентификации, но для медиков (тоже самураев) главное значение гигиены заключалось в заботе о здоровье и долголетии.
Всякая чрезмерность (в еде/голоде, одежде/наготе, дви-жении/неподвижности и т. д.) приводит к повреждениям в функционировании организма и «противоречит церемониаль-ности»
Человеческий организм мыслился изоморфным строению космоса, а части организма считались изоморфными организму в целом. Поэтому диагностика могла проводиться (и прово-
in i.к i.) по любой части тела (глаза, уши, язык, нос, ладони и । । ). 'но позволяло пациенту не разоблачаться, а это имело ■ \ннч ।пенное значение для поддержания иерархичности в об-III- • пн-, в котором, как уже неоднократно подчеркивалось, ог-ромнлч роль в обеспечении и поддержании статуса отводилась оноиочкс- тела — одежде. Повышенное внимание уделялось i n । с < oiтоянию кожи, поскольку кожа, являясь «оболочкой» и I I и hi и щае г весь организм от непрошеных болезнетворных II--I-1 - и ini. Поэтому и любые кожные отклонения от нормы ' in I.ник л. важнейшим показателем неблагополучного состоянии и-< к> организма. О внимании, которое уделялось именно .......шт гельствует следующий факт: в толковом словаре
Н,ив руплзюсё» (середина X в.) приводятся названия 115 бо-|' ив и и । которых 45 квалифицируются как кожные101.
Lu обстояло дело в теории. Что же мы наблюдаем на lipin пн с? Следует сразу заметить, что высокая численность н.п ' лсния Японии поддерживалась не только высокоэффек-IIIHHI.IM сельским хозяйством, но и достаточно развитой гинь ннческой культурой населения, которая в начале периода I окутана была, безусловно, выше, чем в Европе, — уже пер-iii.ii христианские проповедники убедились в этом.
Японии токугавского времени было чуждо представление о |"м 'по душа предшествует телу, а потому последнее заслужи-||.и । пре (рения. Если раньше широкое распространение имели । ■ \ । ■ 111111 । и е 11 де и о достаточно резкой отделенности души и тела oi । о । la ходило выражение в соответствующих практиках умерщ-н и ши.....оги: голодание, стояние под ледяной водой водопада
и । и >, ю теперь на место этой противопоставленности прихо-/||п понес сбалансированное понимание, когда тело и душа п н пися неразделимыми и взаимно подпитывают друг друга. 11о ному японцы заботились о своем теле больше, чем европей-■ ।ли христиане того времени. Принятие ежедневной горячей и.и и и.। (пли, по меньшей мере, мытье ног) считалось делом ипо и не обычным, а сеть общественных бань в городах была in । i.m.i ра (ветвленной. Для высших социальных слоев встреча-ии, я упоминания о принятии ванны дважды в день. Употреб-I' нпс туалетной бумаги имело повсеместное распространение. \ц нг1.1я характеристика бедняка включала в себя указание на I" 'по у нею нет даже носового бумажного платка (европейцы
। i t к >11. ювались «многоразовыми», а потому не слишком чи-> Н.1МП матерчатыми носовыми платками). Для того чтобы зубы *»< ынались крепкими и здоровыми, рекомендовалось регулярно -стучать зубами». Зубочистки были нормой, чистка зубов (< помощью соли или подсоленного чая) и корня языка (с помощью специальной «ложки»), полоскание рта, массаж десен входили в утренний туалет. Во время приема пищи руки Японией всегда оставались чистыми, поскольку они ели исключи-ivjii.no с помощью палочек — пища готовилась таким образом, чю руки не соприкасались с ней (первые проповедники христианства вилок еще не знали и пользовались во время приема нищи руками). Малому распространению инфекционных заболеваний способствовало и то, что японцы совершенно не употребляли сырой воды — они пили только кипяченую воду пли же чай. Для умывания также рекомендовалась «теплая», г. с. кипяченая вода.
Одежда японцев также отличалась большей, чем у европейцев, чистотой. И мужчины, и женщины употребляли в качестве нижнего белья часто стираемые набедренные повязки. Полы в японских домах и других помещениях были чище, ибо в них запрещалось входить в обуви. Свойственных средневековой Европе катастрофических эпидемий Япония почти не знала, чему способствовала и изолированность страны от материка. Горожане и самураи часто носили с собой «походную аптечку», которая представляла собой цепляемую у пояса коробочку. Лекарство считалось вполне достойным, распространенным и желанным подарком.
Следует особо отметить тщательно разработанную профилактическую и лечебную диету, которая учитывала не только энергетическую ценность потребляемых продуктов (по своей богатейшей номенклатуре эти продукты далеко превосходят диету европейскую), но и их вкус, температуру, запах и даже цвет. Так, по убеждению японских врачей, в диете японцев с древних времен не хватало горького и зеленого, в связи с чем они настойчиво предписывали употребление зеленого чая (черный, желтый, красный и другие разновидности чая действительно не получили в Японии широкого распространения). При этом медицинская ценность зеленого чая находила соответствие в церемониальной практике — в чайной церемонии, имевшей широчайшее распространение. Характеризуя тот или иной продукт или блюдо, японские врачи обращали пристальное внимание на множество параметров: место произрастания, свежесть, способ приготовления (избегание жарки на масле), количество потребляемого, последовательность блюд, их сочетаемость, время приема.
Целью разрабатываемых диет было продление жизни, а не изменение телесных параметров (рост, вес, мускулы, дородность). Самурайские идеологи твердили о необходимости постоянной готовности к смерти, но, за исключением таких пассионарных личностей, как Ямамото Цунэтомо, они совершенно не отрицали и долгожительство. Я мага Соко писал: «Воин практикует путь смерти всегда. С его помощью, а также постоянно пестуя свою жизнь, он делает свое тело здоровым, и это составляет основу воинских практик»102.
Японцы привыкли гордиться не столько обширным пространством своей страны (архипелаг привычно сравнивали с разбросанными в океане зернышками проса), сколько ее историей, продолжительным временем ее существования. В памятнике начала XIX в. утверждается, что «наша Япония по сравнению с иными пределами маленькая по территории, тем не менее из-за продолжительности императорского правления носит титул империи»103. В связи с таким подходом в словаре японской культуры распространены гиперболы, имеющие отношение ко времени, случаи удревнения (происхождение династии, рода, института и т. д.) имеют повсеместное распространение, в то время как пространственные преувеличения встречаются нечасто.
То, что было начато, должно быть сохранено — таково было убеждение японцев. И именно «старое» (текст, вещь, социальный институт) заслуживает наибольшего уважения. Таким образом, именно продолжительность любого явления служила тем параметром, по которому оно оценивалось. И человеческая жизнь не выглядит на этом фоне исключением.
Основой правильного пищевого рациона считалась растительная пища (рис и овощи), которую следует употреблять в умеренном количестве. Кайбара Экикэн подчеркивает, что горцы отличаются долгой жизнью именно потому, что в их рационе почти отсутствуют рыба и мясо104. Важно отметить, что даосы и буддисты тоже считали горы таким местом, где молитвы и религиозные обряды имеют особую действенность. Но если в их понимании это происходит от приближенности гор к Небу и богам, то конфуцианцы акцентировали внимание на рационалистическом объяснении феномена долгожительства. Японские врачи полагали, что, в отличие от китайцев и корейцев, японцы отличаются слабостью желудка, которому вредна животная пища. А поэтому японцам следует ее избегать — несмотря на то, что их дальневосточные соседи могут употреблять животную жирную пищу без особого ущерба для здоровья105. Природная телесная «слабость» японцев приводит к тому, что они вынуждены употреблять и лекарства в меньших дозах, чем китайцы с корейцами.
Обращает на себя внимание, что японские врачи и гигиенисты фактически склоняются к «буддийской» вегетарианской диете. Но если буддисты делали акцент на заповеди «не убий», то конфуцианцы предпочитают «физиологическое» объяснение, основанное на «особости» японского организма. Правда, в отношении мясной диеты буддисты были намного последовательнее и полностью запрещали ее. Подход конфуцианцев — более гибкий. Некоторые из них полагали, что человек может мяса и не есть, но старикам (после достижения 70 лет) оно необходимо для поддержания жизненных сил106.
При общем отрицательном отношении к мясной пище неудивительно, что пищевая диета европейцев вызывала в японцах откровенное удивление. Речь идет прежде всего о голландцах, которых можно было непосредственно наблюдать в Нагасаки. На территории своей фактории они держали свиней и овец. Японцам казалось, что чрезмерное потребление голландцами мяса ведет к снижению продолжительности жизни. Вывод был основан на том, что в составе торговой миссии были по преимуществу молодые люди, а значит, «у них в Голландии» нет стариков — такова была логика.
Поделиться книгой: