Гибель титанов ч.2

— Вы окажете нам честь, ваша царственность, — поклонился Эрхиноальд. — Если вы приехали к ее величеству, чтобы обсудить какой-то вопрос, то я в вашем распоряжении.

— Нет, — покачала головой Мария. — Я еду к дочери в Тулузу. А здесь хотела поклониться могиле святого Винцентия. Я скоро уеду, герцог.

Она передаст слова Вацлава, сказанные Нантильде несколько лет назад.

— Береги молодого короля, Эрхиноальд, насколько тебе хватит сил и отпущенного богом времени. Сделай так, чтобы в его жизни было мало вина. Иначе оно заменит ему саму жизнь, и он умрет молодым, став худшим из королей Меровингов.

Мария повернулась и вышла. Она останется еще на несколько дней. Одила познакомится с местной знатью, а потом они проедут по их поместьям и виллам, привлекая на свою сторону. Диковатой франкской аристократии будет в новинку обычай есть с помощью приборов. Тут Мария поморщилась. Ее придворная дама гребла серебро лопатой, сначала вводя приборы в моду, а потом продавая их. Ведь изготавливалась вся эта кухонная снасть на собственной, Одилы, мануфактуре. И если император Самослав считал эту молодую женщину дурой, то он глубоко ошибался. Она очень неплохо зарабатывала на своей известности и теперь планировала расширить производство, привив манеры богачам из лесной глухомани. Впрочем, ее сюда послали не для этого. Она должна будет подружиться с парочкой здешних герцогинь. Теперь, когда Нантильда умерла, нужны личные контакты с местной знатью. Для самой Марии это теперь совершенно невозможно. Уж слишком высоко она взлетела, чтобы кто-то мог поговорить с ней по душам.

— Да что же за дурную поросль дал Дагоберт! — злилась Мария. — Сигиберта Австразийского в пух и прах расколотил Радульф со своими тюрингами! Мальчишку бросили собственные графы! Он сидел на коне и плакал! (1)Подумать только, король-воин плакал! Его брат Хлодвиг бьется в припадках! Ну где, скажите на милость, взять жениха для малютки Екатерины Святославовны! Эти двое — сущий кошмар! Милостивый боже! Неужели я зря тащилась в такую даль? Придется за Хильдеберта Бургундского ее замуж выдать! Он, конечно, мой племянник, но общей крови у них нет, так что святые отцы возражать не должны. Жаль, конечно, но что делать! А этот припадочный пусть женится на какой-нибудь рабыне, как его отец (2).

* * *

Месяц спустя. Толоса (в настоящее время — Тулуза). Королевство Аквитания.

— Ах, моя дорогая! Ты так подросла! — Мария расцеловала дочь, которой исполнилось тринадцать и, по меркам этого времени она уже считалась зрелой женщиной. Муж с ней спит? Спит! Значит, взрослая.

Радегунда надела длинное платье из пестрого шелка, а на голове ее тускло сверкал обруч с камнями, который носили все княжны Золотого рода. Тоненькие пальчики были унизаны перстнями, а ожерелье на шее переливалось разноцветными камнями из Индии. Оно, собственно говоря, именно оттуда и приехало.

— Здравствуй, матушка! — Радегунда присела в поклоне, а следом за ней присела ее свита. Ну как свита… Две немолодые тетки, отданные во дворец из знатных, но обедневших родов. Мария махнула рукой, и они исчезли за дверью, где вознамерились было заняться подслушиванием, но были безжалостно выгнаны гвардейцами, охранявшими покои.

Тут, а Аквитании, все еще жили небогато. Эту землю раз за разом разоряли короли франков, уничтожая ее достояние с каким-то непонятным остервенением. И только десятилетия мира позволили снова заселить опустевшие поля, а виноградники и сады вошли в силу. Аквитания жила продажей вина. Отсюда оно уходило в Нейстрию и Австразию. Или в Британию через порт Бордо. Городские стены Тулузы поднялись на тридцать локтей, надежно защитив от превратностей войны королевскую семью. Эти стены стали приданым Радегунды, и горожане благословляли молодую королеву, считая ее образцом скромности и благочестия. Набеги готов из приморской Септимании и полудиких васконов с Пиренейских гор Тулуза теперь выдержат легко.

— Как ты живешь, мое сокровище? — спросила Мария. — Муж не обижает тебя?

— Нет, матушка, — спокойно ответила Радегунда. — Мы хорошо поладили с майордомом Эйгиной и старшим королем Харибертом, поэтому его величество Хильперик занимается тем, что и приличествует королю — охотится, воюет и задирает юбки служанкам.

— Ему всего тринадцать! — подняла брови Мария, а ее дочь лишь развела руками. — Надеюсь, они не рожают? — нахмурилась Мария.

— Я решу этот вопрос, матушка, — ровным голосом сказала Радегунда. — Я помню все ваши наставления и не допущу, чтобы внук императрицы делил королевство с внуком лодочника или козопаса.

— Ты моя радость! — восхитилась Мария. — Я горжусь тобой, моя девочка!

— Спасибо, матушка, — скромно потупилась Радегунда. — И я попрошу вас прислать в Аквитанию искусную повитуху. Меня начало тошнить по утрам. Думаю, мне она скоро понадобится.

— Я немедленно отправлю гонца, — кивнула Мария. — Тебе есть, что мне еще сказать?

— Да, матушка, — ответила юная королева. — Мой кузен Хильдеберт Бургундский… Ему, как и мне, через два года исполнится пятнадцать. Но если то, что я слышу, правда, то полноправным королем ему не бывать. Майордом Виллебад ведет себя как независимый князь, и как господин собственного господина.

— Вот как? — нахмурилась Мария. — Там есть за что зацепиться?

— Да, матушка, — все так же скромно кивнула Радегунда. — Пошлины с марсельского порта он кладет себе в карман целиком. А Клотильда, моя тетушка-королева, слишком глупа и ленива, чтобы вникать в это. Виллебад до того обнаглел, что эти слухи дошли даже до меня.

* * *

Месяц спустя. Шалон-на-Соне. Королевство Бургундия.

Виллебад не понимал, что происходит. Он до сих пор думал, что это какой-то дурной сон. Но нет! Он стоит на коленях перед мальчишкой Хильдебертом, его курицей-матерью и дочерью местного архиепископа, которая внезапно стала римской императрицей.

Что он упустил и когда? Почему с ним обошлись именно так? Он не находил ответа. Ведь власть майордомов после смерти Дагоберта стала куда выше королевской. Короли были либо молоды, либо неспособны к делам, либо и то и другое вместе. А потому их, чтобы не путались под ногами, отправляли на очередную охоту или в церковь, где они возлагали ладони на страждущих больных. А тут его виллу окружили хорутанские гвардейцы и кирасирский эскадрон, охранявший императрицу, перебили его лейдов, что думали было дать отпор, а его самого бросили в подвал. А уже там он рассказал все без утайки. Да и как не рассказать, когда тобой занимается опытный палач.

— Ваше высокопреосвященство! — взмолился Виллебад, когда в королевские покои вошел архиепископ Флавиан. — Помилуйте! Умоляю! — но тот прошел мимо, едва бросив на него презрительный взгляд.

— Дочь моя!

Флавиан, которому было уже хорошо за пятьдесят, обнял Марию и потрепал по вихрастой голове внука. Юный король с каждым годом все меньше походил на потомков старого Хлотаря, и все больше — на своего настоящего отца. В отличие от Меровингов, которых можно было охарактеризовать в лучшем случае как «ни рыба ни мясо», Хильдеберт четвертый рос крепким и неглупым мальчишкой. Он с любопытством смотрел на униженного властителя Бургундии, владения которого уже превышали домен короля (3). В его глазах жалости не было, скорее скрытое торжество.

— Ты стала римской императрицей! — всплеснул руками Флавиан. — До сих пор поверить не могу.

— Отец, — Мария показала на бывшего майордома, стоявшего на коленях. — Этот человек виновен в измене. Пусть король назначит суд.

— У Виллебада много сторонников, — поморщился епископ. — Не получить бы нам бунт.

— Пусть бунтуют, — спокойно ответил юный король. — Я призову на помощь войско Баварии, Аквитании и Аллемании. Я вырежу под корень непокорные роды. Как мой отец когда-то…

— Да…, — задумчиво посмотрел на внука епископ. — Как твой отец когда-то… Ты так похож на него… Он был отважным воином. Великим!

— Вот и славно, — одобрительно кивнула Мария. — Значит, не будем тянуть. Мои люди уже выпотрошили его сокровищницу. Поверьте, там хватит не на одну войну. Его — на плаху, а земли — в королевский домен. — Она хлопнула в ладоши. — Увести!

Когда королевские лейды уволокли сопротивлявшегося патриция назад в подвал, Мария продолжила.

— Отец, я предлагаю тебе взять власть в свои руки, а когда мой племянник подрастет, стать его советником. Я не хочу, чтобы Бургундия превратилась в Нейстрию и Австразию, где правит знать вместо короля.

— Пожалуй! — кивнул после раздумий Флавиан. — Это наиболее разумное решение. Мы назначим суд знати на следующий месяц. Не станем тянуть.

— Есть еще кое-что, — сказала Мария и повернулась к Клотильде. — Сестра! Королю пора жениться. Ты не находишь?

— На ком же? — захлопала глазами королева, которая за эти годы превратилась в полную, рыхлую тетку, которая кроме обжорства, сплетен и богомолья не занималась больше ничем. И ворюга Виллебад ее устраивал полностью, положа руку на сердце. Она жила, как хотела, а он решал все остальные вопросы.

— Княжна Екатерина, — пояснила императрица. — Ей скоро исполнится два года, и она еще не просватана.

— Это же сколько лет ждать придется? — лица присутствующих вытянулись.

— Тринадцать лет, — любезно пояснила Мария. — Не так-то и много.

— Я согласен! — звонко ответил Хильдеберт. — Цезарь Святослав — великий воин. И я стану таким. Я завоюю Австразию и Нейстрию у своих слабаков-кузенов!

— Не получится, мой любимый племянник, — ласково сказала Мария. — Границы западнее Новгорода волей его царственности Самослава признаны нерушимыми. Ты можешь еще повоевать с фризами, саксами или данами, но удержать ту землю не сможешь. Уж больно далеко.

— А Лангобардия? — упрямо посмотрел на нее мальчишка.

— И Лангобардия, и испанская Готия неприкосновенны, — пояснила Мария. — Ведь королевой Испании станет княжна Видна. Если кто-то нарушит приказ государя, то против него немедленно выйдут войска остальных королевств. Такова воля римского императора, Хильдеберт.

— Что это все значит? — насупился юный король. — Я не понимаю!

— Зато я понимаю! — прошептал Флавиан. — Pax Romana! Римский мир! Дочь моя! Неужели мы возвращаемся в Золотой век, как во времена императора Адриана, Антонина и Марка? Я не верю…

— Это что же, теперь войн не будет? — расстроился молодой король.

— Будут, Хильдеберт, — успокоила его Мария. — Обязательно будут. Но границы королевств останутся неизменными. Иначе наш мир превратится в хаос. А мы не можем себе этого позволить. Слишком много сил уже вложено в то, чтобы навести в нем хоть какой-то порядок.

1 В 642 году правитель Тюрингии Радульф разбил войско Австразии. Ее одиннадцатилетний король Сигиберт III был брошен отступающим войском. Его нашли плачущим. Это так празило современников, что попало в хроники. Сигиберт и его брат Хлодвиг Нейстрийский стали первыми «ленивыми королями». Они полностью утратили управление страной и умерли молодыми.

2 Женой Хлодвига II стала Батильда, рабыня, привезенная из Британии. Она служила в доме майордома Эрхиноальда.Батильда понравилась Хлодвигу, и он женился на ней. Она родила трех сыновей, каждый из которых стал королем, и приобрела огромное политическое влияние. Королева Батильда канонизирована.

3 Патриций Виллебад и в реальной истории успел отличиться. После смерти Дагоберта он выкроил себе немалое княжество в Бургундии, которое не подчинялось королям. Центральная власть в то время слабела на глазах.

Глава 31

Полгода спустя. Апрель 643 года. Александрия.

Ставший родным город радовал Стефана знакомой суетой. Здесь было не так живо, как в Тергестуме или Константинополе, но на рейде порта тоже стояли десятки кораблей. Корабли с товарами из Индии и Персии сновали по великому каналу, прошивая пенными строчками морских путей Средиземное море. Вот стоит хеландий из Константинополя, вот — из Газы, и этот — из Марселя или Барселоны. Со всего Средиземноморья плыли сюда за сахаром и хлопком, которые купеческие общества выдали, наконец, в более-менее товарных объемах. Часть хлопка начала перерабатываться на месте, благо с ткачами в Египте всегда был полный порядок, как и со льном и шерстью. Египет, куда впервые за столетия потекли большие деньги, начал расцветать. В Александрии подновили каменные мостовые, отремонтировали стены и расчистили гавани. И даже порт Святославль в устье великого канала заложили, перестроив до неузнаваемости славный город Клисма. И чем императору название не понравилось? Этого понять так никто и не смог.

Святослав отплыл на встречу с отцом, а Юлдуз с четырехлетним Александром, который вполне прилично держался в седле, ускакали на охоту. Великий же логофет Стефан, первая половина дня которого всегда проходила в трудах, принимал очередную делегацию купцов.

Приемный зал его дворца лишь самую малость затронул тот поток золота и серебра, что пошел в Египет. В общем-то, Стефан был довольно скромен в своих желаниях. Лишь стены зала отделали ценными видами камня и дерева, двери выложили пластинами из слоновой кости, а жаровни поставили еще более вычурные. Их привезли из Индии. Ну и покушать великий логофет любил безмерно, отчего обзавелся, наконец, уютным брюшком, о котором мечтал, когда был молод.

— Я собрал вас, почтенные, — начал он, — чтобы объявить о том, что казна планирует открыть новую компанию, чтобы…

— Я! — заорал купец, стоявший в первом ряду. — Я согласен!

— Меня примите, сиятельный! — подхватил его сосед.

— Ты уже сахаром занимаешься! Куда тебе еще!

— Про меня не забудьте, величайший! Я камнем половину улицы застелил!

— Позвольте закончить! — Стефан изумленно посмотрел на беснующихся купцов. — Я же еще не сказал, чем будет заниматься новая компания.

— Это неважно! — высказал общее мнение пожилой бородатый грек. — Мы уже увидели, сколько зарабатывают ваши пайщики на сахаре и хлопке! И понимаем, сколько они будут зарабатывать в будущем! Мы согласны!

— Тогда я продолжу, — спокойно ответил Стефан. — Казна выставит на аукцион сорок девять долей в Нубийской торговой компании. Одна доля в руки. Минимальная цена одной доли — четыреста солидов. Пайщики сахарной и хлопковой компаний допускаются к торгам в последнюю очередь. Перекупать доли у других купцов нельзя. У казны преимущественно право на выкуп паев.

— Плевать, — ответил тот же купец. — Мои сыновья подадут заявку. Они тоже купцы, и ведут дела отдельно от меня.

— А что, так можно было? — взвыли менее догадливые товарищи, которые не додумались до этого решения в прошлый раз.

— Это не запрещено, — ответил, подумав, великий логофет. — Итак. Нубийской торговой компании будет дано право вести дела с королевством Аксум сроком на сорок девять лет. Аксум — это золото, рабы, слоновая кость и дерево.

— И кофе! — выкрикнул кто-то.

— Увы! — развел руками Стефан. — Но в ближайшие лет десять… или двенадцать этот товар для нас недоступен. На него уже выдана привилегия. Придется подождать, почтенные.

— Жена всю плешь проклевала, сиятельный, — смущенно ответил купец. — Подай, говорит, мне тот самый «Рассвет Сокотры», который сама Одила Лотаровна по утрам пьет. А он кусается! Его из Аравии в Братиславу везут, а из Братиславы — сюда! Он же как чистое золото стоит!

— Я напишу почтенному Константину, — усмехнулся Стефан, — чтобы часть зерна обжаривали здесь. Думаю, он мне не откажет. Итак, торги пройдут на следующей неделе, почтенные. В пятницу, в полдень.

Купцы низко поклонились и потянулись на выход, оживленно обсуждая новые перспективы. До них уже донеслись слухи о том, что несколько аксумских князей восстало против тамошнего негуса. И каждый из них искал покровительства римского цезаря, который пока обдумывал поступившие предложения. Стефан же склонялся к тому, что два Аксума для Египта куда выгоднее, чем один. Хотя три будет еще лучше, и он вовсю работал над этим. Этим странам понадобится оружие и зерно, а взамен они дадут то, что у них есть — золото с севера страны и слоновую кость — с юга. Стефан уже и мануфактурку подумывает поставить, чтобы работали в ней искусные резчики. На одних только шахматных фигурках озолотиться можно.

Его размышления прервал удар в дверь, которая распахнулась с треском.

— Деда! Деда! Мы антилопу взяли! — четырехлетний Александр, сверкая глазенками, залез к нему на колени. Там он, сбиваясь с пятое на десятое, начал рассказывать про охоту, про Тугу и Вугу, которые не оплошали, и про то, как метко стреляет мама. Иному воину впору. А Стефан, который ворошил его непослушные волосы, млел от счастья, почти недоступного обычному евнуху. Он обнимал того, кто любил его всем своим детским сердцем. Любил искренне и беззаветно. Может быть поэтому Стефан стал таким, каким стал? Ведь он, лишенный плотских страстей, живет для блага страны и ее людей. Ему не унести в могилу золото, а значит, и незачем его копить. Каменное сердце раба императора растопила любовь родных, сделав его непохожим на остальных, ожесточившихся в своем вечном одиночестве.

В открытую дверь заглянула двухлетняя Екатерина, которую привела за руку Юлдуз, и девчонка, возмущенно пискнув, тоже полезла обниматься, сделав счастье Стефана почти абсолютным. Два детских сердечка бились рядом, а он чувствовал их тепло. Тепло, недоступное никому из тех, с кем он годами трудился бок о бок в архиве императорской канцелярии. Скупая слеза пробороздила щеку великого логофета, и только удар маленького кулачка вернул его на бренную землю.

— Дед, ты чего не слушаешь! — обиженно сказал Александр. — Я же тебе про охоту рассказываю!

— Слушаю, мой хороший, слушаю, — еще крепче прижал к себе детей Стефан. — Рассказывай дальше!

— Папа! — требовательно пискнула Екатерина и вопросительно посмотрела на него. — Папа!

Она, как и ее брат, больше походила на мать-степнячку, чем на словенку. Густые, почти черные волосы переливались на солнце искорками, а раскосые карие глазки смотрели требовательно и жадно. Екатерина отца любила. Любила так, как могут только маленькие девочки, и никто больше.

— Папа уплыл в Тергестум, моя птичка, — Стефан поцеловал малышку в нежную щечку. — Там дед Само расскажет ему, за кого ты пойдешь замуж. И еще много чего расскажет. Он скоро вернется и привезет тебе подарки.

* * *

Три недели спустя. Тергестум. Префектура Истрия.

Тергестум, бывшая захолустная дыра, а теперь морские ворота Западной империи, походил сейчас на кипящий котел. Умиравший без торговли и ремесла городок разорвал путы старых стен и шагнул так широко, насколько смог. Прямые улицы, расходившиеся лучами от его ворот, образовали новые кварталы, где кто только ни селился. И иудеи, которые до сих пор понемногу переезжали из Анатолии, и словене, и даны, и даже несколько персов-огнепоклонников. Но в последние пару лет особенно много было моряков из Газы, Кесарии, Бейрута, Триполи и Сидона. Их император Самослав скупал на корню сотнями, давая подъемные и строя им дома. Он спешил, ведь пока у власти халиф Умар, не понимавший моря и его преимуществ, это еще возможно. Как только на смену ему придут более прагматичные люди, это окошко закроется. Всех не вывезти, конечно, но стараться нужно. С предгорий Альп шли плоты в сторону фриульской Аквилеи. А оттуда их переправляли морем на верфи Тергестума. Гигантские кучи бревен сушились под навесами не менее двух лет, и только после этого попадали на лесопилку и к корабелам.

Эпархом города тогда еще князь Самослав назначил главу местных куриалов, которым землю предков не вернули, но зато позволили первыми захватить многие ремесла и промыслы. Да и пустующие земли отдали в аренду. Пусть потихоньку обрастают жирком.

Тергестум напоминал муравейник. У причалов непрерывно швартовались корабли, а в порту работала гигантских размеров таверна, куда в первую очередь шли моряки. Она принадлежала самому сиятельному Стефану, который забрал себе лучшее место много лет назад. Он отдал ее в аренду и постоянно сокрушался, что не может лично контролировать качество блюд. Впрочем, регулярные поступления на банковский счет вполне примирили его с действительностью, и таверна продолжала работать под управлением большой и дружной семьи местных римлян.

Самослав приказал расчистить целый квартал внутри городских стен, и теперь здесь ударными темпами возводился дворец, который лишь самую малость уступал тому, что стоял в Братиславе. Уж слишком важен становился Тергестум, занимая в ЭТОМ мире место и почившей в бозе великой Аквилеи, и так и не возникшей здесь Венеции. Небольшие поселения на островах Венецианской лагуны занимались ловлей рыбы и самым примитивным ремеслом. Роль посредника между востоком и западом слишком важна, чтобы отдавать ее независимому городу.Эту роль возьмет на себя Тергестум, название которого все чаще и чаще начинало звучать как Триест. Так почему-то было удобно государю. Тут никто не возражал, потому что тот Тергестум и этот Триест были, мягко говоря, разными городами. Между ними вообще ничего общего не было. Даже язык стал какой-то свой. В нем смешалась латынь, греческие, словенские и германские слова. И даже из Великой степи занесло массу терминов, касавшихся лошадей. И этот новый диалект от языка Братиславы и Новгорода отличался весьма сильно, хотя и тот приходилось учить. Ведь как иначе читать «Известия» и «Особливое приложение для девок и баб», которое в него вкладывалось. Тут поневоле выучишь дурацкие шипящие звуки, которыми общались воины-словене, новая элита империи.

Цезарь Святослав приплыл в Триест пару дней назад. По договоренности с отцом они будут встречаться здесь каждые полгода на две-три недели. Ему придется понемногу вникать в здешние дела. Ведь пока что арабы не беспокоили границы, плотно увязнув в войне с персами и хазарами, а ливийцы, подкупленные великим логофетом, с упоением истребляли друг друга, забыв на время про Египет. Наука римских дипломатов, достигших немыслимых высот в стравливании варварских племен, вновь вошла в полную силу. Святослав перенимал науку управления, знакомился с работой Приказов, которые слали сюда отчеты телеграфом, и вникал в торговые дела, центром которых все больше и больше становился Триест.

А еще на отчет к государю прибыл эпарх Рима и цензор римского Сената Луций Валерий Флакк, который был теперь похож на себя прежнего примерно так же, как старый Тергестум на сегодняшний Триест. И куда подевался нищий, полуголодный нотарий с горящими глазами, плетущий возвышенную чушь? Вместо него перед императором и его наследником стоял молодой, много повидавший мужчина, полный достоинства. Лишь легкая мечтательность во взоре и прямой взгляд напомнили Самославу того парня, которого он когда-то видел. Обкатала жизнь патриция, обкатала…

— Ваша царственность! — Валерий почтительно поклонился тому, кто вытащил его род из нищеты и забвения.

— Докладывая, патриций! — махнул Самослав. — Не тяни.

— Сенат воссоздан и начал свою работу! — торжественно объявил Валерий, который тогу надеть не додумался, но длинную далматику, расшитую львами, крестами и розами, все-таки на себя напялил. И он даже выглядеть при этом умудрился вполне прилично.

— Сколько патрицианских семей осталось? — спросил Самослав.

— Их тех, что живут в самом Риме и в пределах Равеннского экзархата, — поморщился Валерий, — чуть больше тридцати.

— Однако! — удивленно крякнул император. — Это из шестисот человек?