Некрофилия: психолого-криминологические и танатологические проблемы

Им было убито еще двое мужчин, еще трем он нанес тяжкие телесные повреждения и еще трем — легкие. Но он ни разу не был инициатором нападения. Так, первое убийство было совершено в 1993 г. — он убил милиционера, который хотел доставить его в милицию для проверки, однако Ершов не мог этого допустить, поскольку был дезертиром. Вторым убитым оказался мужчина, который пытался отнять у него сумку. Все остальные пострадали тогда, когда пытались задержать его; достойно упоминания, что четверо потерпевших были сотрудниками милиции, они все четверо предпринимали усилия, чтобы схватить его, но он сумел ранить ножом всех четверых и скрыться. Он был задержан жителями дома, в котором он убил 15-летнюю девушку; он ее пытался изнасиловать, но она оказала столь яростное сопротивление, что это ему не удалось, и он убил ее ударом ножа в горло. Одному из тех, кто пытался его задержать, нанес ножом тяжкое телесное повреждение. Это произошло 29 октября 1999 г.

Все убийства, кроме одного, были совершены ножом. Нож, а чаще два ножа, он все время носил с собой.

(Далее предстоит выяснить, почему он совершил все эти тягчайшие преступления, но при этом автор будет опираться лишь на материалы уголовного дела, а не на результаты личных контактов с Ершовым. Это, естественно, ограничивает возможности исследовании.)

Чтобы понять Ершова и уяснить мотивы его поведении, необходимо в первую очередь выяснить, что это был за человек и какую жизнь он прожил. А жизнь он прожил, в общем-то, несчастную.

Родился в семье, и которой родители тo сходились, то расходились, часто скандалили и часто пили. Отец, по словам матери, болел шизофренией и лечился и психиатрической больнице. После последнего развода Ершов ушел жить к отцу, который постоянно менял сожительниц и иногда подолгу лежал в больнице, а мальчик ночевал у него в палате. Когда ребенку исполнилось шесть лет, отец умер, и мальчик перешел жить к матери. Она тоже время от времени меняла своих сексуальных партнеров, некоторые из них били ее на глазах у сына.

Учился в школе весьма средне, но способности у него были, и в другой семье у него, по-видимому, сложилась бы совсем другой жизнь. Так, он участвовал в школьных олимпиадах, пел в хоре, занимался спортом. Но, к несчастью, из-за невзрачного вида, постоянной неопрятности и особенно маленького роста соученики его презирали, что выражалось, например, в уничижительных кличках; «Полиграф Полиграфович» (после появления фильма «собачье сердце») и «Нафик» (он любил «посылать» «на фиг»). Особенно он переживал в связи с тем, что его отвергли девочки (девушки), которые старались не поддерживать с ним никаким контактов, не посредственно не связанных с учебой. Это заложило прочную ненависть Ершова ко всем женщинам, которые отвергали его, демонстрируя ему его собственное ничтожество, а в таком качестве он никак не мог принять себя. Поэтому в школе он нередко пытался утвердиться и отомстить путем совершении разных мерзостей: так, клал девочкам в их портфели только что родившихся, еще в крови, крысят. Между тем сексуальные проблемы его очень мучили, но он их не был способен снять, например, путем вербализации, из-зa своего отчуждения; поэтому не принимал участия в скабрезных разговорах мальчишек, загоняя свои мучении вглубь, где они начали обретать могучую силу, которая стала направлять его поведение. Отчуждение от семьи и сверстников привело к тому, что он не воспринял моральные нормы.

Такая же жизнь продолжалась у Ершова и в армии: здесь, как и и школьные годы, его презирали и преследовали, его нападение на одного из своих мучителей и побег (другого слова в данном случае подобрать сложно) из воинской части выглядят как вполне естественная и понятная реакция на невыносимые условии существования.

Неудачно сложилась у Ершова и сексуальная жизнь. Мало того что он был невзрачен, неопрятен и мал ростом, у него еще был, как констатировал сексолог, небольшой половой член, и он отличался быстрой эякуляцией, не мог продолжать половой акт более одной-полутора минут. Он в первый paз поцеловал женщину лишь после того, как бежал из армии. Его давняя, идущая со школьных лет ненависть к женщинам становилась еще более жгучей; ведь это они во всем виновны, это они демонстрировали ему его собственную биологическую и социальную несостоятельность, ставя под сомнение его право на жизнь. Не мог же Ершов обвинить сам себя, он, отчужденный, потерянный, постоянно защищающийся и даже живущий на нелегальном положении; его преследовали все другие, и он не был в состоянии присоединиться к ним.

Таким образом, Ершов оказался в тисках мучительных внутренних проблем, что в условиях его психологического отчуждения и неприятия этических норм, высокой тревожности и ригидности, застревания эмоций, эмоциональной холодности и отсутствия способности к идентификации направляли его поведение на совершение тягчайших преступлений. Однако названных психологических особенностей, как и наличия ненависти к женщинам, явно недостаточно для объяснения того, почему Ершов совершил так много насильственных преступлений, почему не только мстил, но и убивал ради удовольствия убивать. Ведь на свете сексуальных банкротов несравненно больше, чем сексуальных убийц. После очередного убийства он давал себе слово прекратить их совершение, но продолжал вновь и вновь действовать так же. Иногда ему казалось, что он убивал и насиловал не наяву, а во сне, и он даже несколько раз приходил к месту очередного убийства, чтобы убедиться, что все это имело место в действительности. В ряде случаев предполагал, что является лишь исполнителем своих снов, в которых насиловал женщин. Подобные сны отражали его высокую агрессивность и ненависть к женщинам. Ощущение призрачности им же совершенных преступлений выдает его бессознательную попытку избавиться от мучившего его чувства вины.

Итак, какие еще обстоятельства детерминировали преступное поведение Ершова?

1. Ершов, несомненно, является некрофильской личностью, о чем говорит значительное число совершенных им убийств и покушений на убийство. В причинении смерти он ощущал решение своих проблем, но это были ложные надежды: его мощно влекло к ней, и он продолжал убивать. Сама по себе смерть влекла его к себе давно и, что очень важно отметить, еще тогда, когда сексуальные и иные проблемы не были столь болезненно заострены. Так, еще школьником он убил двух собак и множество кошек, свернул шею раненому вороненку, которого выхаживала его сестра. При этом старался убивать животных с возможно большей жестокостью.

Нельзя не отметить также, что предшествовавшие убийствам изнасилования представляли собой попытки демонстрации его мужских достоинств, неудачных самоутверждений, поскольку сомнения в своей мужской силе нисколько этим не снимались.

О том, что Ершов является некрофилом, свидетельствует и такой факт: однажды, когда он обедал со своей любовницей, он предложил ей представить, что стоящая перед ними тарелка с макаронами, полна не ими, а червями, несмотря на ее протесты, продолжал настаивать, что это черви. Почему он это предположил, что означают, что символизируют черви? Червь — это символ из того некрофильского ряда, который анализировал Э. Фромм и который включает в себя нечистоты, экскременты и другие гниения и продукты распада, хотя Э. Фромм прямо и не называет черней. По мнению К. Г. Юнга, червь есть либидонозная фигура, которая убивает, вместо того, чтобы давать жизнь. Это, по словам Х. Э. Керлота, выводится из его «подземных» ассоциаций, низменных характеристик, его связи со смертью и с биологическими стадиями распада и смерти[61]. Вот почему «видение» Ершовым червей есть проявление его некрофильской натуры.

Отмеченные выше факты собирания газет с сообщениями о совершенных Ершовым убийствах, сохранения вещей и документов убитых и особенно ведения им списком убийств следует интерпретировать как проявление его некрофильской натуры сохранение смерти жертв как можно дольше и при себе.

2. По мнению нейропсихолога, у Ершова наблюдается выраженность фемининных черт, в то время как он подчеркивает значение маскулинности у мужчины. Это может означать следующее: убийство женщин есть отрицание своей фемининности или самоубийство на символическом уровне. Для него это было очень важно, поскольку могло бы снизить его патологическую неудовлетворенность самим собой как мужчиной.

3. По словам Ершова, когда он нападал на женщин, насиловал и особенно когда убивал, он был как «в тумане», не всегда понимал, произошло ли это во сне или наяву, сомневался даже в том, была ли эрекция. Все это позволяет думать, что во время совершения преступлений убийца был в экстатическом состоянии. Такое состояние означает выход (попытку выхода) за пределы своего «Я», трансцендентирование. Подобные трансперсональные состояния для него были весьма желательны, поскольку он во всех (во всех!) отношениях был не удовлетворен собой и поэтому стремился выйти за пределы своей несчастной личности в иные измерения, где не было столь травматических переживаний.

Отмеченные четыре субъективных фактора, переплетаясь между собой и усиливая друг друга, мощно мотивировали преступное поведение Ершова.

IX

Лепнев, 18 лет, ранее не привлекался к уголовной ответственности, обвинялся в том, что в ночь на 9 марта 1997 г., закончив дежурство по Высшему военному училищу в г. Камышине, расстрелял там из автомата командира взвода и пятерых слушателей, еще одному слушателю причинил тяжелый вред здоровью. После этого со своим приятелем, тоже слушателем, скрылся с оружием в лесу, из которого они в тот же день вышли, вернулись в город и пришли в дом к своей знакомой, где через несколько часов были задержаны. Доказывание вины Лепнева не представляло сложности, сам он неизменно признавал себя виновным. Значительно труднее было установить мотивы преступных действий убийцы и наличие у него расстройств психической деятельности.

Как представляется, Лепнев является некрофильской личностью, и убийство шести человек совершено им в силу влечения к смерти. К этому выводу приводят следующие соображения.

1. Лепнев постоянно стремился куда-то уйти, выйти из систематически переживаемых психотравмирующих ситуаций, каковыми становились практически все обстоятельства его жизни. Не было ни одной их совокупности, которые не вызывали бы его тяжкие переживания:

как только возникали трудности в родительской семье, он тут же уходил из дома. Правда, сам Лепнев описывает отношения в ней в сугубо идиллических тонах, то есть как отношения любви, понимания и поддержки между родителями, его старшим братом и им, никаких ссор, никаких конфликтов… Между тем эти пасторали вызывают серьезные сомнения и доказывают стремление Лепнева жить не в реальном, а в вымышленном мире: 1) он в беседе проговорился, что друзей у него было мало, но и тем, кто был, он никогда не доверял то, что происходило у него в семье, так как «нельзя выносить сор из избы»; 2) на просьбу рассказать о самых значительных событиях детства перечислил следующие: «однажды соседка принесла клубнику, и я побежал к ней через кровать»; «в детском саду была стычка с одним мальчиком, который украл у меня космические рисунки»; «мне было 7 лет, когда я разбил голову о батарею», «помню первый звонок в школе»; «помню прием в пионеры»; «помню первую девушку, которая мне понравилась». Несмотря на настойчивые расспросы, испытуемый дальше ничего из своего детства вспомнить не мог: таким образом, из его рассказов родители исключены полностью, что не может быть случайностью и свидетельствует о каких-то глубоко скрытых конфликтах в семье. Они произвели на него сильное впечатление, но в силу своего травматического характера не рефлексированы.

Лепнев после окончания восьми классов ушел в другую школу, но там оказалось «много пьяниц и наркоманов», и он вернулся в свою школу. Закончив ее, поступил в военное училище, но там тоже оказалось плохо, и уже через полгода стал тщательно продумывать план ухода из училища. Предлогом послужили якобы придирки со стороны командира взвода, которого он впоследствии убил. На самом деле никаких придирок не было — Лепневу каждый месяц объявлялась благодарность, что, конечно, невозможно без учета мнения командира взвода. Конфликт с ним лишь плод воображения убийцы, и если он хотел мстить лишь командиру, то непонятно, почему он стрелял еще в шестерых других, с которыми у него, по его же словам, были нормальные отношения.

Необходимо отметить, что Лепнев подготовил письменный план расправы и взрыва в караульном помещении, предусмотрев в нем запас продуктов для более или менее длительного пребывания в лесу, но и из леса он вскоре ушел и вернулся в Камышин. Таким образом, из училища — уход в лес, из леса — в город. Наличие же письменного плана нападения с уничтожением многих людей само по себе исключает аффект — преступление психически было тщательно подготовлено. Командир взвода был бессознательно избран в качестве предлога для уничтожения людей. Если даже допустить, что командир взвода каким-то образом преследовал Лепнева, все-таки это не дает ответ на коренной вопрос; почему для решения конфликтной проблемы было избрано убийство, да еще не одного только командира, а не какой-либо иной выход из ситуации. Ответ на данный вопрос содержит в себе разгадку очень сложной мотиваций поведения Лепнева;

после приема спиртных напитков Лепнев обычно стремился куда-то уйти, куда — объяснить не мог. Он рассказал: «Вообще мне не нравится веселье, общество. Нравится природа. Люблю к ней ходить один, без людей. Могу один просидеть час, два, три, чувствую каждый миллиметр природы. Больше люблю уединение»;

постоянные попытки ухода имели место не только на физическом уровне (из семьи, школы, училища, леса), но и на психологическом: 1) он с детства увлекался фантастикой (можно вспомнить конфликт в детском саду с мальчиком, который украл у него фантастический рисунок), предпочитал фантастику, приключения и историю другим литературным жанрам, писал фантастические рассказы, некоторые из которых были опубликованы. 2) приобретал литературу по магии и мистике, увлекался колдовством и магией, сам ставил магические опыты, в том числе с пятью свечами, одна из которых олицетворяла его самого. 3) очень часто бежал и во сне. Он рассказал «Плывешь, бежишь, хочешь добежать до чего-то или убежать от чего-то, постоянно лезу на дом или в горы, на какую-то высоту. Падаешь, но умеешь зацепиться. Иногда бывал очень яркий сон, краски, полдня ходишь под его влиянием. Убегаешь, но не можешь убежать, потому что двигаешься медленно. Иногда чудовище гонится за мной».

Итак, Лепнев постоянно стремился куда-то уйти, выйти из психотравмирующих ситуаций, которыми становились все обстоятельства его жизни. Преследующее его во сне чудовище можно интерпретировать и как жизнь, которая его преследует. Практически не было обстоятельств, которые не вызывали бы его фрустрацию. Так, когда девушка не хотела продолжать отношения с ним, он расценивал это как катастрофу. Юношам, как известно, свойствен максимализм, и они весьма чувствительны в сфере контактов с девушками, однако Лепнев отнюдь не считал себя обойденным женским вниманием и пользовался неизменной симпатией со стороны своих подруг (сверстниц).

2. Лепнев испытывал постоянную близость к смерти, он, образно говоря, одной ногой жил в ней. Отношение у него к смерти амбивалентное — страх и влечение одновременно:

часто думал о ней, о том, что такое загробная жизнь. Он считал, что «там нет ничего, нет загробной жизни, но и нет, чтобы все закончилось. Уходим в космос, на другую планету. Происходит перерождение, толчок в новое разумное существо. Если бы был шанс вернуться обратно, я бы ушел в смерть, чтобы ужать, что там». Увлечение колдовством и магией объясняется именно тем, что хотел узнать, что такое смерть. С помощью колдовских (магических) опытов пытался «переступить грань между жизнью и смертью, чтобы потом вернуться. Главное — узнать, что за этой гранью, есть ли рай, ад и все остальное. Оккультные науки отделяли от смерти на полшага. Когда я освоил теорию оккультизма и магии, я почувствовал, что меня тянет в неизвестное — это и не смерть, а среднее между жизнью и смертью». Если буквально следовать последним словам, то его тянуло к тому, что уже не относится к жизни. О том, что тянуло в смерть, он говорит совершенно ясно («ушел бы в смерть, чтобы узнать, что там»).

Лепнев не только думал о смерти, он пытался проникнуть в нее с помощью не только магии, но и самоубийства. Об этом он прямо сказал в беседе: «Думая о самоубийстве, я хотел узнать, что будет со мной после смерти». Мысли об этом у него не расходились с делом: он пять раз пытался наложить на себя руки, два из них были особенно серьезны. Первая состоялась, когда ему было 12 или 13 лет: он с помощью химических препаратов приготовил отравляющий гaз, которого, по его словам, хватало бы на «всю нашу квартиру, а не только на комнату, где я в то время был. Но в последний момент раздумал и выбросал смесь в окно». Вторая — примерно через год после первой, когда он накачал в шприц нитроглицерин, впрыснул его в конфету, а ее положил среди других конфет. Потом, как бы играя с судьбой, выбрал одну, которая оказалась как раз с нитроглицерином, и съел ее. Пошла кровь из ушей и из носа, вызвали скорую помощь.

Последняя суицидальная попытка имела место уже после ареста и носила скорее демонстративный характер — он желал показать меру своего раскаяния;

• связь с «потусторонним миром» осуществлялась и путем вызывания духов: во время оккультного сеанса «мне было интересно, смогу ли я вызвать духов, которые должны подчиняться мне, но я и сейчас не уверен, что это можно сделать». Во время одного такого сеанса свеча, которая олицетворяла его самого, потухла, в то время как остальные продолжали гореть. Этот эпизод он интерпретировал как неизбежность своей скорой смерти;

• связь с «потусторонним миром» происходила и через некие таинственные силы. Речь идет о следующем: еще в почти детские голы, в пятом-шестом классах, примерно 5–6 раз в неделю Лепнев стал ощущать затылком чей-то взгляд. Когда он оборачивался, то иногда обнаруживал сзади знакомого, в других случаях знакомых не видел. Поясняет: «не знаю, хотел ли что-нибудь смотрящий мне в затылок от меня или нет». Обращает на себя внимание, что ощущение, что кто-то смотрит ему в затылок, появилось в 12–13 лет, то есть тогда же, когда предпринимались первые суицидальные действия. Вряд ли можно здесь говорить о простом совпадении, скорее, как представляется, это разные формы течения и интереса к загробной жизни;

• иногда во сне видел червей, причем черви были большие, «с меня ростом, я с ними боролся». Черви, согласно X. Э. Керлоту и К. Г. Юнгу, символизируют смерь и гниение;

• ощущал себя сопричастным смерти и в том смысле, что мог способствовать ее наступлению. Так, он считал, что содействовал смерти своей бабушки: в день ее кончины родители уехали на дачу, оставив на его попечении тяжелобольную старую женщину. Он подошел к ее кровати, чтобы поправить постель, и при этом подумал: «Если может быть без мучений, пусть живет, если нет, то пусть умрет». Затем он ушел на кухню и вскоре перестал слышать стоны. Забеспокоившись (она до этого все время стонала), вернулся в комнату и обнаружил, что бабушка мертва.

Этот печальный эпизод Лепнев интерпретировал так, что его мысли вызвали ее смерть, то есть приписал себе некоторый особый дар, умение вступать в контакт со смертью. Он вообще приписывал себе сверхъестественные способности, о чем говорил своим знакомым. Например, считал, что сможет добиться изменения поведения своих знакомых, если этого очень захочет;

• все убийства совершены в караульном помещении училища. Рассказ о них Лепнева весьма информативен для понимания некрофильской натуры этого человека. Он сначала выстрелил в командира взвода, а затем стал стрелять во все, что двигалось или шевелилось: «Я людей этих не видел, руки автоматически направлялись туда, где было движение. Так, я пошел в курилку и стал стрелять там, поскольку увидел движение двери и понял, что кто-то вошел туда». На этот момент следует обратить особое внимание, поскольку движение есть сама жизнь, в равной мере как и шевеление, ибо и шевелиться может только живое. Он даже не знал, в кого стреляет. Он убивал жизнь.

Лепнев писал фантастические повести и рассказы, одна повесть была даже напечатана в «Пионерской правде». В своих произведениях он описывал и убийства, которые, конечно, совершали фантастические существа и в благих целях.

Изложенное позволяет утверждать, что мотивом убийства Лепневым шестерых человек и причинение тяжкого вреда здоровью еще одному мотивировалось некрофильскими мотивами.

X

Акопян, 42 лет, ранее судимый за педофилию, был вновь привлечен к уголовной ответственности за серийные изнасилования и серийные убийства. На второй день беседы с ним он вдруг неожиданно признался автору этих строк, что совершил еще одно убийство, о котором следователь якобы не знает. Рассказ его об этом был таков: «Однажды ко мне домой вечером пришел сильно пьяный знакомый, которого я не звал. Он заснул у меня на кухне за столом. Я не знал, что с ним делать, тогда я его убил, расчленил тело, отдельными кусками вынес из квартиры и разбросал подальше от дома». На вопрос, зачем понадобилось его убивать, ведь можно было его просто выбросить, вытолкать на лестницу или на улицу, Акопян, немного помолчав, дал совершенно потрясающее объяснение: «Я просто не подумал об этом!» Иными словами, убийство человека было для него самым простым и самым доступным способом решения обыденной и совсем не сложной жизненной ситуации. Оказалось, что убийство, расчленение трупа и вынос частей тела из дома было для убийцы гораздо проще, чем вытолкнуть из квартиры пьяного человека, который никак не мог бы этому сопротивляться.

«Я просто не подумал об этом!» — ключевая фраза для понимания личности этого убийцы. Смерть, убийство — первое и единственное, что ему приходит в голову, он не знает никаких иных вариантов действий, он «просто не подумал о них».

Акопян — типичным некрофил. Смерть с ним рядом, всегда под рукой, к ней можно прибегнуть в любое время, и она не подведет. Он — человек смерти, с помощью которой можно решить и пустяковые проблемы. Его приговорили к смертной казни, он воспринял приговор спокойно, не возмущался, ни о чем не просил, в том числе о помиловании — ведь он был человеком смерти.

В 2014 г. в одной из центральных областей России орудовала группа из пяти человек, из них одна женщина (Лактионова), остальные — мужчины (Васильев, Евсюков, Мельников и Крещенко). Все они были в возрасте от 19 до 24 лет, из них ранее осуждались лишь Мельников и Евсюков; все признаны вменяемыми.

В теплое время года они совершили семь нападений с целью убийства на мужчин, спящих в парках или на станциях электропоездов. Каждому потерпевшему было нанесено не менее 50 ранений ножом или молотком, шестеро убиты, седьмой смог убежать. Лактионова участвовала во всех нападениях и, по словам ее соучастников, часто выступала в качестве инициатора, наносила удары ножом. В двух случаях преступники объясняли убийства неславянской внешностью жертвы, в других, поскольку было темно и не было видно лиц жертв, они объясняли, что потерпевшие были лишними людьми, пьяницами и бездомными и лишались жизни для очищения общества. Все пятеро вменяемые.

Таких случаев в мире немало: иногда появляется соблазн убить старого или неизлечимо больного человека: такое нередко творится в больницах. В № 43 газеты «Пари Матч» от 1989 г. рассказывалось о судебном процессе над четырьмя медицинскими сестрами и санитарками службы гериатрии (медицины для престарелых) одной из венских больниц. Эти медработники убивали надоевших им пациентов престарелого возраста в основном передозировкой снотворных и сильнодействующих препаратов, вводимых внутривенно. Почувствовав безнаказанность, стали убивать всех, чем-то им не понравившихся или слишком требовательных стариков. Санитарка В. Вагнер с 1987 по 1989 г. зажимала нос жертве, заполняла в то же время рот водой. Смерть наступала в результате отека легких. Полиция не смогла установить полный список жертв этой убийцы — 200 или 300 (?!). Эти преступные действия, когда стариков приканчивали как животных, вызвали настоящий шок в австрийском обществе. Канцлер Австрии Франц Враницкий охарактеризовал эти преступления как самое «жестокое и тяжелое в истории страны».

Эти медсестры и санитарки и особенно, конечно, Вагнер являлись некрофильскими личностями, отправив на тот свет несколько сот человек, они обслуживали смерть и добились в этом деле впечатляющих «успехов».

Слугой смерти с конца 1950‑х годов проявил себя некто Геворкян, прозванный «Доктор Смерть», который изобрел и сконструировал особый аппарат для причинения безболезненной смерти неизлечимо больным. Он использовал аппарат всего один paз, за что был осужден, а аппарат был уничтожен. Сам «доктор-смерть» рассчитывал, наверное, на его многократное употребление.

Как представляется, приведенные примеры и комментарии к ним убедительно доказывают, что некрофил — вполне реальная фигура и это, скорее всего, архетип — достаточно вспомнить маршала де Рэ. Некрофильские преступления (как правило, до убийства) требуют особого правового регулирования, как и иные общественно опасные действия, совершенные невменяемыми некрофилами.

Можно привести перечень наиболее характерных черт личности некрофила:

• дезадаптация, отчуждение и отсутствие общественно полезных связей, одиночество;

• восприятие убийства как чего-то приятного, радостного и понятного;

• полное отсутствие раскаяния, в большинстве случаев непонимание, что это такое;

• желание найти надежное убежище (в камере тюрьмы, утробе матери, пещере), что также свидетельствует об отчуждении;

• отсутствие повода к убийству или ничтожность повода;

• ощущение, что убийство это помощь смерти;

• паранойяльность и бред преследования;

• ощущение, что есть еще некто или нечто в нем самом, что толкает на убийство;

• любовь к крови и тяготение к ней;

• влечение ко всему мертвому;

• представление, что совершенное убийство является очищением общества,

• ощущение, что и сам является носителем зла;

• постоянная агрессивность;

• страх смерти и в то же время ее высокая положительная оценка;

• положительная оценка смерти безотносительно к тому, кто может умереть;

• высокий уровень тревоги;

• допущение, что можно жить и в смерти;

• эмоциональная холодность.

Чаще всего у отдельного человека перечисленные черты встречаются в совокупности и в различных сочетаниях.

Глава V

Страх смерти в механизме некрофильского убийства

1. Всеохватный страх смерти

Проблема смерти относится к числу самых важных для человека, наверное, она самая важная, хотя и нельзя сказать, что она активно обсуждается, поскольку люди как бы договорились между собой, что не будут обращаться к этой теме, во всяком случае, часто. Это понятно, поскольку смерть вызывает страх и отторжение, в ней всегда таится yгpoза самому существованию человека. Поэтому люди не желают вести о ней разговор, даже научную дискуссию, тем более что ничего о ней не знают. Не знают даже ученые, потому что смерть, возможно, непознаваема в принципе, а эта ее непознаваемость тоже рождает страх. Как своих самых главных врагов причинителей смерти всегда преследовали, во всяком случае, как-то отмечали, стараясь не общаться с ними, поскольку они соприкасались со смертью.

Страх перед ней никогда не пройдет, и войны XX в. придали ей необычайную остроту и неимоверный масштаб в силу присущих этому веку глобализации и индустриализации. Какое-то время после войны мы тешили себя тем, что кроме несчастных случаев и отдельных убийств осталась лишь естественная кончина, но действительность самым решительным образом опровергла нее наши надежды.

3. Фрейд слишком верил в людей, утверждая, что даже психоаналитики не верят в смерть. Тем не менее все люди в нее верят, может быть, за исключением диктаторов, объявивших себя богами, но конечно, не любят говорить о ней, особенно о массовых убийствах; не любят говорить о себе сексуальные некрофилы и некрофильские убийцы, о виновных же в таких преступлениях говорят с ненавистью и презрением. Но уже много веков назад люди убедились, что смерть другого не продлит твою жизнь. Мы не критикуем умершего человека, даже если он ранее был недругом, разумеется, смерть постоянно не предстает перед нами во всех деталях, мы заботливо укрываем ее гробами, цветами, могилами, мавзолеями, эпитафиями и т. д. Но вот когда умирают близкие, особенно наши дети, мы как бы опускаемся вместе с ними в одну могилу, понимая тогда, что из нашей жизни пропал смысл и интерес к ней.

Для многих людей, особенно игроков со смертью и с судьбой, жизнь может потерять свою сущность, если из нее исключить высшую ставку — их жизнь. Это совершенно иная категория людей, потому что у них иное отношение к жизни и смерти: если у всех людей жизнь наполнена жизнью, а смерть предощущается в далекой дымке, то у игроков жизнь заполнена смертью. То же самое у сексуальных убийц — некрофилов, сексуальных некрофилов и некрофильских убийц — «обычных» и держанных, все они тянутся к смерти. Для тех, кого тянет к смерти, кто не способен убить человека необоснованно, даже не помышляет об этом, не способен рискнуть своей жизнью и т. д., выходом могут стать книги, фильмы, театр, музыка и др.: когда умирает другой, мы невольно и обычно бессознательно ставим себя на место усопших персонажей.

У тела умершего или при воспоминании о нем человек может подумать о душе, бессмертии, почувствовать вину перед ним и, возможно, испытать страх смерти. Вина чаще возникает больше по этическим каналам, если субъект вспоминает случаи, когда был несправедлив, по его мнению, к усопшему; вина может возникать и «просто так», потому что «я жив, а он, хороший и мудрый, умер». Страх смерти может проявиться от того, что покойный зримо олицетворяет смерть и актуализирует органически присущее человеку неприятие своего законного конца. Человек никогда не утрачивал это предощущение и поэтому появление такового способно разрушить его мировосприятие и самого себя, чаще всего лишь на какое-то время. Скорее всего, это организмический уровень, то есть уровень бессознательной психики, которая не знает пределов, и следовательно, не способна ставить вопрос о смерти или бессмертии.

Это очень древний, наверное, древнейший инстинкт, когда первые люди лишь смутно, очень смутно, догадывались о своем смертном конце, или просто не ставили перед собой такой вопрос — возможно, в те сверхдалекие времена такие вопросы вообще не возникали. Но инстинкта смерти у древнего человека не могло не быть, он же видел, как умирали (погибали) другие люди и животные, в том числе от его рук. Повышенная тревожность могла сигнализировать о возникающей или возникшей опасности.

В одной из своих наиболее известных работ «По ту сторону принципа наслаждения» 3. Фрейд писал, что, скорее всего, целью жизни должно быть старое исходное состояние, когда-то живым существом покинутое и к которому оно, обходя все достижения развития, стремится возвратиться. «Если мы признаем как не допускающий исключений факт, что все живое умирает, возвращается в неорганическое, по причинам внутренним, то мы можем лишь сказать, что цель всякой жизни есть смерть, и, заходя еще дальше, что неживое существовало прежде живого»[62].

Как представляется, это положение нуждается в существенном уточнении. Действительно, неживое существовало прежде живого и все живое умирает. Но почему целью всякой жизни является смерть? Думается, что это не цель, цель ставят перед собой живые люди, поэтому смерть представляет собой не цель, а конец жизни. О таком конце знают все люди, достигшие определенного возраста.

Далее 3. Фрейд утверждает, что «когда-то в неживой материи каким-то еще совершенно невообразимым силовым воздействием были пробуждены свойства жизни. Может быть, это был процесс, примерно похожий на другой процесс, пробудивший позже в известном слое живой материи сознание. Возникшее тогда в до тех пор неживой материи напряжение, стремилось уравновеситься; так был дан первый первичный позыв — возвращения в неживое. Жившая в те времена субстанция еще легко умирала; жизненный путь ее был еще, вероятно, краток, направление его предопределялось химической структурой молодой жизни. Возможно, что в продолжение долгого времени живая материя все снова создавалась и снова легко умирала, пока руководящие внешние воздействия не изменились настолько, что принудили оставшуюся в живых субстанцию к все более широким отклонениям от первоначального образа жизни и к все более сложным окольным путям достижения конечной цели — смерти. Эти окольные пути к смерти, в точности удержанные консервативными первичными позывами, дали бы в настоящее время картину жизненных феноменов. Если считать природу первичных позывов исключительно консервативной, то нельзя прийти к другим предположениям о происхождении и цели жизни»[63].

Науке в целом известно, каким образом возникла жизнь, но и здесь ответ неокончательный. Смерть, конечно, можно рассматривать как одну из попыток уравновешивания, но в этом случае следует признать, что природа обладает неким разумом и, что-то давая, потом отбирает. Представляется все-таки, что это происходит отнюдь не разумным путем, охватывая человека, животных и растения. Человек страшится смерти, не размышляя — цель ли это; его занимает, охватывает всего главное — что это смерть, то есть конец.

Людям свойственен инстинкт самосохранения, что и рождает страх смерти. Совместное существование людей служит не нахождению ими пути к смерти, а усиливает их инстинктивный страх смерти и угрозы, исходящие от других людей. Человек убивает другого человека потому, что хочет сохранить свою власть, свою самость, роль и значимость, свою общину, нацию, веру и ее приверженцев, а возможно, и для того, чтобы обеспечивать собственный путь к смерти. Но тем самым он живет, продолжает путь к концу, противостоя всем опасностям, которые могут ускорить этот его путь. Страх смерти возникает не только вследствие естественных причин, но и в результате воздействия других людей, особенно на войне.

Мы не умираем лишь по внутренним, природным причинам, смерть может причинить многое другое. Но закономерность есть и во внутренних механизмах, и во внешних нападениях, даже если это были несчастный случай или техногенная катастрофы. Наличие причин и закономерностей внутреннего порядка означает, очевидно, приспособление к внешним условиям жизни, поскольку бессмертие повлекло бы бесконтрольную и бесконечную жизнь всех живых существ, чего не смогли бы выдержать внешние условия жизни, и живые существа неизбежно стали бы наносить друг другу ни с чем не сравнимый ущерб. Поэтому о смерти можно сказать, что она целесообразна, но не с позиций данного человека, а живой жизни вообще. Тем не менее она не станет менее страшной для конкретной личности, даже несмотря на то, что люди, заботясь о себе, придумали душу и загробный мир. Смерть не позднее приобретение природы, она была всегда, с самого начала, поскольку природа «не могла допустить» безграничное размножение живых существ.

Единственную движущую силу жизни К. Г. Юнг назвал либидо, но 3. Фрейд полагал, что помимо инстинкта самосохранения действуют еще и другие инстинкты, либидозные инстинкты соединяются с другими инстинктами «Я». 3. Фрейд признавал, что инстинкт «Я» включает в себя либидозный компонент, но ничего больше доказать не смог.

Смерть в современном мире отнюдь не вытеснена из общественного сознания, и напрасны опасения, что якобы общество ведет себя так, будто никто не умирает. Дни траура, похороны, некрологи, вечера и концерты памяти усопшего и другие такого же рода мероприятия иронию во всех странах мира и у нас в стране с такой же регулярностью, как и раньше. Поэтому нет оснований думать, что этические нормы на этот счет утрачены. Проблемы смерти изучаются биологией, физикой, медициной, философией, психологией, историей (особенно археологией), этнологией, культурологией. Исследования проблем смерти и всего с ней связанного имеют непреходящую ценность, позволяют понять и объяснить ушедшие от нас цивилизации, в которых так актуальны были уход человека в иной мир, церемониалы и процедуры, сопровождающие его, следовательно, проникнуть в окружавшую его культуру.

Если бы смерть тщательно скрывалась, он была бы еще страшнее, но некрофильских личностей и это бы не остановило, поскольку они все знают или, точнее, ощущают, что она существует. Им только неведомо, какова она, что скрывается за «тем занавесом», что с ними будет и будет ли вообще.

Можно представить себе смерть как потустороннее длительное, даже бесконечное путешествие. Или как мгновение, пусть неприятное и страшное, за которым выступает нечто, хорошее или очень хорошее, плохое или очень плохое. Все варианты назвать невозможно, они у разных людей и в разные эпохи, разные верования и личностные или внешние условия и т. д. различны. Общепризнанно, что лучшая из смертей мгновенная и внезапная. Представляется, что, помимо пыток и мучений, страшны две вещи: ее ожидание и сама идея смерти, живущая в нас на организменном уровне, и она является главным предметом нашего страха. Смелость идти навстречу смерти есть свидетельство доблести человека, идущего к изменчивости бесконечного ряда мгновений. В душе может сталкиваться ужас умирания и страх быть мертвым, но человек не знает, чего именно ему надо страшиться, и это незнание вызывает в нем страх. Это, скорее всего, не видеть, не слышать, не испытывать то, к чему привык.

По мнению Э. Фромма, есть только один способ: как учат Будда, Иисус, стоики, Майстер Экхарт, — действительно преодолеть страх смерти — это не цепляться за жизнь, не относиться к ней как к собственности. Страх смерти — это, в сущности, не совсем то, что нам кажется, это не страх, что жизнь прекратится. Как говорил Эпикур, смерть не имеет к нам никакого отношения, ибо «когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет» (Диоген Лаэртий). Можно, конечно, бояться страданий и боли, которые, бывает, предшествуют смерти, но этот страх отличен от страха смерти. Хотя в таком случае страх смерти мог бы показаться иррациональным, дело обстоит иначе, если относиться К жизни как к собственности. И тогда этот страх перестает быть страхом смерти, по — страх потерять то, что я имею[64].

Сложно представить, что на свете есть много людей, которые относятся к жизни как к собственности. Скорее, это страх потерять не собственность — в конце концов собственность это лишь одна из ценностей жизни, а потерять все, в том числе простейшие радости, не замечаемые каждый день, видеть близких, ясный солнечный лень, работать и т. д. По Э. Фромму, поскольку мы руководствуемся в жизни принципом обладания, мы должны бояться смерти. И никакое рациональное объяснение не в силах избавить нас от этого страха.

Сами понятия «собственность» и «обладание» можно воспринимать и объяснять по-разному, в том числе и как не имеющие никакой материальной ценности. Но можно именно как имущественно значимые (что во многих случаях и имеет место), реализация которых позволяет обрести некоторое блаженство по смерти. Но причине непознаваемости смерть тем более способна внушать страх, а не только и не столько потому, что мы руководствуемся в жизни принципом обладания. При этом страх смерти по своей этической природе нейтрален, поскольку может подвигнуть и на великое творчество, и на черную низость. Изучение конкретных случаев убийств показывает, что иногда они совершаются, чтобы снять страх перед смертью, делая ее близкой, понятной, логичной. Если она исходит из твоих рук, если ты, простой смертный, ее причинитель, значит, она не так страшна, тем более что религия, точнее, религии на протяжении тысячелетий готовили к этому.

Одна из форм встреч со смертью — это конфронтация со своей собственной смертностью. Как верно замечают С. и К. Грофы, тот, кто избегает тем, связанных со смертью, будет, скорее всего, иметь трудности в приобретении глубокого внутреннего опыта, который показывает человеку, что жизнь является преходящей и что смерть неизбежна. Многие люди бессознательно сохраняют детское представление о том, что они бессмертны, и когда сталкиваются с трагедиями жизни, отвергают их с обычным утверждением: «Это случается с другими людьми. Со мной этого не произойдет». Когда жизнь приводит их к сущностному пониманию их смерти, они оказывают чрезвычайное сопротивление. Они будут делать все, лишь бы избежать того, что их пугает, с помощью усердной работы, чрезмерной общительности, кратких и случайных отношений, принятия подавляющих лекарств или алкоголя. В беседах будут избегать темы смерти или пытаться осмеивать ее, переходя на относительно более безопасные темы разговора. Иные могут вдруг резко осознать процесс старения, как своего собственного, так и других людей, близких к ним[65].

Открытие своей смертности может опустошить человека, не склонного или не готового столкнуться с неизбежным финалом. Но для тех, кто готов принять его, может иметь освобождающий эффект, позволяющий наслаждаться каждым мгновением жизни. Множество людей склонно скептически относиться к христианской и буддийской идее непрерывности всего существующего, жизни после жизни, как к тому, что изобретено самим же человеком для собственного утешения. Субъект, знакомый с древней мифологией, мог бы усмотреть здесь лишь повторение первобытной легенды о смерти (хаосе), новом рождении и новом существовании, которая может опираться лишь на веру, не будучи подкреплена никакими эмпирическими данными. Для такого скептицизма есть весьма веские основания.

Как уже упоминалось, в близкие отношения со смертью вступают не только убийцы, но и многие другие, например люди-игроки, люди, играющие со смертью.

Еще одну категорию лиц, тесно соприкасающихся со смертью, называют С. и К. Грофы; по их словам, это люди в состоянии духовного кризиса. Для многих из них этот процесс является быстрым и неожиданным. Внезапно они чувствуют, что их комфорт и безопасность исчезают, словно они получили некий толчок в неизвестном направлении. Знакомые способы бытия больше не кажутся подходящими и сменяются новыми. Индивид чувствует себя неспособным зацепиться за какие-либо проявления жизни, испытывает страх и не может вернуться к старому поведению и старым интересам. Таким образом, он может быть поглощен огромной тоской по своей умирающей старой сущности.

Как отмечалось, состояние освобождения от различных ролей, отношений, от мира и от самого себя является еще одной формой символической смерти. Это хорошо известно различным духовным системам как первейшая цель внутреннего развития. Такое освобождение от старого является необходимым в жизни событием, и оно естественно происходит в момент смерти — когда каждый человек понимает, что он не сможет унести с собой те материальные вещи, которые ему принадлежат. Такие переживания дают свободу для того, чтобы люди могли полнее радоваться всему, что имеют в жизни. Практика медитации и другие формы самоисследования приводят искателей к столкновению с этими переживаниями еще до того, как наступает момент физической смерти.

Во многих первобытных обществах в случае тяжелой болезни или смерти дурное влияние, мысль о котором тотчас же приходит на ум первобытному человеку, представляется если не гневом предка, то уж наверняка действием колдуна. Так, на взгляд австралийцев, смерть никогда не бывает «естественной». Не имея пусть более или менее рудиментарного, но все же хоть какого-нибудь понятия о (функциях организма, а также о том, что их нарушает и расстраивает, они были уверены, что болезнь, как и смерть, может быть только следствием «сверхъестественной» причины, то есть колдовства[66].

Как уже отмечалось, особое отношение к памяти предков, их почитание в современной цивилизации одним из своих основных источников имело страх первобытного человека перед умершими. Ведь умерший — это тот, кто за гранью жизни постоянно общается со смертью, даже существует в смерти, а значит, по мнению первобытных людей, обладает устрашающей возможностью наслать ее на живущих. Поэтому требовалось сделать все, чтобы не прогневить усопших. Л. Леви-Брюль писал чтобы обеспечить себе их благоволение, первобытные люди прибегают к умилостивительным обрядам, установленным традицией, пользующейся неизменным уважением, в частности, они пускают в ход приношение жертв и ларов. Мир покойников поддерживает постоянные сношения с миром живых. В этом смысле он составляет часть того, что мы называем природой. Недавно умершие покойники являются в полном смысле «иными членами клана». Почти во всех первобытных обществах к ним относятся так же, как к соседям, с которыми ни за что не хочется испортить отношения[67]. Включение предков в собственный клан (племя, род) делало их психологически значительно ближе и понятнее, следовательно, уменьшало страх перед ними. Конечно, не только страх детерминировал отношение к покойникам но он был в числе главных факторов, определявших связь с ними древнего человека.

Исследователи обращают внимание на особое отношение к покойникам которые умерли неестественной смертью: были убиты, заблудились и поэтому погибли и т. д. Если такой покойник оказывался похороненным на общем кладбище, то он мог, по народным представлениям, стать причиной больших общих несчастий[68].

Думается, что погибший неестественной смертью считался особенно опасным потому, что не сам приходил к естественной своей кончине, а, наоборот, смерть сама находила его. Значит, он обладал какими-то качествами, которые притягивали к нему смерть.

В. Янкелевич писал, что «даже мудрец, обладающий самой спокойной и безмятежной душой, познает всю безумную невыносимость летальною исхода — ведь это совершенно другой порядок, в первую очередь, он определяется не как «порядок», а как совершенно другой. В этом отношении страх перед загробным царством, расположенным по ту сторону, сливается с ужасом перед границей, отмечающей его начало, и последний предсмертный вздох не проходит незамеченным. Такая же взаимосвязь правомерна и для философии мгновения: если не существует «После», или (что одно и то же) если «После» — это небытие и ничто, то смерть, очевидно, является не чем иным, как невосстановимым уничтожением, то есть творчеством наоборот и магическим исчезновением, и мы даже мысленно не осмелимся представить себе это невообразимое изъятие любого существа из бытия. И, наоборот, ужасающая тревога момента уничтожения сливается со страхом меонтической вечности, которую этот момент начинает, запечатлевая ее всю целиком; этот момент не был бы таким ужасающим, если бы сводился к простому внезапному событию временного интервала: но мы охвачены ужасом от мгновения смерти, потому что за ним простирается вечность небытия, о которой мы не имеем ни малейшего представления. То же самое наблюдается в отношении эмпирических чувств: бояться боли разлуки — значит опасаться отсутствия, заключенного уже в самом моменте расставания; бояться отсутствия — значит страшиться мучительного «последнего раза», которым оно начинается и еще долго его наполняет. Иначе говоря, то, что в смерти вызывает страх, не только ад, то есть предмет нашего мотивированного опасения и не только мгновение смерти, то есть почти не существующий предмет нашего ужаса: здесь и предмет ужасающего страха и страшного ужаса, каковым является небытие как результат уничтожения или, если хотите, отрицания, ведущего к вечному Ничто. Вечные муки при отсутствии уничтожения предполагают определенную форму сверхжизни, пусть преисполненной мучений, но все-таки жизни; уничтожение без вечности ничто было бы еще более ничтожным, чем короткое замыкание. Но неокончательное уничтожение, представляющее кратковременное затмение, вовсе не уничтожение. Итак, почти ничто немедленно влечет за собой Ничто. Человек ощущает страх и ужас вечного небытия. заключающегося в минимум-бытии момента аннигиляции, или смерти»[69].