Некрофилия: психолого-криминологические и танатологические проблемы

Как представляется, два обстоятельства все время тормозили его социальное продвижение: во-первых, у многих людей он вызывал сильнейшую антипатию и неприятие. Он сам говорил: «оскорбляли меня на работе все, и простая девчушка и начальник». Однажды он пришел к начальнику с заявлением об очередном отпуске, но тот не только не разрешил, но и избил его. Во-вторых, Чикатило вступал в ненадлежащие контакт с учениками, а с некоторыми в гомосексуальные, причем в пассивной роли. Кстати, ученики его тоже били, а директор оскорбил при учениках. Пассивным гомосексуалистом он был и армии затем в следственном изоляторе, когда велось следствие о хищениях, в которых он обвинялся. Однако отношение к нему членов его семьи жены, сына и дочери — было несколько другое. Первая отмечала, что он «никогда нас пальцем не тронул. Головы курам рубил, но очень плохо у него получалось». Хотя, стоит напомнить, сам Чикатило рассказывал, что иногда жена называла его ничтожеством и довольно часто — импотентом, что соответствовало действительности (она показала на допросе: «Не мог совершить половой акт без моей помощи. Со временем половая слабость стала еще заметнее. Последние 6–7 лет у нас вообще не было половых отношений»).

Еще лучше отзывалась о Чикатило его дочь: «Папа добрый, спокойный человек, имел страсть читать газеты и смотреть телевизор. Вел здоровый образ жизни, не курил, спиртным не злоупотреблял. Очень любил детей, никаких странностей я у него не замечала».

Эти две характеристики показывают, что «добрый, спокойный» человек оборачивался зверем лишь в строго определенных случаях — в отношении своих сексуальных жертв, причем соответствующие ситуации готовил сам. Во всех остальных обстоятельствах он пассивен и подчинен настолько, что не может дать сдачи никому из своих обидчиков — на работе, в семье, армии, местах лишения свободы, во время случайных конфликтов. Более того, во многих отзывах о нем отмечаются вежливость и предупредительность, что можно расценить как его стремление предпринять упреждающие шаги, чтобы не вызнать никакой агрессии против себя из-за страха перед ней. Отношения к жене и детям связаны, по-видимому, с чувством вины перед ними, которым он, по его словам, не смог обеспечить достаточного существования.

Между тем «страстный любитель газет и телевизоров» был большим сутяжником, постоянно на что-то жаловался, обычно козыряя своим членством в КПСС. Только за год, предшествующий аресту, то есть в самый разгар кровавых убийств, написал более 50 жалоб, приезжал жаловаться в Москву и здесь ходил со щитом на груди, требуя справедливости. Но ведь это проявление агрессивности и как ее увязать с постоянно подчиненной позицией Чикатило в большинстве других случаев?

Думается, что одно другому совсем не противоречит, и постоянная подчиненность как раз и компенсируется сутяжничеством, то есть он был агрессивен, но не смел открыто дать отпор, поскольку труслив, всегда боялся физического воздействия. Чтобы лучше понять это, нужно учитывать, что он был не способен оказать сопротивление обидчику, так сказать, лицом к лицу. Избегая этого, но подчиняясь потребностям своей агрессивной натуры, Чикатило постоянно писал жалобы, которые представляли собой вербальную, словесную агрессию в форме нападения не только на тех, кто обижал его, а вообще на всех. К тому же, как указывалось выше, написание писем снижало остроту его постоянных переживаний по поводу своей несчастной жизни, а это имело для него большое эмоциональное значение.

А обиды и удары судьбы он испытывал всегда и как бы коллекционировал их: провалил вступительные экзамены на юридический факультет, хотя мечтал стать следователем или прокурором, что хорошо увязывается с его поисками справедливости и агрессивностью, у него была выраженная половая слабость, а в последние годы наступила полная импотенция; его использовали в качестве пассивного партнера в гомосексуальных контактах, к чему, правда, он и сам бессознательно стремился, но все-таки оценивал как унижение; для него не находилось работы, которой, по его убеждению, он достоин; его все время унижали по мелочам, например перед одним окном его квартиры поставили во дворе общественный туалет, а перед другим вырыли котлован для гаража; ему не давали сносное жилье, и он с семьей ютился в одной комнате без удобств; незаконно осудили за хищение, которое он якобы не совершал, и многое другое.

Чикатило перенес несколько травм черепа, что не могло не сказаться на его личности, на развитии его раздражительности, злобности, нетерпимости. По своему складу он относится к эпилептоидному типу с характерными жестокостью, злопамятностью, застреваемостью психотравмирующих эмоций.

Свои состояния до и во время нападения описывал следующими словами «ничего с собой поделать не мог»; «это доставляло мне неизъяснимое удовольствие», «чувствовал, что если сейчас не нападу, то потеряю сознание»; «не могу сказать, с какой целью я это делал, но стоны, крики, агония давали мне разрядку и какое-то наслаждение. Ничего с собой сделать не мог. Одну девушку, которую я повел лесом, я искромсал ножом. Меня всего трясло, произошло семяизвержение»; «при виде крови начинал бить озноб, весь трясся, совершал беспорядочные движения»; «я не обращал внимание на крики и стоны, не думал и о том, что меня могут поймать, и действовал как заведенный», «резал, колол, бил не только жертву, но и ее одежду, деревья, кусты, траву, срывал и ломал ветки, разбрасывал части тела, иногда долго носил их по лесу и только потом закапывал, уносил с собой нос, груди, кончик языка, матку, кишки, выбрасывал их неохотно, и когда нес их, меня это успокаивало. Когда резал ножом, то покачивался, имитируя половой акт»; «после всего чувствовал себя обессиленным; уже ничего не интересовало, даже если, скажем, на вокзале милиция проверяла, чувствовал себя спокойно, но во время убийства был в полуобморочном состоянии»; «на половых органах срывал свое отчаяние, эти органы были причиной моего несчастья».

Анализ этих высказываний, да и других обстоятельств совершенных Чикатило убийств, показывает, что во время совершения большинства из них он находился в экстатическом состоянии. Стоит напомнить, что под экстазом понимается болезненно-восторженное состояние, исступление. Это иной уровень психики, когда человек как бы уходит от всего земного. Греческий философ Плотин, основатель неоплатонизма, употреблял это понятие при описании сверхумного созерцания, когда душа, отбросив все чувственное и интеллектуальное, возвышается над сферой бытия — ума и в некоем восторге и воодушевлении непосредственно соприкасается со сверхбытийным единым. Экстаз предполагает предварительное очищение души (катарсис). Экстатическое состояние свойственно многим людям, в том числе выдающимся, даже гениям. Ч. Ломброзо писал: «На одном из представлений Кина (великого английского актера) с Байроном случился припадок конвульсий. Лорри видел ученых, падавших в обморок от восторга при чтении сочинений Гомера. Живописец Фрачиа умер от восхищения посте того, как увидел картину Рафаэля. Ампер до такой степени живо чувствовал красоту природы, что едва не умер от счастья, очутившись на берегу Женевского озера. Найдя решение какой-то задачи, Ньютон был до того потрясен, что не мог продолжать своих занятий»[55].

Экстаз переживают многие фанатики, особенно религиозные, и в таком состоянии они могут быть чрезвычайно опасны. В сильнейшем экстатическом состоянии находятся многие политические террористы, погибающие вместе со своими жертвами. Состояния экстаза во многом могут быть схожи с аффектом; вообще провести границу между аффектом и экстазом не всегда просто и отнюдь не исключено, что иногда одно и то же явление определяется с помощью разных понятий. Во всяком случае, для экстазов. Чикатило характерны многие черты, свойственные аффективным состояниям, забывание некоторых деталей, полное успокоение после совершенного, иногда сон. Как он рассказывал, после каждого убийства он спал почти сутки, а потом на работе все время дремал.

Ради чего Чикатило впадал в экстаз или, другими словами, доводил себя до состояния аффекта? Не следует думать, конечно, что все это проделывалось им сознательно. Но такое состояние явно было желательно для него. Как можно полагать, в эти минуты он полностью уходил из постоянно избивавшей его жизни, пребывал в состоянии эйфории и переживал удовольствие, даже наслаждение, чего был почти полностью лишен в реальной жизни. Иными словами, абсолютный переход на другой уровень бытия и был одной из причин того, что после каждой кровавой оргии он успокаивался и был счастлив, ему уже больше ничего не хотелось. Все это давалось путем глобального уничтожения — людей, их одежды, растений и т. д., и именно уничтожение было необходимо для этого отчужденного, замкнутого, погруженного в свои проблемы и переживания, в свой внутренний мир интроверта. Можно предположить, что он даже нравился себе в этом качестве; этой своей тайной жизнью, в которой он выступал полным господином. Следовательно, есть все основания считать Чикатило нарциссической самолюбующейся натурой, причем больше асексуального плана, поскольку он никак не мог гордиться собой как самцом, а только как безжалостным мужчиной, своими руками создавшим себе иную реальность и долгие годы жившим в ней. В то же время сексуальные переживания занимали в его внутренней жизни ведущее место.

Моменты экстаза были ему неизъяснимо дороги еще и потому, что он, жалкий импотент и неудачник, всеми пинаемое ничтожество, жил в эти минуты полной жизнью, господствуя над другими. Неважно, что это были слабые женщины, иногда алкоголички, дебильные лица или подростки; они ведь носители жизни, представители рода человеческого, от которого он терпел одни унижения и оскорбления, который изгнал его. Но и в роли господина Чикатило оставался ничтожеством: некоторым мальчикам, которых обманом уволил в лес, связывал руки и объявлял, что он партизан и берет их в плен как «языков», причем во всех случаях говорил весьма знаменательную фразу: «я отведу тебя к начальнику отряда», после чего и начиналось дикое насилие. Как можно видеть, даже здесь, в лесу, где он мог назваться даже маршалом, этот человек брал на себя лишь рядовую роль, а командиром делал какого-то воображаемого, другого.

В целях объяснения причин кровавых преступлений Чикатило необходимо поставить вопрос о том, почему он так упорно стремился убивать с особой жестокостью, расчленять и кромсать трупы, съедать отдельные кусочки человеческого тела, носить по лесу отчлененные части и т. д. Ответ надо искать в некрофилии этого преступника, свойственной, кстати, не только ему, но и другим жестоким, особенно сексуальным, убийцам. Этот преступник может быть отнесен и к сексуальным, и к асексуальным некрофилам, он — полный некрофил. Конечно, он не вступал в половые сношения с убитыми им людьми, но только в силу импотенции, однако, как будет показано ниже, разными способами пытался компенсировать свое половое бессилие.

Можно высказать еще одно очень важное предположение: он вызывал явную антипатию у знавших его людей в первую очередь потому, что был некрофилом, то есть врагом всего живого, носителем смерти. Окружающие чувствовали это инстинктивно, хотя и не могли объяснить, почему так относятся к нему, но такое их отношение диктовалось его цветом лица, монотонной, неэмоциональной речью, всегдашним отсутствием улыбки, неумением и нежеланием шутить, всем его внешним обликом. Отнюдь не исключено, что многим Чикатило внушал страх и именно этим определялась агрессия к нему.

Он получал половое удовлетворение от агонии жертвы, от ее мучений, от расчленения ее тела, то есть проявлял садистские наклонности. Между тем о таких людях мало что известно, исключая, конечно, блестящий труд Э. Фромма о Гитлере. О сексуальной же некрофилии как сексопатологическом явлении написано достаточно много, но это не имеет прямого отношения (во всяком случае, нет оснований так думать) к асексуальным ее формам.

Какой вывод можно сделать из прожитой этим человеком жизни, как он сам оценивает ее? Лучше всего послушать его самого: «Всю жизнь меня унижали, топтали, я отчаялся, я бесхарактерный, не мог защититься от ребят, помню, прятался в бурьяне, пока не придет мать. Они меня били из-за моей неуклюжести, замедленности действий, рассеянности, называли растяпой, размазней, бабой, не мог я дать им сдачи. Был всегда худой, немного поправился только в армии. Детство помню, войну, бомбы, убитых, кровь. Отец тихий, скромный, я больше похож на него. Он защищал меня, но не очень, поэтому я старался не выходить на улицу. Я молился богу, чтобы отец побыстрее вернулся из ссылки (после плена) и защитил меня. У меня еще старший брат был, его в голод в 1933 г. съели в Сумской области, так мне рассказывали и отец, и мать. Я помню голод после войны, хоронили без гробов, я помню покойников. С мамой отношения… нормальные, в общем хорошие. Она никогда не наказывала, но и не ласкала, да и какие там ласки, когда на работе от зари до зари. Тогда все от голода вымирали, так что главная ласка был кусок хлеба. После того как я провалился на вступительных экзаменах на юрфак, домой я не вернулся, было стыдно, стал жить один в Курской области. Мне было уже 24 года, когда я впервые переспал с женщиной, я ведь всегда их стеснялся, да и одет был плохо, очки носил. Я сказал «переспал»? Это не так, потому что у меня тогда ничего не получилось, и женщина стала надо мной смеяться. Через несколько лет женился, и с женой было легче вступать в половую связь, потому что она мне спокойно помогала и не издевалась. Впрочем, в последние годы она говорила мне: «Идиот, пойди лечись, тебе давно пора». Я уже много лет не вступал с ней в половые сношения».

Этот рассказ требует оценки и скрупулезного анализа.

Прежде всего, необходимо отметить кровавый фон детства Чикатило, которое протекало рядом с убитыми, умершими от голода, покойниками, кровью. Для понимания некрофильской натуры этого убийцы чрезвычайно важное значение имеет тот факт, что ему еще с ранних лет было известно, что его старший брат был съеден голодающими. Съедение человека было для него реальностью, а не абстракцией, как для подавляющего большинства людей. То, что до него дошло в рассказе, не играет существенной роли, поскольку поведали ему об этом отец и мать, к тому же о родном брате. Можно полагать, что это прочно осело в его психике и во многом направляло поступки, хотя он не отдавал себе в этом отчета. К тому же в детские, наиболее восприимчивые годы он вообще видел много покойников и смертей, и смерть давно стала для него чем-то близким и понятным.

Данное обстоятельство проливает свет на чудовищные злодеяния «хозяина леса», как называл себя Чикатило, но только этим они вряд ли объясняются, поскольку многие некрофилы не имели подобных детских впечатлений. С другой стороны, те, кто в детстве тоже пережил подобные ужасные события, тем не менее не проявляли в дальнейшем никакой агрессивности. Очевидно, столь ужасные последствия могли наступить лишь в том случае, если перечисленные кровавые факты произошли в жизни именно такого человека, как Чикатило, и чья жизнь затем сложилась именно так, как она сложилась у него. Поэтому детские впечатления, особенно съедение брата голодающими, следует должным образом оценить в контексте объяснения поступков этого убийцы-некрофила.

Он был слаб и неуклюж, не мог защитить себя, что его сверстники чувствовали еще в детстве. Однако его совсем не защищали родители. Отец был «тихий, скромный», в нем Чикатило не мог найти даже психологичсекую опору. Мать, как можно заключить из его рассказа, занимала вроде как нейтральную позицию — не наказывала, но и не ласкала, а это позволяет предполагать ее равнодушие к сыну, что, конечно, было губительно для ребенка, особенно если его злобно преследовали другие мальчишки. Могут возразить, что в те суровые годы кусок хлеба был важнее материнской ласки, но с этим нельзя согласиться ни в коем случае, поскольку родительская любовь особенно нужна, поистине жизненно необходима как раз в тяжелые времена.

Вот почему с самых ранних лет у Чикатило возникает и закрепляется представление не просто о чуждости и непонятности, а и о враждебности окружающего мира. Естественно, у него формируется и страх быть уничтоженным, вполне реальная опасность за себя, иными слонами — страх смерти. В этой связи следует подчеркнуть, что вся его последующая жизнь только укрепляла этот страх, поскольку состояла из непрерывной череды унижений, побоев, сексуального насилия, отчуждения от людей.

Страх смерти типичен для убийц. Это не клинический симптом, и его очень редко можно наблюдать в форме прямого, открытого высказывания самого человека. Этот страх быть уничтоженным связан с наиболее глубоким онтологическим основанием бытия личности — права и уверенности в своем существовании, в своей самоидентичности, автономии «Я» от «не-Я». Подобный страх почти всегда бессознателен, но он создает личностную диспозицию, определенное видение мира, свою философию, причем начинает все это формироваться с детских лет при отсутствии чувства безопасности в случаях непринятия другими людьми, прежде всего родителями. У Чикатило страх смерти мог появиться не только из-за равнодушия к нему родителей и жестокого обращения сверстников, но и потому, что в те ранние годы он постоянно сталкивался с голодом, смертями, покойниками, точнее — не просто сталкивался, а жил в том мире.

Страх смерти не удел убийц. Он способен быть мощным стимулом труда и творчества: преодолевая его, человек может стремиться к накоплению жизненных благ, чтобы передать их детям и внукам, создавать произведения искусства и литературы, активно работать в науке, чтобы его труды пережили его. Можно думать, что чадолюбие, столь украшающее человека, своими глубокими корнями тоже связано с созидающей силой страха смерти.

Жизнь Чикатило могла бы развиваться дальше по иному сценарию, и вообще его преступное поведение хотя и не случайно, но и не фатально. Но тут появляется новый и исключительно мощный разрушительный фактор — импотенция. Она окончательно губит последние попытки хоть как-то приспособиться к этой жестокой и бессердечной для него среде, например путем удачного брака. Следует напомнить в этой связи, что первое убийство он совершил после наступлении полной половой слабости. К смерти же у него двойственное, амбивалентное отношение типа «тяготение — отвергание», то есть он отвергает ее — и это страх смерти, но в то же время испытывает тяготение к ней, столь близкой с раннего детства. В этом тяготении к смерти, которое находит свое выражение во множестве кровавых убийств, преодолевается его страх перед ней, поскольку каждой такой расправой он как бы еще больше породняется с ней и ищет у нее милостей. Возможно, что как раз в этом лежит объяснение того, что убийца заглатывал кончики языков и другие небольшие части тела, а также долго не мог расстаться и носил с собой по лесу куски расчлененных им покойников, он мог воспринимать части трупов в качестве символов смерти.

В то же время обращает на себя внимание, что в большинстве случаев Чикатило съедал те части трупа, которые связаны с сексом. Это можно интерпретировать так: преступник не был способен к сексуальному овладению телом, поэтому он, проглатывая «сексуальные» кусочки, на таком чисто символическом уровне владел телом, вступал в половые сношения. Возможно также, что, заглатывая именно «сексуальные» кусочки, он пытался (на бессознательном уровне) усилить свой половой потенциал. К тому же указанные части, как отмечалось выше, одновременно символизируют и смерть, что в совокупности мощно усиливало бессознательную мотивацию анализируемых поступков.

Необходимо отметить, что Чикатило достаточно хорошо осознает некоторые важные моменты своего поведения и даже их смысл. Так, он говорил: «Я отрезал половые органы, матку, груди и кромсал их, так как видел в них причину своего несчастья, своего отчаяния». Эти осмысленные его действия тоже носят символический характер, поскольку он уничтожал то, что олицетворяло недоступную для него область сексуальных связей, отсутствие которых было для него источником глубокой психотравмы. Он отрезал и мужские половые органы (у мальчиков), тем самым не только пытаясь, как уже указывалось, обрести мужскую силу, но и символически, абстрактно наказывая сам себя путем оскопления за полную свою импотенцию.

Подводя итоги, представляется, что преступления Чикатило носят характер его мести окружающему миру и мотивируются стремлением к самоутверждению. Правда, возникает вопрос, почему реализация такого мотива в его случае принимает столь кровавые, чудовищные формы. По-видимому, ответ следует искать в некрофильской натуре этого убийцы, в его страхе смерти и тяготении к ней, в тех его садистских наклонностях, которые обусловливают сексуальное удовлетворение при виде безмерных страданий, предсмертных конвульсий и агонии жертвы.

Чикатило — чрезвычайно противоречивое явление: с одной стороны — ничтожный, мелкий, всеми презираемый человечек, полный банкрот и неудачник в жизни, импотент и пассивный педераст, с другой — грозный и безжалостный убийца, кромсающий людей и расхаживающий по темному лесу с кусками человеческого мяса. У него серая, ничем не примечательная внешность постоянно нуждающегося мелкого чиновника, и он, замкнутый и отчужденный, ничем не обнаруживает себя, но в лесу становится неумолимым палачом нескольких десятков беззащитных женщин и подростков, вырастая в грандиозную фигуру, в абсолютное воплощение зла. Он получил от жизни то, что требовала его разрушительная суть, и в этом смысле не проиграл.

Рассказывая о своих преступлениях. Чикатило был ровен и совсем не эмоционален. О себе, своей жизни и кровавых похождениях говорил спокойно, как обычно повествуют о вещах будничных, хотя и не очень веселых, часто жаловался на судьбу. Однако у него ни разу не промелькнули даже тень раскаяния о совершенных преступлениях и сочувствие к погубленным им людям. Впрочем, можно ли ожидать иное от человека, который сделал смерть своим ремеслом? Можно, если он ощущает себя на пороге вечности и боится собственной смерти, но у автора этих строк как раз и сложилось впечатление, что смертная казнь, близкая и вполне реальная. Чикатило совсем не беспокоила. Он ни разу не вспомнил ни о суде, ни о грядущем наказании, одним словом, ничем не проявил своего страха перед смертью. Это тяготение к смерти, в данном случае — к собственной.

3. Сексуальная серийная некрофилия как поведенческая зависимость

Существует три основных вида зависимости: личностная (от другого человека), зимическая (от табака, спиртных напитков, наркотиков и т. д.) и поведенческая — от своего собственного поведения. Исследование серийных сексуальных убийств показало, что они не могут долгое время воздерживаться от такого своего поведения. После совершения очередного сексуального нападения с убийством некрофил обычно отдыхает, длительное время может воздержаться от его повторения, а затем вновь чувствует потребность в нем.

В настоящее время нет достоверных данных, в первую очередь эмпирических, о том, в каких случаях и при каких условиях нематологическое (физиологическое) влечение трансформируется в патологическое, а абсессивное — в компульсивное. В литературе в связи с этим указывается на «чрезмерность», «частоту», «рецидив», «неспособность управлять своим поведением», «приступообразность», «преобладание бессознательных мотивов», «ригидность» и т. д.

Вместе с тем еще С С. Корсаков (1893) указывал, что не всегда легко определить, имеем ли мы дело с навязчивой потребностью или импульсивным действием, и говорил о существовании множества переходных вариантов в виде непреодолимых влечений. В какой-то мере представление о взаимосвязи этих явлений отражает понятие обсессивно-компульсивных расстройств, нашедшее наибольшее распространение в англоязычной психиатрии. При этом под компульсией подразумевается тенденция к неоднократному повторению определенных форм поведения, часто неуместных и чуждых личности, но не поддающихся блокированию.

Изучение компульсивных вариантов, например эксгибиционистских актов, показало, что они чаще отражали наличие сформированной парафилии, возникновение которой наблюдалось в пубертатном периоде. Испытуемые ясно отдавали себе отчет в наличии у них девиантной формы сексуального поведения, часто являвшегося единственно приемлемым способом сексуальной активности. В качестве первого, подготовительного этапа при этом варианте можно рассматривать любую эротическую стимуляцию, закономерно вызывающую стремление к привычному способу сексуального удовлетворения. Несмотря на понимание неестественности и болезненности своих переживаний, воспоминания о подобных актах в прошлом несли четкую гедонистическую окраску, что вызывало возникновение внутреннего конфликта. В других наблюдениях, где связь эксгибиционистских актов с сексуальной потребностью прослеживалась не так отчетливо, чуждость возникавших побуждений была более выражена, часто испытуемые воспринимали их как нелепые образования, смысл которых им был непонятен. В этих случаях феноменологическая структура эксгибиционистских актов с неодолимостью побуждений к ним на фоне относительно сохранного сознания сближалась с насильственными состояниями при органических поражениях головного мозга, в частности при синдроме Туретта.

Влечение в обоих случаях у этих больных возникало непроизвольно, нередко на фоне астенических состояний, дисфорий. Их появлению сопутствовали аффективные нарушения со страхом, тревогой, эмоциональной лабильностью, нарушениями сна и аппетита. Возникшее желание быстро приобретало характер доминирующей идеи, имело выраженную побудительную силу, препятствуя осуществлению привычных действий, занимало все мысли и на протяжении различного времени (от часа до нескольких суток) сопровождалось борьбой мотивов. Пытаясь противостоять возникшему влечению, некоторые лица старались переключить внимание на какой-либо вид деятельности, отогнать непрестанно преследующие их сцены обнажения.

Часто испытуемые подвергали себя изнурительным упражнениям, иногда прибегали к мастурбации, что, однако, имело кратковременный эффект, после чего влечение пробуждалось с новой силой. Не приносила облегчения и гетеросексуальная близость, не устраняющая влечения и не снижающая его силу. Более того, чем упорнее были предпринимаемые попытки избавиться от влечения, тем выраженнее оно становилось. Продолжающаяся борьба мотивов сопровождалась нарастанием напряженности, раздраженности, усугублением тревоги. Сдерживание возникшего влечения приводило к усилению эмоционального напряжения и беспокойства, увеличивая интенсивность побуждений к девиантной сексуальной активности. В результате желание становилось неподвластным индивидууму и толкало его на осуществление задуманного. Выполнение эксгибиционистского акта, в особенности на отдаленных этапах динамики парафилий, происходило на фоне суженного сознания с искаженным восприятием окружающего, вследствие чего страдала критичность, недоучитывалась опасность уголовной наказуемости, которой испытуемые, казалось, пренебрегали[56].

В. Д. Менделевич отмечает, что чаще других при зависимостях отмечается изменение или утрата чувства деятельности. При этом индивид не ощущает, что способен контролировать собственное поведение. Он продолжает неадекватное (даже с его точки зрения, то есть до определенной степени критически осмысляемое) действие, пытается реализовать зависимость с целью «эмоциональной разрядки» (оргазма или снятия дискомфорта) вопреки рациональному осмыслению поступка, прогнозированию его негативных результатов и последствий.

В. Д. Менделевич предполагает существование единого и универсального механизма патологического зависимого поведения. Видимо, в процессе социализации и с участием врожденных и приобретенных церебральных отклонений происходил становление черт зависимой личности. Не исключено, что важную роль играет обретение или необретение «опыта разлуки», возникающего в детском возрасте, в некоторых психофизиологических механизмов, приводящих к инфантилизму и повышенной внушаемости. Процесс же формирования конкретного клинического варианта расстройств зависимого поведения (наркотического, игрового, пищевого, сексуального, религиозного) во многом стихиен. Можно предполагать, что зависимая личность создает каркас, на который нанизываются зависимости-фетиши. Они могут быть устойчивыми (монофеноменологичными) и неустойчивыми (полифеноменологичными)[57].

В формировании зависимого, в том числе компульсивного, поведения очень активны, конечно, факторы биологического порядка, определяющие неспособность или явно пониженную способность удовлетворять физиологические потребности, имеющие витальное значение. Вместе с тем необходимо уделять максимальное внимание личностным особенностям и имеющемуся жизненному опыту. Изучение конкретных личностей с зависимым поведением показывает, что у многих из них были провалы в сфере интимной жизни, которые вызывают болезненные переживания. Последние никак не компенсировались успехами в иных областях, зачастую таких успехов вообще не было, что в целом при ригидности и повышенной тревожности активно способствовало формированию жесткой зависимости от своих влечений. Как правило, лица с такой зависимостью, совершившие преступления, были плохо адаптированы.

Обвиняемые и осужденные с зависимым поведением не могли даже схематично объяснить его причины, пояснить, почему их так властно влечет, признавали свою беспомощность. В ряде случаев они не ощущали себя субъектами собственной же деятельности, даже как бы наблюдали себя со стороны. Поэтому далеко не все такие люди осознавали себя в качестве активного существа и хозяина наложения, смутно ощущали внутренний распад своего единства и несоответствие своего субъективного мира с ведущими представлениями «Я» — концепции. В то же время они понимали, что сильно отличаются от других людей. Иногда содержание самого влечения позволяет предполагать, что данная тенденция давно «тлела» в психике, но была категорически отброшена, а сейчас как бы «мстит» ему и не позволяет заблокировать себя. Эта тенденция начинает самостоятельное ригидное существование, мало связанное с внешними событиями.

Некоторые личности прилагали серьезные усилия, чтобы избавиться от своих влечений, обращаясь к врачам, начиная усиленно заниматься спортом или чем-либо, что могло бы надолго переключить их внимание и интересы. Само содержание их зависимостей часто отталкивало их от других людей, особенно если это было связано с сексуальной жизнью, они обычно стыдятся того, что их так жестко влечет, и поэтому не могут поделиться с окружающими своими переживаниями. Это определяет их социально-психологическую дезадаптацию. Следует заметить, что врачебная помощь таким лицам сейчас еще совсем неэффективна.

Как правило, для таких личностей характерно совершение преступления или общественно опасных поступков (если признаны невменяемыми) именно в рамках зависимого поведения. Повторение соответствующих преступных действий делает их рецидивистами, хотя не во всех случаях есть уверенность в том, что они вменяемы.

Проблемы зависимого преступного поведения и психологии «зависимого» преступника вплотную примыкают к проблемам вменяемости — невменяемости в уголовном праве. Последним посвящено много работ (С. В. Бородина, О. Д. Ситковской, И. А. Кудрявцева, Г. В. Назаренко. Н. Г. Иванова. Р. И. Михеева и др.). Не вступая в дискуссию по этой глобальной проблеме, стоит отметить, что интересной представляется позиция О. Д. Ситковской, которая предлагает устанавливать наличие психологического критерия невменяемости при отсутствии медицинского.

На концептуальном и законодательном уровне ею предложены два психологически обоснованных решения данной проблемной ситуации.

1. При сохранении традиционного содержания понятия «вменяемость — невменяемость», выделяющего круг случаев, когда неспособность к осознанному волевому повелению связана с болезненным расстройством психики, представляется целесообразным включение в закон общего определения способности к осознанно-волевому поведению в конкретном случае как необходимой предпосылки виновной ответственности. В развитие такого родового понятия можно было бы дать в законе перечень составляющих его случаев (от невменяемости в традиционном смысле слова до неспособности к осознанно-волевому поведению в ситуации принуждения, интенсивного внешнего давления и пр.).

2. Отказаться от традиционно узкой трактовки понятия «вменяемость — невменяемость» и положить в основу психологический критерий. Ведь причины неспособности к осознанно-волевому поведению в конкретном случае хотя и существенны для познания психического состояния субъекта в момент деяния, но служат лишь материалом для исследования последнего. Для реализации принципа виновной ответственности необходимо знать, способен ли был субъект сознавать значение своих действий и руководить ими.

В рамках такого подхода, считает О. Д. Ситковская, новое общее понятие вменяемости — невменяемости также могло бы затем конкретизироваться перечнем случаев, в том числе с выделением таких, когда невменяемость связана с болезненным расстройством психики.

Объясняя изложенную позицию относительно возможных вариантов решения поставленной проблемы, О. Д. Ситковская указывает на то, что закон, связывающий понятие невменяемости с двумя критериями — медицинским и психологическим, исходит не только из истории развития права, но и из специфичности необходимой информации для оценки психического состояния в этих случаях. Однако это не исключает целесообразности закрепления в законе в числе предпосылок уголовной ответственности способности к осознанно-волевому поведению в отношении инкриминируемого деяния. В этом смысле можно говорить об уголовно-правовой дееспособности, одним из проявлений которой является вменяемость. Соответственно перечень основании для вывода об отсутствии этой предпосылки уголовной ответственности должен включать наряду с невменяемостью в традиционном смысле другие случаи, названные выше, объединяемые понятием уголовно-правовой недееспособности и предполагающие обязательность участия эксперта-психолога в их установлении[58].

При наличии компульсивного влечения, устанавливаемого в результате психиатрического обследования, человек мог сознавать фактический характер и общественную опасность своих действий, но не был способен руководить ими. Иными словами, у него отсутствовало осознанно-волевое отношение к инкриминируемому деянию. Подобное отношение представляет собой необходимую предпосылку уголовной ответственности. Не исключено, что здесь можно использовать понятие уголовно-правовой недееспособности, о чем говорит О. Д. Ситковская.

Неспособность руководить своим поведением, преодолевать влечения свидетельствует об изменении сознания, о личностном расстройстве, исключающих вменяемость, при этом у субъекта может и не быть хронического или временного психического расстройства.

Особенности «зависимого» преступника очень ярко проявляют себя в личности и преступном поведении серийных сексуальных убийц. Их преступления, естественно, отличаются самым высоким уровнем общественной опасности и неизменно привлекают к себе внимание. Однако они мало зависят от внешних социальных условий и для их детерминации характерно доминирование субъективной составляющей.

Серийным убийцей можно признать даже и таких лиц, которые совершили «всего» два убийства по одним и тем же мотивам и в сходных ситуациях, но не одновременно. Серийным убийцей, в принципе, можно признать и того, который убил одного человека и хотел бы убить еще по таким же мотивам, однако это у него не получилось но независящим от него обстоятельствам. Между тем большинство зарубежных специалистов записывают в серийные убийцы преступника в том случае, если он убьет как минимум трех человек (в не связанных между собой ситуациях).

Между преступлениями, совершаемыми серийными убийцами, должны следовать определенные периоды «эмоционального покоя». Эти перерывы, которые могут длиться от нескольких часов до многих лет, и есть то, что отличает серийных убийц от массовых убийц — одержимых типов, готовых в припадке безумного приступа ярости расправиться одновременно с целой группой людей. Таким образом, сотрудники ФБР определяют серийные убийства как «три или более отдельных случаев с периодами эмоционального покоя между совершаемыми преступлениями; при этом убийца действует в различных местах».

Однако и это еще не все. Профессионалы-криминалисты обязательно учитывают еще один ключевой элемент. Перед тем как назвать его, следует упомянуть о вопросе, обсуждаемом специалистами: существуют ли серийные убийцы-женщины? Без сомнения, есть немало женщин, чьи преступления вполне соответствуют самому смыслу этого термина, то есть те, которые совершили не одно, а несколько отдельных убийств через определенные периоды времени. Например, существуют так называемые черные вдовы, убивающие своих мужей одного за другим, а также сиделки-убийцы, которые на протяжении многих лет легко избавляются от трудных пациентов. Бывают экономки-убийцы — они периодически меняют место работы, отправляя на тот свет целые семейства. И все же в преступлениях этих страшных женщин отсутствует то, что делает их злодеяния стать невыносимо кошмарными — сексуальный садизм и особенно некрофилия.

Однако нельзя утверждать, что в действиях подобных женщин всегда отсутствует сексуальная мотивация. Более того, в России зафиксированы случаи (правда, очень редкие) внешне немотивированных нападений женщин на мужчин и нанесения им тяжких увечий.

Настоящее серийное убийство обычно сопровождается жестоким насилием и увечьями, нанесенными жертве. С этой стороны серийное убийство можно рассматривать как убийство на сексуальной почве.

Иными словами, «серийное убийство» включает в себя как самые широкие (любой преступник, мужчина или женщина, тот, кто убивает через определенные периоды) характеристики, так и весьма специфические (два и более мотивационно связанных между собой убийств, разделенных периодами «эмоционального покоя» и сопровождающихся садистским сексуальным насилием). Подобное представление о феномене серийного убийцы имеется и у большинства людей.

Сходной точки зрения придерживаются В. В. Бураков и А. О. Бухановский. Они считают, что к квалифицирующим признакам серийных преступлений следует отнести повторяемость двух и более эпизодов криминального насилия против личности, здоровья, половой неприкосновенности и половой свободы граждан. Исходя из этого положения:

• эпизод следует понимать как ограниченный в месте, времени, ситуации, фабуле самостоятельный акт завершенного или незавершенного (по зависящим или независящим от преступника причинам) криминального произвольного (волевого) или психопатологически обусловленного поведения;

• эпизодов должно быть не менее двух;

• оценивается не отдельное преступление, а именно эпизод, каждый из которых может включать два и более составов преступлений;

• все эпизоды совершаются одним и тем же лицом, действующим, как правило, в одиночку;

• большинство эпизодов совершается в условиях неочевидности, что затрудняет поисковые мероприятия и способствует увеличению серии и ее пролонгированию во времени:

• оценивается не число жертв, а наличие повторяемости эпизодов. Иногда к серийным преступлениям необоснованно причисляют преступления по признаку множественности жертв. Если под множественностью понимать некое количество жертв как следствие повторных эпизодов, когда множественность жертв является прямым следствием и находится в прямой связи с множественностью эпизодов, то теряется его квалифицирующая значимость, так как она имеет характер следствия и производного от основного признака серийного преступления — «многоэпизодности». Если же иметь в виду две и более жертв в результате одною преступного эпизода, тогда отнесение таких случаев к многоэпизодным вообще и к серийным преступлениям в частности исключается.

Материал, имеющийся у В. В. Буракова и А. О Бухановского, показывает, что для серийных преступлений множественность жертв в одном эпизоде как раз нехарактерна (1,02 ± 0,04 жертвы на один эпизод), что отражает связь их с сексуальным поведением. Те редкие случаи серийных преступлений, при которых в структуре отдельных эпизодов зафиксировано две и более жертв, объясняются или дополнительными, прямо к серии не относящимися причинами, например устранение свидетеля (эпизод убийства матери и дочери П. в деле Чикатило), или элементом случайности, используемой преступником с целью усиления степени садистичности и соответствующих ей ощущений и переживаний (истинно серийный эпизод в деле Головкина — пытки и последовательное убийство на глазах друг у друга трех подростков, случайно захваченных им). Однако и в этих случаях подобные эпизоды с множественностью жертв выглядят как эксвизитные на фоне разворачивающейся серии.

Таким образом, множественность жертв не только не может быть отнесена к квалифицирующим признакам серийности, а, скорее, выступает основанием для возникновения сомнений в ней, предположения о ее отсутствии[59].

Опираясь на эмпирические данные, В. В. Бураков и А О. Бухановский справедливо отмечают, что в «послужном списке» серийного преступника бывают и иные составы и фабулы преступлений (хулиганство, кража, мошенничество, грабеж, разбой и т. п), перемежающих эпизоды серии, но ее не определяющих. Они могут встречаться в виде отдельных, самостоятельных, не включаемых в серии эпизодов, в качестве иного поведения.

Таким образом, авторы делают следующий вывод: серийные преступления — специфический частный вариант многоэпизодного садистского насилия, направленного против личности и половой неприкосновенности граждан, осуществляемого, как правило, в условиях неочевидности одиночным преступником специфическая дисгармония личности которого закономерно приводит его в состояние психической или психофизической дезадаптации, что и определяет психолого-психиатрическую детерминацию криминального поведения, аномально реализующего потребность в компенсации и комфорте (психическом и/или физическом)[60].

С этим можно согласиться, однако нужно отметить навязчивый характер соответствующих влечений, лежащих в основе анализируемых убийств, и особенности личности именно «зависимого» преступника. Без учета зависимости понять такого человека и его преступное повеление невозможно. Именно зависимость (наряду с другими субъективными причинами) делает агрессивные поступки подобных лиц неизбежными и непрерывными.

Е. Е. Гаврина и О. В. Старикова обследовали группу осужденных за серийные убийства, отбывающих наказания в местах лишения свободы в Мордовии и Оренбургской области. Возраст большинства обследованных от 31 года до 45 лет. Необходимо отметить что многие из осужденных совершили по 3–4 серийных убийства. Временной интервал между совершаемыми преступлениями был не более года. Данный факт показывает, что в основном серийные убийства совершают люди, находящиеся в зрелом возрасте и, по всей видимости, не нашедшие в обычной для них жизни иных способов удовлетворения своих потребностей.

Е. Е. Гаврина и О. В. Старикова дают следующую психологическую характеристику обследованным ими серийным убийцам, исходя из анализа приведенного «среднего» профиля этих преступников. Авторы считают, что это трудно адаптирующиеся личности, имеющие своеобразные интересы и мотивы повеления, отличающиеся дистантностью, субъективностью суждений, инертностью. Кроме того, они склонны к беспокойству, депрессии, проявлению агрессии, независимости. У них наблюдается стремление снять напряжение различными способами, например чрезмерным употреблением алкоголя.

Основной вывод: для сексуального некрофила смерть женщины является помощником, поддержкой, другом. Поэтому смерть внушает ему симпатию и любовь, его тянет к ней и он ее нисколько не боится. Он доволен ее наступлением у женщины, поскольку это дает возможность взять у нее то, что она сама добровольно не отдала бы ему или покушаться на это он сам бы не стал в силу робости, неуверенности в себе, предыдущих провалов в сексуальных отношениях с женщинами (женщиной), фетишизации самого сексуального объекта, желания полностью распоряжаться мертвым телом и иных причин, речь, разумеется, и об умирании, о процессе смерти, и об уже мертвой; как это можно было видеть на примере Чикатило, которому процесс умирания, мучения и страдания умирающего человека тоже приносил сексуальную радость. Такие лица представляют собой еще большую опасность, чем те, которые «только» глумятся над трупом.

Перечисленные выше факторы, толкающие мужчин к некрофильским действиям с трупами или убийством для переживания сексуального удовлетворения, можно отнести к причинам некрофилии. Но это не все причины. Необходимо выяснить, каким образом преодолевается известное негативное отношение к мертвому телу, почему оно вызывает влечение, а не отторжение. Автору этих строк известны люди, которые никогда не приближаются к мертвому, даже в гробу, причем не способны объяснить, что удерживает их — страх перед олицетворением смерти, отвращение к мертвому телу или что-нибудь иное.

Можно предположить (только предположить), что некрофил есть человек смерти, а поэтому она ему не страшна и не вызывает никаких иных отрицательных эмоций. Он потому не может установить нормальную связь с живой женщиной, что он уже мертв, а она живая. Возможно, в психике такого человека сохранились чрезвычайно сильные элементы смерти предыдущих поколений. Эти элементы могут проявить себя не только в отношении к женщине, но и к любому наиболее активному и важному объекту, например к власти, для его завоевания или удержания.

Глава IV

«Обычные» некрофильские убийства

Убийства по некрофильским мотивам или некрофильские убийства в статистике никак не выделяются. Поэтому знать о них могут лишь те, кто с ними сталкивается в качестве следователей, прокуроров, судей, сотрудников исправительных учреждений, исследователей, свидетелей. Должностные лица чаще встречаются с такими преступлениями по уголовным делам или с лицами, совершившими некрофильские убийства.

Что представляют собой такого рода преступления и лица, их совершившие?

Некрофильское убийство совершается ради самого убийства, ради того, чтобы кого-то убить. К этому могут присоединяться и другие мотивы, например корыстные или игровые, но некрофильским это преступление будет потому, что корыстные или игровые цели вполне могли быть достигнуты без причинения кому-либо смерти. При этом сам преступник вполне искренне может полагать, что убийство было совершенно необходимо. О том, что этот преступник именно некрофил, могут свидетельствовать некоторые факты его прошлой жизни, в частности проявления жестокости, садистические акты, мучения и убийства животных и др., но, главное, сам характер, обстоятельства совершенного преступления. О том, что мы имеем дело с некрофильскими убийствами, часто, но не всегда говорят такие факты, как убийство нескольких человек сразу или в течение какого-то времени, иногда даже месяцами и годами.

Лиц, совершающих некрофильские убийства, объединяют некоторые общие черты:

• жестокость, иногда принимающая форму садизма;

• отчужденность от нормальных связей и отношений, слабые связи или их полное отсутствие с семьей и трудовыми коллективами,

• ничтожность повода для начала самых разрушительных действий;

• ощущение враждебности мира, которой совсем может не быть и она существует лишь в представлениях преступника;

• желание (всегда или почти всегда бессознательное) узнать, что такое смерть, и в то же время страх перед ней. Иными словами, амбивалентное отношение к смерти;

• ощущение зыбкости собственного существования.

Поскольку оперировать статистическими данными о некрофильских убийствах не представляется возможным, то есть необходимость привести конкретные примеры подобных преступлений. Представляется, что они более убедительны, чем цифровые материалы, в этих примерах особенности личности преступников и причин их злодеяний выступают куда более явственно.

I

Кирьянов, 36 лет, образование — 10 классов, ранее к уголовной ответственности не привлекался. Женат дважды. Обвиняется в убийстве четырех человек в 1996 г.

Из материалов уголовного дела и со слов самого Кирьянова известно следующее.

Родился в семье, в которой были оба родителя и еще младший брат. Отец умер, когда Кирьянову было шесть лет. Воспитывался матерью-алкоголичкой, зарабатывавшей на жизнь гаданием и проституцией, причем мужчин приводила в ту же единственную комнату, где жила с сыновьями. Постепенно привык к тому, что половые акты совершались практически у него на глазах, и обычно не мог уснуть, не понаблюдав за ними. К матери, которая скончалась за шесть лет до привлечения его к уголовной ответственности за убийства, был очень сильно привязан, что, как пояснил сам, было порождено неудовлетворенной потребностью в материнской любви и защите: «Она оставляла нас одних часто. Младшего любила больше, но, наверное, и меня любила. Мне хотелось бы, чтобы она любила меня больше, чем это было». Чрезмерная привязанность к матери сохранилась до сих пор, часто слышит ее голос, который уверяет его, что «тебе будет у нас хорошо!» После смерти матери его жизнь якобы резко ухудшилась, стали случаться несчастья, и хотелось бы вернуться в материнскую утробу, «во всяком случае повернуть свою жизнь до ее смерти». На пояснице у него огромное родимое пятно, оно изредка гноится и кровоточит, поэтому не взяли в армию, мама поясняла, что оно может быть и к хорошему, и к плохому; Кирьянов думает, что пятно ему чем-то помогает.

Кирьянов перенес несколько травм головы.

Как и мать, Кирьянов страдает алкоголизмом. Как и мать, занимается гаданием и считает, что может наслать на человека порчу: «На детей мне смотреть нельзя, потом они болеют. Я предсказывал события знакомым, и мои слова сбывались. Если желал зла кому-то, то это тоже сбывалось. Если все время думал, что кому-то будет плохо, тому становилось плохо. Хорошие события не пробовал вызывать». Таким образом, считает себя неким источником или носителем зла. Совершенные им убийства можно рассматривать и в этом контексте. Они имели место при следующих обстоятельствах.

1. Однажды выпивал с некоей тетей Тамарой в ее доме. По его словам, она стала ругать «меня с братом и маму, ее называла проституткой, хотя сама занималась проституцией. Разговор пошел на повышенных тонах. Я сказал, что уйду, но отдайте мне мамины золотые вещи, она отказалась… слово за слово… у нее в руках был топорик для мяса, я у нее его вырвал и ударил ее по голове. Смутно помню, что было потом: она лежала в крови; меня вырвало, я был в каком-то вакууме, в таком состоянии, как будто это все не со мной, а я со стороны смотрю. Это прошло только через четыре часа. Я се потрогал, тело было холодное. Не видел, как она умирала, я не понимал, что умирает человек. Ничего не ощущал, все у меня было отключено. Я ее не жалел, если бы на ее месте был мой брат, я бы и его убил — такое состояние было, ничего не соображал». После убийства похитил несколько серебряных вещей покойной и пытался поджечь ее дом.

2. Следующей жертвой Кирьянова стал его приятель Юрий, с которым они, по словам Кирьянова, занимались халтурой. Однажды во время выпивки у Юрия последний стал ругать Кирьянова за то, что тот его обманывал, несправедливо деля деньги. Спор перерос в ссору, которая закончилась тем, что Кирьянов найденным в комнате Юрия топором дважды ударил его по голове и убил. Кирьянов украл в доме аппаратуру и скрылся. По поводу этого убийства он пояснил: «Я был зол, жалко его не было. Я не видел, как он умирает, и, наверное, не понимал этого. В лицо его я не мог смотреть. И в глаза не мог. Сожалений, что я лишил его жизни, у меня не было тогда. Это появилось где-то через полгода, когда начал Библию читать, во сне тетю Тамару и Юрия видеть. Иногда ночью просыпался, они сидели возле меня, я их видел явственно и разговаривал с ними по 30-40 минут. Я стал ходить в церковь, свечки ставил родителям и этим двум мною убитым». Но несмотря на такое «раскаяние», Кирьянов ничего не мог поделать со своей некрофильской натурой и продолжал убивать.

3. В том же 1996 г. Кирьянов расправился со своей любовницей Ольгой. Вообще-то он страдал частичной импотенцией и давно знал, что не способен к полноценной половой жизни. Чтобы усилить впечатление от своих сексуальных способностей, он сам ввел в свой половой орган мелкие металлические предметы, вследствие чего получил травму, что еще больше ограничило его сексуальные возможности. Обычно Ольга, по его словам, была им как мужчиной довольна, но однажды, когда он пришел к ней ночью, она стала издеваться над ним, сказала, что «лучше даст сторожевому псу», чем ему. Тогда он схватил секатор (свидание происходило в конторе овощеводческой бригады в Подмосковье), который лежал неподалеку, и дважды ударил им Ольгу по голове. От полученных ранений она скончалась. В «момент убийства я был в… таком состоянии, была обида на всех женщин, а ведь знал, что у меня не получается, вторая жена из-за этого начала гулять».

4. Последнее убийство Кирьянов совершил в октябре 1996 г. «Я был выпивши, но не пьяный. Все помню до того, как встретился с ребятами в магазине, там мы купили водку и рыбу; я достал имевшийся у меня нож, чтобы разрезать рыбу, которой мы хотели закусить, когда вышли на улицу. Один из ребят после выпивки стал показывать мне приемы нападения и защиты, у меня с ним получился конфликт, из-за чего, не помню. Как ударил его ножом не помню. Очнулся у себя дома в 3–4 часа ночи». Полагает, что убитый что-то сказал или сделал плохое.

Итак, четыре убийства, совершенные в абсолютно разных ситуациях, по разным поводам и мотивам, но объединяет их одно, и притом очень важное, обстоятельство — Кирьянов прибегает к лишению жизни другого, когда не может разрешить конфликт иным путем или не знает, как это сделать, как бы не ведает другого способа. Следует также отметить, что возникшие конфликты были связаны с фактами, имевшими для преступника исключительное значение, в первом случае была оскорблена память матери, ценность которой для него оставалась непреходящей; во втором и четвергом — он стал объектом агрессии, хотя никто не угрожал его жизни и, особенно в последнем случае, агрессия была мнимой, хотя могла им восприниматься как вполне реальная; в третьем — ему была продемонстрирована его ничтожность как мужчины, был резко снижен его биологический статус и возможность самоприятия. Таким образом, во всех случаях мы встречаемся с субъективными причинами, которых вроде бы достаточно для объяснения смертельного насилия со стороны Кирьянова. Однако остается открытым главный вопрос: зачем все-таки он убивал, почему лишь в убийстве видел (или ощущал) единственный выход из создавшегося положения. Чтобы объяснить его поступки, надо иметь в виду следующие обстоятельства.

Прежде всего, Кирьянов является крайне беспокойной, неуверенной в себе личностью, тревожность которой достигает страха смерти. Он в беседе сам подтвердил это, отметив, однако, что так, как раньше, до кончины матери, смерти не боится («знаю, что мать меня ждет там, и не страшно потому»). Постоянно боится, что у него могут обнаружить телесную или душенную болезнь. При прекращении приема спиртного видел «бегающих крыс», которые, по-видимому, символизировали большую опасность. По описанию Х. Э. Керлота («Словарь символов»), крыса ассоциируется с немощью и смертью. Фаллическое значение крысы возможно лишь настолько, насколько в нем присутствует идея опасного и отвратительного. Не случайно у Кирьянова они вызывали страх. В послезапойные периоды ему все время казалось, что «кто-то хочет сделать со мной что-то плохое», а поэтому отсиживался дома. По словам второй жены, периодически испытывал страхи, жаловался на дрожь в теле, требовал, чтобы не включали свет и не открывали дверь. Очень боится воды и никогда не подходит к ней близко.

Вот почему достаточно обоснованно предположение, что убивая Кирьянов таким способом защищался от опасности, субъективно ощущаемой как весьма серьезная, несомненно, посягающая на его витальные интересы. Он в то же время не только страшился смерти, но и стремился к ней — к чужой. Но это стремление можно расценить и в качестве движения к тому, что постоянно манит к себе, что предощущается как универсальное средство решения проблемы, как к чему-то хоть и абстрактному, но воспринимаемому им как реальность, причем иногда достаточно осознанно, о чем свидетельствуют и приводимые ниже его высказывания. Кирьянов особая личность, поскольку он живет в своем особом мире где-то на грани между жизнью и смертью. Так было у него всегда, а отнюдь не только по причине патопсихологических изменений личности в связи с алкоголизмом и травмами черепа. Имеет смысл обратиться к фактам.

Когда умер отец Кирьянова и в дом принесли гроб, он, шестилетний мальчик, любил прятаться в пустом гробу, что доставляло ему, по его же собственным воспоминаниям, большое удовольствие. После похорон еще много месяцев подряд в одиночку убегал на кладбище, «чтобы посмотреть мертвых».