Некрофилия: психолого-криминологические и танатологические проблемы

Вечером того же дня Гиммлер на вечеринке у местного гауляйтера был дружелюбен и разговорчив, особенно по отношению к дамам. На следующий день он наблюдал порку узниц в женском лагере: пороли по обнаженным ягодицам, для чего их привязывали к деревянным помостам. Ранее он приказывал сильнее бить недисциплинированных осужденных[83]. В обоих этих последних случаях проявляется садизм, во втором — с сексуальным подтекстом. И это же было символической местью всем женщинам, которые отвергали его, с которыми в юности он был неловок и неуклюж. После наблюдения за всем «процессом уничтожения только что прибывшего транспорта с евреями» он вечером дружелюбен и разговорчив, что явно свидетельствует о хорошем настроении. В Минске Гиммлер, очевидно, еще не был готов к таким кровавым зрелищам, но потом, конечно, как и следует истинному арийцу, взял себя в руки и проявил свою холодность; здесь имело место и обретение чувства уверенности в себе.

Э. Фромм писал о Гиммлере, что он был слабым (а чувствовал себя не только слабым, но и способным на нечто значительное). Благодаря своей педантичности и любви к порядку Гиммлер приобрел чувство уверенности. Авторитет отца и желание быть на него похожим привели к формированию его стремления к неограниченной власти над другими людьми. Он завидовал прежде всего тем, кто от рождения был наделен и силой, и волей, и уверенностью в себе. Его «витальная импотенция» и породила ненависть к таким людям, желание унижать и уничтожать их (это относиться и к евреям). Он был необычайно расчетлив и холоден, у него словно не было сердца, это пугало даже его самого, усиливая чувство изолированности[84]. Очевидно, тот случай, когда он полностью наблюдал весь процесс убийства евреев, прибывших с новым транспортом не испугал его, и поэтому в тот же вечер он был разговорчив и любезен с дамами. Даже самые мелкие добродетели ему недоступны, он бесчестен, лжив и неверен, он вечно лгал, в том числе самому себе. Все это вызывало в нем потребность садистских компенсаций. Его спокойствие при лицезрении убийств ни в чем не повинных людей и хорошее после этого настроение не должно вызывать удивления — он ведь был некрофил, он ведь отправлял в смерть, психологически понятную, доступную, близкую.

Рейхсфюрер («Кровавый пес») был садистом и некрофилом еще до того, как он занял столь высокий пост в государстве, которое в свою очередь иначе как некрофильским нельзя назвать, поскольку оно основывалось на ненависти, крови, предательстве и смерти. Оно само по себе предназначалось для убийств, а поэтому Гиммлер и подобные ему были очень нужны такому государству. Но власть, которую он получил от подобного режима, позволяла ему действовать, то есть творить смерть в неограниченных масштабах, особенно после начала Второй Мировой войны. Если бы этот человек родился и жил в другое время, в ином политическом режиме, то он с его низким интеллектуальным уровнем и высокой степенью аккуратности и исполнительности, скорее всего, стал бы мелким или средней руки чиновником. Но остался бы садистом и некрофилом: некрофильские тенденции проявлял бы иным способом и в иных формах (например, все время бы хвалил смерть, коллекционировал ее символы и т. д.), а садистские наклонности вполне мог бы удовлетворить в отношениях с членами своей семьи или подчиненными по службе.

Среди нас, как отмечал Фромм, живут тысячи Гиммлеров. При ненадлежащей социализации они, по-моему, могут приносить немалый вред, особенно своему ближайшему окружению, но очень опасны при возникновении тоталитарного режима. Они будут увечить, калечить и убивать, прежде всего тех, кого они фанатично ненавидят, как, например, Гиммлер евреев. Их он считал раковой опухолью, опутавшей своей паразитической сетью всю национальную экономику. Этой концепцией злобного еврея, высасывающего жизненные соки из немецкой нации, был одержим не только Гиммлер, но и очень многие другие фанатичные нацисты. Он не мог смириться с тем, что считал проникновением евреев в немецкую экономику и культуру со своими расовыми и политическими целями: это две расы, два мира никогда не должны смешиваться, их нужно разделить насильно, пока не обнаружились непоправимые последствия. Именно эта одержимость в сочетании с его академическим стремлением к точности, но в гораздо большей степени некрофилия убедили Гиммлера в правильности решения другого некрофила — Гитлера — не изгнать евреев с территории Германии, что тоже было бы выходом для них, а именно уничтожить.

Керстен, личный врач Гиммлера и в последние годы очень близкий ему человек, считал, что Гиммлер был жесток не по натуре, а по убеждению. Он был якобы против охоты и называл ее просто убийством. К уничтожению людей его, по Керстену, толкнули насильно, и он взялся за эту страшную работу, поскольку считал ее единственным и к тому же окончательным решением проблемы расовой чистоты Германии, которая всегда оставалась его глубоко укоренившимся идеалом. В условиях тотальной войны Гиммлер принял геноцид как единственное решение. Р. Мэнвэлл и Г. Франкель, из книги которого взяты эти суждения о Гиммлере Керстена, не вступают в полемику с последним, хотя обширная литература об этом губителе Европы говорит о прямо противоположном: Гиммлер был одним из самых страшных убийц в истории человечества. Он убивал не потому, что его заставляли, а потому что он хотел этого сам.

Науке известно, откуда и почему возникают садизм и некрофилия. Можно предположить (только предположить), что садизм является реакцией на какие-то тяжкие душевные раны в детстве и способом защиты себя в настоящем. Некрофилия, возможно, есть не что иное, как поведение еще психологически не родившегося, еще не вошедшего в жизнь человека, оставшегося еще там, в непознанной и никому неизвестной вечности. Некрофил уже здесь, в жизни, но еще и там, в вечности, именуемой смертью. И садист, и некрофил весьма тревожны, поскольку не адаптированы к жизни. По мнению тех же Р. Мэнвэлл а и Г. Франкеля, Гиммлер, больше которого в Германии боялись лишь Гитлера, сам был жертвой хронических страхов.

Некрофилов и садистов в гитлеровской империи было много, но Гиммлер идеально подходил для роли главного палача. Именно в том, что он взял на себя эту роль, в первую очередь проявляется его некрофильская сущность. Он пробовал немало сфер деятельности, даже пытался стать полководцем, но либо отказывался сам, либо терпел полный крах. Наконец, Гиммлер создал гигантскую фабрику террора и уничтожения людей, постоянно контролировал и направлял ее, постоянно искал и находил новые поводы для новых казней.

В Гиммлере продолжал жить юноша, который переживал по поводу того, что так и не стал офицером и вообще по причине постоянно переживаемой недостаточности мужественности. Так, в 1929 г. А. Кребс, гамбургский национал-социалист, провел с Гиммлером во время железнодорожной поездки более шести часов. Гиммлер произвел на него впечатление, вспоминал Кребс, человека, который пытался своим поведением компенсировать некие внешние недостатки. «Он вел себя подчеркнуто браво, буквально бахвалился манерами ландскнехта и своим презрением к буржуазной морали, хотя, наверное, хотел посредством этого скрыть свою собственную слабость». Кребс подчеркивал, что для него была просто невыносима «глупая и беспредметная болтовня» Гиммлера, которую тот вел. Речи рейхсфюрера СС были «странной смесью из воинственного хвастовства, мелкобуржуазных разглагольствований и усердного фанатизма сектантского проповедника»[85].

«Кровавый пес» обладал неброской, как бы смазанной наружностью со слабо выраженным подбородком и совсем не походил на театрального или кинозлодея. Впрочем, такой внешностью отличались и многие другие обер-палачи, например «наши» Ягода, Ежов, Берия, причем последний, кстати, тоже носил пенсне, как и Гиммлер. Гиммлера не следует представлять себе ни мелким бюрократом во главе колоссальной машины массового уничтожения людей, ни полным ничтожеством. Он был поразительно изворотливым, умелым и хитрым интриганом, двуличным и в то же время убежденным нацистом и антисемитом; он знал, когда нужно предать, а когда проявлять верность; он был садистом и некрофилом в самом худшем смысле и именно это определяло его жизнь.

Некросадист Гиммлер был жалок и ничтожен и в то же время страшен, его кровожадность во многом определяется его ничтожеством. Он был еще глуп, поскольку надеялся, что демократический Запад признает его, «кровавого пса Европы», во главе Германии.

Невольно напрашивается сравнение между Ежовым и Гиммлером и в первую очередь потому, что они занимали примерно одинаковое положение в государственной иерархии и выполняли примерно одинаковые функции. Конечно, различий между ними было множество: Ежов происходил из низов общества, Гиммлер — из его верхушки; естественно, они и образование получили разное. Ежов палачествовал всего несколько лет, Гиммлер — длительные годы и даже был командующим одной из армий, правда, очень бездарным. Но главное, что было у них общим — это некрофильское влечение, любовь к смерти, стремление делать живое мертвым. Оба должны были насытиться этим сполна, поскольку распоряжались жизнью и смертью тысяч людей.

Заключение

Проведенное исследование наглядно и, как представляется, достаточно убедительно доказало существование еще одного вида убийства, до сих пор никак не обозначенного в уголовном законе. Это некрофильское убийство.

Для его выделения имеются все основания. Разумеется, любая статья любого кодекса рассчитана на неопределенный круг лиц. Поэтому предусмотреть в ней все случаи попросту невозможно. Если взять некрофильское убийство, то окажется, что это такой вид, который не подпадает ни под один из признаков, перечисленных в ч. 2 ст. 105 Уголовного кодекса России. Даже такие названные в этой статье отягчающие обстоятельства, как убийство с особой жестокостью или убийство двух и более лиц. Так, убийство с особой жестокостью может быть, если жертва связана и на ее глазах, чтобы продлить или (и) усилить ее мучения, ведутся приготовления к убийству. Если это единичный факт и совершен из мести, а убийцы ранее ни в чем подобном замечены не были, ничего некрофильского в этом не будет. Убийство двух и более лиц встречалось в нашей армии, когда доведенный до отчаяния «дедами» молодой солдат убивал двоих из них и это даже вызывало сочувствие к нему. Подобное убийство также нельзя назвать некрофильским.

Совсем иное дело некрофильские убийства. Последний казненный в России убийца Головкин убил мальчиков 6–12 лет. Затем он же соорудил у себя в загородном доме специальный звуконепроницаемый бункер, куда обманом завлек четырех мальчиков тех же лет. Каждого из них он приковал к стене и сначала пытал их, а потом убил друг за другом на глазах остальных. Разве это похоже на ситуацию с молодым солдатом, который убил своих мучителей? Раз есть такие «люди», как Головкин, Чикатило, Кирьянов, Лукьянчук, Ершов и др. (а это лишь небольшая часть преступников-некрофилов в нашей стране), раз ими совершаются выходящие из ряда вон преступления, разве для них не должно быть особого наказания? Если они своими поступками превосходят самые кровавые измышления, эти «люди» должны нести соразмерные наказания.

Видится верным внести в ст. 105 УК РФ часть 3, предусмотрев в ней следующие отягчающие обстоятельства, свидетельствующие о том, что это именно некрофильское убийство:

«Убийство, совершенное только или главным образом для лишения жизни, с исключительной жестокостью, пытками, издевательствами, садистическими действиями, убийство одной жертвы на глазах у другой, убийство нескольких людей сразу или мере» какие-то промежутки времени, убийство детей и подростков.

— наказывается пожизненным лишением свободы без права досрочного освобождения».

Теперь об этом праве. Как известно, каждый имеет право на помилование, осужденный на пожизненное лишение свободы — через 25 лет. Некрофильские убийцы никогда не должны выходить на свободу. Об этом необходимо указать в общей части УК.

Наибольшие сложности, как представляется, должны возникать при доказывании исключительной жестокости убийства, ее отличия от особой жестокости. Но точно такие же трудности возникают при отграничении особой жестокости от просто жестокости. Прилагательные «исключительная» и «особая» — оценочные понятия, все зависит от жертвы, обстоятельств, прижизненного ущерба и т. д. Когда гражданин западной страны в желтом балахоне пред казнью читает по бумажке обвинения в адрес своего правительства и в свой собственный, а за его спиной стоит палач — это особая жестокость. То же, что творили Головкин и Чикатило, — исключительная, запредельная.

Необходимо упомянуть и о некрофильских личностях, признанных невменяемыми. Представляется, что их надо помещать в психиатрический стационар специализированного типа с интенсивным наблюдением пожизненно. Конечно, предусмотреть это надо в Общей части УК России.

Исследования некрофильских, в том числе серийных убийств, ни в коем случае не следует считать законченными, необходимо продолжить психологические (патопсихологические), психиатрические и биологические изыскания. Последние — биологические — были начаты в России[86] и за рубежом. То, что получено биологами и физиологами об убийцах и их мозге, ни в коем случае нельзя считать окончательным. Если то, что уже сейчас известно об их мозге и что еще может быть получено наукой, даст неимоверные, доселе незнаемые возможности профилактики самых ужасных преступлений. То, что виновные в них совершают, ставит под сомнение саму их принадлежность к человеческому роду.

Одна очень важная особенность отличает лесных разбойников от некрофильских убийц, особенно державных. Лесные бандиты могут пожалеть ребенка или пожилую женщину, некрофильские, особенно державные, — никогда, что доказывает Освенцим.

Не следует удивляться тому, что природа наделила человека бессознательным, индивидуальным и коллективным. Иначе он всегда мог бы помнить все свои трагедии и катастрофы, мелкие неудачи и неприятности, все радости и успехи и всю жизнь скитался бы с ними по жизни, при этом они все ни на минуту не оставляли бы его. Поэтому он лишь от случая к случаю и, как правило, непроизвольно вспоминает о них. Мудрая природа распорядилась и насчет того, чтобы человек все время не думал о смерти, но она, природа, вложила в некоторых людей влечение, любовь к ней, в которой все так интересно, ново, в ней можно забыть все горести и неудачи. Если индивид сумеет найти пути вглубь себя, он может там найти и свое влечение к смерти. Он может, конечно, и не найти ничего такого, поскольку далеко не у всех оно есть.