Помоги проекту - поделись книгой:
Ю. М. Антонян
Некрофилия:
психолого-криминологические и танатологические проблемы
Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспряньте и торжествуйте, поверженные в прахе; ибо роса Твоя — роса растений и земля извергнет мертвецов.
К стране безысходной, земле обширной.
Синова дочь, Иштар, свой дух клонила,
Склонила Синова дочь свой дух пресветлый
К обиталищу мрака, жилищу Иркаллы.
К дому, откуда вошедший никогда не выходит,
К пути, на котором дорога не вы водит обратно,
К лому, в котором вошедший лишается света.
Дети и старцы лежат на земле по улицам; Девы мои и юноши пали от меча; Ты убивал их в день гнева Твоего, заколол без пощады. Ты созвал отовсюду, как на праздник, ужасы мои, и в день гнева Господня никто не спасся, никто не уцелел; тех, которые были мною вскормлены и выращены, враг мой истребил.
Предисловие
Некрофилия влечение, тяготение к смерти, ощущение ее постоянной близости и доминирующего влияния на личность, любовь к ней, признание ее решающей роли в жизни человека и общества, довольно редко становится предметом научного анализа в отечественной литературе. Приведенное выше понимание некрофилии я буду еще не раз анализировать в этой книге, но общее мое представление об этом явлении именно такое, хотя, несомненно, ему присущи различные формы и проявления. Они могут иметь то или иное моральное, юридическое, медицинское (психиатрическое) и иное значение.
Природа некрофилии еще недостаточно изучена в мировой науке, но утверждать, что это комплексная проблема, означает ничего не сказать. Полагаю, что, скорее всего, она относится к психологии, вероятнее всего, и к психопатологии. Это явление встречается гораздо чаще, чем принято считать, особенно если иметь в виду не сексуальные, а общесоциальные его проявления, особенно во время войн, в практике тоталитарных режимов, в обыденных конфликтах, при совершении умышленных убийств и других насильственных преступлений и т. д. В проблемах некрофилии и танатологии тесно переплетаются психологические, психиатрические и криминологические вопросы. Разрешение даже одного из них может быть значимо для других. Но танатологические вопросы не способны решить только психология, психиатрия и криминология даже при условии их тесного взаимодействия друг с другом. Нужны еще усилия со стороны физиков, химиков, специалистов в области техники, других отраслей медицины, кроме психиатрии, возможно, и иных знаний.
Я вполне отдаю себе отчет в том, что эта книга достаточно мрачна, поскольку посвящена мрачным, зловещим, даже страшным проблемам нашей жизни. Но они, эти проблемы, реально существуют и угрожают нашему спокойствию и даже самому существованию. Две мировые войны и множество других более мелких конфликтов, бесчеловечное обращение с военнопленными и мирным населением, геноцид, терроризм и разгул преступного насилия позволяют считать весьма актуальными настоящие научные изыскания причин и природы некрофильского поведения людей. К тому же, и это следует подчеркнуть, подобные изыскания выводят на извечные и глобальные вопросы о смысле и назначении смерти. Изложенные на этих страницах истории жизни и преступлений некрофильских личностей и их высказывания, порой поражающие своей необычностью и точностью, дают обильный эмпирический материал для дальнейших танатологических поисков. Собственно авторские исследования с полным основанием можно назвать и танатологическими, но взятыми не абстрактно, но со стороны убийцы. Я надеюсь, что приведенные здесь соображения покажутся интересными не только для широкого читателя, но и для специалистов соответствующего профиля.
Казалось бы, некрофилов мало и поэтому некрофилия в ее общественно опасных формах не имеет существенного распространения и поэтому не наносит обществу особого вреда. Но это совсем не так. Действительно, среди тех, кто посягает на трупы женщин, некрофилов относительно мало, но их много в числе сексуальных и «обыкновенных» убийц. Что касается кровожадных тиранов, то они, как правило, являются некрофилами и садонекрофилами, и их жертвы исчисляются тысячами, даже миллионами.
В книге много примеров, больше, чем в обычной монографии. Это сделано намеренно, учитывая сложность самого объекта исследования, сущность которого вряд ли можно раскрыть (настолько ужасны сами некрофильские преступления) с помощью сухих цифр. Примеры, думается, должным образом раскрывают саму сущность общественно опасных некрофильских деяний, дают возможность объяснить эти деяния. Этому же должны способствовать комментарии и объяснения по каждому примеру.
По мнению В. Штекеля, которому принадлежит термин «танатос», в любых проявлениях повышенной тревожности присутствуют проявления инстинкта смерти, возникающего, по его словам, как результат подавления сексуального инстинкта, в более широком смысле — инстинкта жизни, обозначаемого в психоанализе как эрос. Это мнение ничем не доказано, а доказано оно должно быть эмпирически, но уже сейчас можно утверждать, что уровень тревожности зависит в первую очередь от личности. Повышенная тревожность может (может, а не должна) появиться вообще при возникновении темы смерти, наличии мертвого тела, а тем более мертвых тел, и в других аналогичных обстоятельствах. Но повышенная тревожность, скорее всего, не появится у некрофильской личности, которая любит смерть и которую влечет к ней. У других людей даже разговор на тему смерти способен повысить тревожность.
Так, по свидетельству индийского философа Бхатавана Шри Раджнеша, когда кто-нибудь как-нибудь упоминал о смерти, 3. Фрейд начинал дрожать. Дважды он даже терял сознание и падал со стула только потому, что кто-то говорил о мумиях в Египте. В другой раз К. Г. Юнг тоже говорил о смерти и трупах, и вдруг Фрейд задрожал, упал и потерял сознание[1]. Следует заметить, что 3. Фрейд был одним из самых заметных исследователей смерти.
В этой работе я не буду исследовать сложнейших проблем именно смерти. Лишь простой обзор того, что написано по этому вопросу, вряд ли поместился бы даже в объемистый том. Не меньше о смерти сказано в музыке, живописи, скульптуре. Поэтому писать о смерти как явлении еще что-либо совершенно бесполезно, тем более что мы, в сущности, ничего о ней не знаем.
Есть, правда, два взгляда на то, что такое смерть. Первый — религиозный, основанный на вере. Пересказывать его я не буду, он всем известен. И другой, что смерть есть небытие, за которым ничего нет, вроде падения в темную пропасть. Никаких научно достоверных доказательств ни о первом, ни о втором не имеется. Наука танатология, то есть наука о смерти, вряд ли имеет право называться наукой, поскольку собственно о смерти она ничего не знает. Наблюдения относительно похорон, похоронных обрядов и церемоний не могут дать никакого нового знания собственно о смерти, в связи с чем нелишне напомнить, что наука — это прежде всего объяснение. Но никакого объяснения не дают такие факты, пусть и достоверные, о необычайных смертях, клинической смерти, коме и т. д.
В этой книге будет написано лишь о служителях смерти, а не о самой смерти, о тех, кого она влечет, кто стремится к ней, своей или чужой, чаще последней, кого снедает желание познать, что там, за гранью, кто убивает, даже не задумываясь над тем, что будет с жертвами потом, из одного только желания убить, кто даже не делает различий между жизнью и смертью. Эти служители могут даже наряду с влечением к смерти испытывать амбивалентный страх перед ней. Гораздо легче понять убийство из корысти, мести, зависти, игровых или престижных соображений и т. д., чем убийства ради убийства. Однако именно последние дают (могут дать) важную научную информацию о ней. А поэтому их исследование имеет несомненный танатологический интерес.
Вполне возможно, что некрофильские убийцы, пусть не все, а только часть из них, даже малая, являясь людьми не жизни, а смерти, знают о ней хотя бы немного, что было бы полезно для нас, то есть имело бы танатологический интерес. Вероятно, сами такие личности не знают, что у них уже есть информация о загробном существовании, что оно собой представляет. Эту информацию надо попытаться извлечь из их психики специальными методами, например с помощью гипноза или каких-либо других способов.
Некрофилия, если иметь в виду только соитие с трупом, — пусть и весьма мерзкое преступление, но это капля в море всей преступности. Куда страшнее некрофильские убийцы, влекомые к смерти и томимые желанием узнать, что такое смерть, но и это «обыденные» преступники. Несравненно опаснее их державные некрофилы, захватившие государственную власть, особенно все эти вожди и фюреры. Они уж точно не пошадят никого, кто претендует на их власть, критикует их или кому они просто не нравятся, они и их подручные могут убить просто потому, что хотят показать свою силу и власть, просто потому, что так принято.
Между тем некрофильские убийцы (сексуальные, «обычные», державные), как и их деяния, еще не выделены в самостоятельную криминологическую группу, хотя и нуждаются в пристальном и обстоятельном изучении, которое будет иметь огромное и практическое значение, не только криминологическое, но и политическое.
Обязательно надо подчеркнуть, что некрофилия как преступное явление может иметь внешне сходные черты с другими общественно опасными поступками и особенно с людоедством. Но это различные по своей природе явления, что подробно будет рассмотрено ниже.
Глава I
Представление некрофилии
1. Понятие и типология
Греческое слово
Хотя слово
Э. Фромм писал, что понятие ««некрофилии» обычно распространяется на два типа явлений. Во-первых, имеется в виду сексуальная некрофилия (страсть к совокуплению или иному сексуальному контакту с трупом). Во-вторых, речь может идти о феноменах несексуальной некрофилии, среди которых — желание находиться вблизи трупа, разглядывать его, прикасаться к нему и, наконец, специфическая страсть к расчленению мертвого тела»[2]. Правда, в ходе своего исследования Э. Фромм приходит к выводу о существовании еще одного вида некрофилии — социального, который он самым блестящим образом иллюстрирует на примере Гитлера.
Однако есть еще одна разновидность некрофилии — это убийства ради убийства, ради того, чтобы приблизиться к смерти, соприкоснуться с ней, увидеть переход от жизни к смерти, наконец, насладиться убийством, показать свою силу и смелость, «создать» мертвеца. Речь, собственно идет о некрофилии как мотиве убийства. Это достаточно распространенный мотив, но следователи, прокуроры и судьи ничего не знают о нем, потому что их этому не учили. Вот почему убийства по непонятным мотивам обычно квалифицируют как совершенные из хулиганских побуждений. Следовательно, могут быть убийства ради убийства. Большинство многоэпизодных и серийных убийц можно расценивать в качестве некрофилов. Сейчас на этом нецелесообразно останавливаться, поскольку некрофильским убийствам будет посвящен самостоятельный раздел.
Некрофилия проявляет себя в качестве мотива агрессии еще в одном виде поведения — самоубийствах. Некоторыми самоубийцами смерть предощущается такой близкой, понятной, с ее помощью можно решить жизненно важные проблемы. Для самоубийц это всегда выход из положения, и в самых тяжелых для них обстоятельствах они знают, что этот выход у них всегда есть.
Итак, существует пять видов (типов) некрофилии.
1. Сексуальная некрофилия.
2. Несексуальная некрофилия, проявляющаяся в желании находиться вблизи трупа, разглядывать его, прикасаться к нему, расчленять мертвое тело (по Э. Фромму).
3. Некрофилия как мотив убийства.
4. Некрофилия как мотив самоубийства, причем самоубийство вполне может сочетаться с убийством.
5. Социальная (общесоциальная) некрофилия как особое отношение к смерти для достижения своих эгоистических, корыстных, политических и иных лично значимых целей.
Человечество биофильно, о смерти думают главным образом старики и тяжелобольные, а стремятся к ней лишь те, кто особо будет выделен в этой книге. Тем не менее смерть имеет над человечеством необычайную власть. Она всегда была для человека первостепенной загадкой и тайной, в которую он не проник и, возможно, не проникнет никогда. Смерть во всем ее многообразии является одним из самых мощных источников религии, мистики, мифологии, сказок и, конечно, искусства. Существенная часть мифов прямо или косвенно посвящена именно ей.
Некрофилия — не только влечение, тяготение к смерти как таковой, это еще влечение, тяготение к трупу, что очень важно помнить. В ней присутствует страх потерять то, что человек имеет: свое тело, свое «Я», свою собственность и свою идентичность; это — страх «потерять себя», столкнуться с бездной, имя которой — небытие[3].
Вряд ли (хотя на этот счет у автора и нет эмпирических данных) на свете есть много людей, которые относятся к жизни как к собственности, тем более что множество людей не имеет никакой собственности и не знает поэтому, как к ней относиться, то есть у них не сформировалось чувство собственности. Здесь страх потерять не собственность — в конце концов, собственность есть лишь одна из ценностей жизни, а потерять все, в том числе простейшие радости, не замечаемые каждый день, — видеть близких, ясный солнечный день, работать и т. д. Утверждать же, что смерть не имеет к нам никакого отношения, можно лишь в качестве шутки или неумного утешения, которое никого не способно убедить. По Э. Фромму, поскольку мы руководствуемся в жизни принципом обладания, то должны бояться смерти. И никакое рациональное объяснение не в силах избавить нас от этого страха. Однако даже в смертный час этот страх может быть ослаблен, если воскресить чувство привязанности к жизни, откликнуться на любовь окружающих ответным порывом любви. Исчезновение страха смерти начинается не с подготовки к смерти, а с постоянных усилий уменьшать начала обладания и увеличивать начала бытия, заключает Э. Фромм.
Сами понятия «собственность» и «обладание» можно воспринимать и объяснять по-разному, в том числе и как не имеющие никакой материальной ценности; но можно именно как имущественно значимые (что в большинстве случаев и имеет место), реализация которых позволяет обрести некоторое блаженство после смерти. Как раз так можно понять слова Христа: «Продавайте имения ваши и давайте милостыню. Приготовляйте себе влагалища неветшающие, сокровище неоскудевающее на небесах, куда вор не приближается и где моль не съедает; ибо, где сокровище ваше, там и сердце ваше будет» (Лк. 12:33-34). Смерть, как отмечал И. Брянчанинов, причисленный в православии к лику снятых, великое и сокровенное таинство. Она, как и жизнь, настолько велика и сокровенна, что в принципе непознаваема, какие бы мудрые и глубокие мысли по ее поводу ни были высказаны.
Но слова, что смерть это великое и священное таинство, ничего нового в себе не несут, поскольку об этом было известно еще до христианства. Она непознаваема, и в этом в особенности ее сила и власть. Познать смерть путем самых глубоких рассуждений невозможно, и если здесь есть какой-то потенциал, то это научное использование каких-то (трудно сказать каких) технических (или физических, химических) достижении.
В близкие отношения со смертью вступают не только убийцы-некрофилы, но и многие другие, например люди, играющие со смертью. Они в одиночку пересекают в лодке моря и океаны, поднимаются на недоступные вершины, играют в русскую рулетку и т. д. Ими, как можно предположить, движет бессознательное стремление не только заглянуть в неведомое, но и выковать свою стойкость перед ним.
Станислав и Кристина Грофы рассказывают еще об одной категории лиц, тесно соприкасающихся со смертью: это люди в состоянии духовного кризиса. Для многих из них этот процесс является быстрым и неожиданным. Внезапно они чувствуют, что их комфорт и безопасность исчезают, как будто они получили некий толчок в ней местном направлении. Знакомые способы бытия больше не кажутся подходящими и сменяются новыми. Индивид чувствует себя неспособным зацепиться за какие-либо проявления жизни, испытывает страх и не может вернуться к старому поведению и старым интересам. Таким образом, он может быть поглощен огромной тоской по своей умирающей старой сущности.
Состояние освобождения от различных ролей, отношений, от мира и от самого себя — еще одна форма символической смерти. Это хорошо известно различным духовным системам как первейшая цель внутреннего развития. Такое освобождение от старого является необходимым в жизни событием, и оно естественно происходит в момент смерти — в то время, когда каждый человек понимает, что он не сможет унести с собой те материальные вещи, которые ему принадлежат. Такие переживания дают свободу для того, чтобы люди могли полнее радоваться всему, что имеют в жизни. Практика медитации и другие формы самоисследования приводят искателей к столкновению с этими переживаниями еще до того, как наступает момент физической смерти. В буддизме привязанность или пристрастие к проявлениям материального мира считается корнем всех страданий, а отказ от этой привязанности — ключом к духовному освобождению.
Тяготение к смерти, которое находит свое наивысшее негативное проявление в некрофилии, одним из своих источников может иметь свойство человеческого ума видеть в том, что хорошо известно и понятно, выражение своего могущества и власти. Непонятное и непознанное вызывает, напротив, беспокойство, неуверенность, тревожность. Это хорошо представляли себе и наши далекие предки.
Так, по поверьям индейцев племени куна, условием удачи на охоте является знание о происхождении дичи. Если удается приручить некоторых животных, то только потому, что магам известен секрет их создания. Равным образом небезопасно держать в руках раскаленное железо или ядовитых змей, если неизвестно происхождение огня и змей. Верование это достаточно распространено и встречается не только у племен одного вида культуры. На Тиморских островах, например, при созревании риса в поле отправляется тот, кому известны мифические традиции риса. Он проводит там всю ночь, громко рассказывая легенды, объясняющие, как была получена культура риса (миф о происхождении). После рассказа, как произошел рис, эта культура должна расти особенно хорошо, дружно и густо, как тогда, когда ее сажали в первый раз, то есть в мифологические времена всех начал. Рису напоминают, как он был создан, чтобы научить его, как должно себя вести, магически принуждают вернуться к своему генезису. В большинстве случаев знать миф о происхождении недостаточно, его надо воспроизводить, демонстрировать, показывать[4].
Весьма сомнительно, чтобы, зная, что смерть есть лишь пролог к возрождению, к высшему существованию, те же примитивные общества наказывали бы смертью своих соплеменников-преступников и тем более врагов. Если не учитывать изначальный, психический, даже организмический страх перед смертью, то окажется, что наказание ею в древности и сейчас есть вовсе не наказание, а поощрение и награда. Если у первобытного (или современного верующего человека) не было (и нет) страха смерти, почему он сражался с врагами, защищался от хищных животных и естественных бедствий вроде пожаров, наводнений или засухи, почему стремился излечиться от опасных болезней?
Конечно, в таинствах инициации, о которой написано большое количество литературы, посвящаемый испытывал ритуал смерти. Но о такой «смерти» он и его близкие хорошо знали, что это вовсе не настоящая смерть. Инициация преследовала цель превращения ребенка (подростка) во взрослого, и он проходил символический путь от смерти к выздоровлению. Кроме того, что очень важно, юноша прочнейшим образом схватывался всей тогдашней религиозной системой или, выражаясь современным языком, поглощался соответствующей идеологией, что было непременным условием прочности того общественного строя. Но не преследовал ли весь названный ритуал, помимо декларированных и понятных целей, еще и другую — обман смерти, снижение страха перед ней, делая ее психически близкой?
Религии, в том числе архаические и христианство, основываются на том, что кризисы, провалы, падения, катастрофы, сама смерть не есть конец всего, а, напротив, важнейший этап, ведущий к новой, лучшей жизни. Смерть, следовательно, дает возможность жить заново и на более высоком уровне, а поэтому она получает свое истинное позитивное значение и ее не следует страшиться. Однако даже примитивного человека не удалось убедить в этом. Страх перед смертью оказался сильнее.
Все легенды о чудесных воскрешениях, в том числе библейские и фольклорные сказания, выдают страстное человеческое желание бессмертия, хотя, естественно, и были случаи действительного возвращения к жизни тех, кто находился в состоянии клинической смерти, комы или летаргического сна. В большинстве стран к таким людям относились с пониманием и заботой, но так бывало не везде. Р. Киплинг рассказывал, что индусы весьма отрицательно относились к людям, которых вернули «с того света», содержали их в резервациях и не давали возможности общаться с другими. Думается, что такая их строгая изоляция не случайна: очевидно, местные жители полагали, что побывавший в «другом мире» человек уже по этой причине чем-то опасен, он может «оттуда» принести нечто, что представляет очень серьезную угрозу для людей. Ведь и древним людям тот, кто соприкасался со смертью, в том числе защищавший родину и убивший врагов воин, представлялся весьма опасным. Его дикари не встречали, как сейчас, с почестями, барабанным боем и литаврами. Напротив, он обязательно должен был пройти длительный обряд очищения. Следовательно, страх смерти может реализоваться и в таких несколько опосредованных формах.
Практически у всех народов мира имеется неисчислимое множество примет, поверий, суеверий, которые помогли бы человеку избежать смерти, поскольку они ориентированы на то, чтобы вовремя указать ему на смертельную опасность. Связанные с опасностью смерти суеверия охватывают все сферы жизни и в том числе связаны с предметами и явлениями, которые, казалось бы, не имеют никакого отношения к нашей бренности. Все указанные суеверия проникнуты страхом смерти.
Так, согласно поверью, существующему на Британских островах и в России, тот, кто нанесет ущерб можжевельнику, может погибнуть. Жители Уэльса считают, что тот, кто срубит это растение, не проживет и года. На юго-западе России сельские жители уверены, что, если можжевельник посадить рядом с домом, его хозяин вскоре умрет.
Стоит попытаться объяснить это суеверие и прежде всего понять, почему данное растение наделяется столь опасными свойствами: его нельзя «обидеть» (срубить), но в то же время его близкое соседство сулит смерть.
Нужно учитывать, что можжевельник является необходимой, важнейшей частью ритуала так называемого чистого огня. Его добывают следующим образом: берут два куска дерева и трут друг о друга до тех пор, пока не появится огонь, и в него бросают ветки можжевельника. От трений этих веток возникает дым, сквозь который прогоняют скот: больной — чтобы вылечить, здоровый — чтобы не заболел. Нужно обратить внимание, что падеж скота отвращают не те куски дерева, которые трут друг о друга, чтобы получить огонь, а ветки можжевельника. Следовательно, данное растение обладает мощными и таинственными силами противодействия смерти, в данном случае скота, но смерть универсальна и едина, она угрожает и человеку, и животным. Очень опасно жить с ним рядом или каким-то образом разрушить. Раз можжевельник способен противостоять смерти скота, то есть остановить ее, прекратить ее действие, то в его же власти и наслать гибель на человека. По такой же схеме мыслил первобытный человек: если шаман может вылечить от смертельной болезни, то есть умеет каким-то таинственным способом воздействовать на смерть, даже укротить ее, то он, если захочет, и нашлет ее на человека. Поэтому шаман (в данном случае — можжевельник) вызывает страх.
Как отмечал Л. Леви-Брюль, в очень многих первобытных обществах в случае тяжелой болезни или смерти дурное влияние, мысль о котором сейчас же приходит на ум первобытному человеку, представляется если не гневом предка, то уж наверняка действием колдуна. На взгляд австралийцев, например, смерть никогда не бывает естественной. Да и как могло быть иначе? Необходимо, чтобы они имели пусть более или менее рудиментарное, но все же хоть какое-нибудь понятие о функциях организма, а также и о том, что их нарушает и расстраивает. Но ведь никакого понятия об этом они не имели. Значит, болезнь, как и смерть, могла быть только следствием сверхъестественной причины, то есть колдовства[5].
Наше особое отношение к памяти предков, их почитание, так украшающее современную цивилизацию, одним из своих основных источников имело страх первобытного человека перед умершими. Ведь умерший — это тот, кто за гранью жизни постоянно общается со смертью, даже, образно говоря, существует в смерти. Значит, он обладает устрашающей возможностью наслать ее на живущих. Поэтому нужно было сделать все, чтобы не прогневить усопших. Чтобы обеспечить их благоволение, первобытные люди прибегают к умилостивительным обрядам, установленным традицией, пользующейся нетленным уважением, в частности, они пускают в ход приношение жертв и даров. Мир покойников поддерживает постоянные сношения с миром живых. Недавно умершие покойники являются в полном смысле «иными членами клана». Почти во всех первобытных обществах к ним относятся как к соседям, с которыми не хочется испортить отношения. Включение предков в собственный клан (племя, род) делало их психологически значительно ближе и понятнее, а значит, уменьшало страх перед ними. Конечно, такое отношение к покойникам детерминировал не только страх, но он был в числе главных факторов, определявших связь с ними древнего человека.
Ритуальные обряды, как отмечает С. Рязанцев, имели предохранительную цель, должны были способствовать тому, чтобы оградить живых от злого, а подчас и губительного влияния мертвых. Даже до сегодняшнего дня в погребальной традиции сохранились отголоски древних ритуалов и верований.
Так, считается обязательным выносить покойников из дверей вперед ногами, чтобы он не вернулся. Еще в прошлом веке в этих же целях разбирали для выноса покойника потолок или стены избы — мертвый не должен был знать, где находится дверь, иначе он может возвратиться. Древние люди в этих целях даже связывали покойников. Особую опасность представляли, согласно фольклорным представлениям, «злые мертвецы» — вампиры, упыри, вурдалаки, которые нападали на людей, поедали или пили их кровь, могли насылать болезни и смерть.
С. Рязанцев обращает внимание на особое отношение к тем покойникам, которые умерли неестественной смертью: были убиты, заблудились и поэтому погибли и т. д. Исследователь не винит в этом церковь, так как она отказывала в погребении лишь самоубийцам, однако не пытается объяснить причину подобного отношения к ним. Между тем если такой покойник оказывался похороненным на общем кладбище, то он мог, по народным представлениям, стать причиной больших общих несчастий. Думается, что здесь можно предположить наличие следующей причины.
Погибший неестественной смертью оказывался особенно опасным потому, что не сам приходил к естественной своей кончине, а, наоборот, смерть сама находила его. Значит, он обладал какими-то качествами, которые притягивали к себе смерть, а поэтому был страшен для всех других людей. Его следовало отделить от них даже в ином мире, показать смерти, что «мы» не имеем с ним ничего общего, и таким путем отвратить ее от «нас». Что касается церковного запрета хоронить на общем кладбище самоубийц, то считается, что запрет этот вызван тем, что только бог и никто другой может дать и взять жизнь. Однако наряду с названной причиной указанного запрета можно предположить наличие и другой: самоубийца вызывает страх у всех, в том числе у церковнослужителей, тем, что сам вызывает смерть, то есть имеет к ней особое отношение. В то время как подавляющее большинство людей всеми силами пытаются избежать смерти, самоубийца сам и обычно весьма активно ищет ее. Значит, он не боится ее, имеет с ней много общего и уже по этой причине весьма опасен.
Таким образом, церковный запрет хоронить на общем кладбище самоубийц порожден обычным страхом смерти.
Страх смерти в той или иной форме сопровождает человека с древнейших времен, с его первых дней жизни. Первобытный индивид испытывал глобальный страх перед всем, и, несмотря на множество опосредующих его звеньев, большинство витально важных переживаний сводилось в конечном итоге к одному — всепоглощающей боязни быть уничтоженным. У современного человека не меньше причин, объективных и субъективных, для возникновения страха смерти. Некоторые из них связаны с драматическими, даже катастрофическими событиями в индивидуальной жизни, когда появлялась угроза гибели. Как отмечают С. и К. Грофы, переживания, относящиеся к смерти, могут быть связаны с обстоятельствами рождения. Человек всегда переживает некоторые формы сущностного контакта со смертью, когда в нем оживают воспоминания, относящиеся к его рождению, с сопутствующими им ощущениями удушья и угрозы для жизни.
Представляется, что авторы имели в виду какие-то особые состояния психики, при которых была получена информация о названных воспоминаниях. Слово «воспоминание» здесь не подходит, поскольку оно предполагает наличие рационального и сознательного компонента, что, возможно, не связано с собственным рождением.
Можно полагать, что исследователи имели в виду трансперсональные переживания либо переживания, застрявшие на организмическом уровне или в дополнении к инстинктам. Во всяком случае, это малоубедительно, тем более что авторы не приводят никаких эмпирических материалов.
Трансперсональные области, пишут С. и К. Грофы, содержат в себе как светлые, так и темные элементы, страх могут вызывать и те и другие. Кто-то может бороться с чудовищным мифологическим демоном или пережить заново битву, бывшую в другой эпохе, — чувство тревоги и страха в таких ситуациях неизбежно. «В переживаниях, напоминающих воспоминания прошлых жизней, могут ярко оживать ощущения убитого солдата, раба, мученика или матери, переживающей утрату детей во время войны. Человек может переживать столкновение со смертью в мифологических мирах иногда через свое отождествление с фигурой распятого на кресте Христа либо с расчленяемым на части Осирисом. Индивид может отождествляться с общечеловеческим опытом умирания, становясь каждой женщиной, которая умирает во время родов, и всеми мужчинами, которые на протяжении истории человечества были убиты в сражениях. Кто-то может пережить свое отождествление с самой архетипической фигурой смерти, ощущая всю чудовищность этой вселенской силы»[6].
Более чем сомнительно, что ощущения убитого солдата, раба, мученика или матери, пережившей утрату детей, есть «переживание воспоминаний прошлой жизни». Никаких доказательств этого Грофы не приводят. Но если такие ощущения у человека появляются, то это вовсе не воспоминания прошлых жизней, а просто знание об убитом солдате, рабе и т. д., о которых человеку стало известно в результате обучения, личного жизненного опыта, чтения книг, просмотра кинофильмов и т. д. Соответствующее знание переживается потому, что какие-то обстоятельства жизни, субъективные состояния делают их актуальными.
Разумеется, страх смерти не единственный страх, их множество — от откровенных и грубых до тонких проявлений, далеко не всегда охватываемых сознанием и вызывающих общие состояния тревожности и беспокойства. Большинство людей достаточно успешно справляются с ними в своей повседневной жизни, но они усиливаются в критических состояниях субъекта или в критических состояниях общества, в ситуациях неопределенности, в ситуациях новых и неожиданных, когда неизвестное и непонятное воспринимается как реальная угроза.
Каково значение страха смерти для человечества и человека?
Представляется, что знание, предчувствие, предощущение неизбежной кончины и страх перед ней стали началом духовной жизни, попыток осмысления ее и поисков ее смысла, источником трудовой и творческой активности, первопричиной полнокровного наслаждения земными радостями и в то же время преступного поведения. Жизнь предстала перед человеком во всем своем богатстве и разнообразии и по причине сопоставления со смертью, причем даже при наличии веры в загробную жизнь. Эта вера, даже самая искренняя, имела один весьма существенный изъян — в темных глубинах психики все-таки оставались сомнения в возможности такой жизни. Страх был всеобъемлющ и в том смысле, что смерть настигала не только человека, но и все остальное живое.
Страх смерти — это постоянное ощущение, таящееся в глубинах психики, неизбежного небытия, несуществования, некоего обрыва, за которым не следует ничего. У подавляющего большинства людей образ смерти, мысли о ней вызывают негативные, деструктивные эмоции как нечто неведомое и ужасное. Исключение составляют, возможно, те, кто верит в загробную жизнь, причем в их числе могут быть и нерелигиозные люди. Не вызывает сомнений, что у человечества в целом однозначно негативное отношение к смерти, что способствует формированию аналогичных позиций у конкретных лиц.
Страх смерти способен оставаться в рамках нормы, всю жизнь незримо сопровождая человека и незаметно влияя на его поступки. Но в некоторых случаях, чаще всего в результате эмоционального отвергания родителями своего ребенка, необеспечения его своим попечением, этот страх может выйти за рамки. Тогда личность начинает острее ощущать угрозу скорой гибели и необходимость что-то предпринять, например упреждающие насильственные действия. Важно отметить, что острота угрозы далеко не всегда выражается только в том, что индивид начинает чаще думать о неизбежной кончине, ищет и находит предвестников, лишь определенным образом объясняет некоторые приметы и события, постепенно подчиняя подобным предчувствиям всего себя. Иногда смертельная опасность представляется ему в отношениях, высказываниях и поступках других лиц, хотя объективно они могут и не быть таковыми.
Повышенный страх смерти может создавать соответствующую личностную диспозицию высокой тревожности и негативных ожиданий, причем самому человеку чаще всего не ясно, откуда надо ждать беды; появляется общая неуверенность в себе, в своем бытии, боязнь утраты себя, своей целостности и определенности, даже права на существование. Субъект с повышенной тревожностью совсем иначе видит мир, воспринимает внешние воздействия. У таких людей бессознательная борьба с угрозой жизни способна преодолеть любые нравственные преграды.
Именно поэтому, зная о таких преградах, человек не воспринимает их и не принимает во внимание. Конечно, в принципе возможна компенсация указанных черт с помощью целенаправленного, индивидуализированного воздействия с одновременным, если это нужно, изменением условий жизни. Если такое воздействие имеет место, оно снимает страх и общую неуверенность в себе и своем месте в жизни. Однако чаще всего этого не происходит, и поэтому преступное насилие отчужденных личностей становится реальностью. Современное воспитание является неэффективным и по той причине, что оно, в частности, не дает возможности преодолеть страх смерти и тревожность в целом.
Изложенное позволяет считать, что защита своего бытия, своего «Я» является глубинным личностным смыслом большинства убийств вообще и сексуальных в частности. При этом не имеет значения, действительно ли имело место посягательство (в любой форме и любой силы) на это бытие, важно, что какие-то факторы субъективно воспринимались как угрожающие.
Все это прежде всего относимо к убийцам, сексуальным в том числе, которых отличают импульсивность, ригидность (застреваемость аффективных переживаний), подозрительность, злопамятность, повышенная чувствительность в межличностных отношениях. Они бессознательно стремятся к психологической дистанции между собой и окружающим миром и уходят в себя. Эти данные можно интерпретировать как глубокое и длительное разрушение отношений со средой, которая начинает выступать в качестве враждебной, разрушительной и в то же время часто непонятной силы, несущей угрозу для данного человека. С этим, несомненно, связаны подозрительность, злопамятность, повышенная чувствительность к внешним воздействиям, непонимание среды, что повышает и поддерживает тревожность и страх смерти.
Жестокость при совершении серийных убийств тоже берет свое начало в страхе смерти. Поэтому жестокость выступает в качестве средства, а также неистового протеста против того, что какие-то поступки другого лица могут показать сексуальную, эротическую несостоятельность виновного и тем самым снизить его самооценку. При этом сексуальное отвергание не следует понимать узко, лишь в смысле отказа от половой близости. Уход, например, любимой жены — тоже проявление такого отвергания и может означать полную катастрофу для мужа, особенно если она несла основную нагрузку в его социально-психологических связях с окружающим миром. Не менее болезненны случаи предпочтения одного мужчины перед другим.
Некрофилия может быть связана с алкоголизмом и наркоманией, в чем убеждают и судебно-следственная практика, заключения экспертов.
Состояния алкогольного или наркотического опьянения способны облегчить некрофильское поведение, стимулировать его, снимая запреты. Возможны, как уже показано выше, убийства по некрофильским мотивам. Нередко прибегают к самоубийству наркоманы и алкоголики. Некрофилия проявляется при многих психических расстройствах и болезнях, во всяком случае, она обычно выявляется при проведении психиатрических экспертиз.
Некрофилия, как представляется, сугубо психологическое явление[7], точнее — патопсихологическое, глубинные корни которого лежат в онтологической и филогенетической областях. Распределение каждой из форм этого нарушения различны, некоторые из его проявлений с трудом поддаются учету, особенно такие некрофильские поступки, которые не регистрируются как преступления. Имеется в виду то, что Э. Фромм назвал несексуальной некрофилией: желание находиться вблизи трупа, разглядывать его, прикасаться к нему, расчленять мертвое тело. Некрофильских же преступлений особенно много во время войн и тоталитарных репрессий.
Некрофилия соседствует с целым рядом других патопсихологических отклонений, в первую очередь с садизмом, который представляет собой причинение страданий и мучений ради получения садистом удовольствия и удовлетворения. Однако во многих случаях садист не убивает свою жертву, поскольку тогда он лишится объекта своих издевательств, и именно этим он существенно отличается от некрофила. Но если садист может убить свою жертву и в любое время переключиться на другую, например в концентрационном лагере, то есть все основания говорить о садонекрофилии (или некросадизме, что одно и то же). В ряде ситуаций садизм очень трудно отличить от некрофилии, хотя может быть и так, что в каких-то конкретных случаях присутствуют и то и другое, перемежаясь.
Если некрофилия — влечение, тяготение к смерти и одновременно страх перед ней, а танатология — это наука о смерти, то естественно, что некрофилия как научная проблема теснейшим образом связана с этой наукой. Многие смерти наступают по некрофильским мотивам. Все это означает, что нельзя исследовать некрофилию вне танатологии.
К несексуальной некрофилии Э. Фромм относил желание находиться вблизи трупа, разглядывать его, прикасаться к нему и, наконец, специфическую страсть к расчленению мертвого тела. Все лица, включенные в похоронную и кладбищенскую деятельность, начиная с тех, кто руководит соответствующим бизнесом, а также все сотрудники ритуальных учреждений, кладбищ, моргов, не говоря уже о патологоанатомах, прямо или косвенно соприкасаются с покойником, но ни об одном из них не следует вести речь как о некрофиле. Основанием для такого вывода могут быть лишь итоги изучения конкретного человека.
Если некрофилия — влечение, тяготение к смерти и одновременно страх перед ней, а танатология — это наука о смерти, естественно, что некрофилия как научная проблема теснейшим образом связана с этой наукой. Многие смерти наступают по некрофильским мотивам. Все это означает, как уже отмечалось, что нельзя исследовать некрофилию вне танатологии.
Итак, некрофилия может быть определена как тяготение человека к смерти, начиная от последнего бродяги и кончая «великим диктатором», и на основании такого тяготения — лишение других или себя жизни. По сравнению со стремлением к мертвому, разлагающемуся, неживому, если это не нарушает уголовный закон, такая некрофилия представляет собой чрезвычайно, исключительно опасное явление. Причины тяготения к смерти могут мотивироваться любопытством к этому неведомому и грозному, вызывающему страх, желанием заглянуть туда, за грань и тем самым снизить это «нечто» или совсем снять; некрофилия может мотивироваться потребностью показать свою силу и власть; некрофилия может также мотивироваться древнейшим влечением, когда первый человек или еще получеловек не ощущал разницы между живым и мертвым и допускал, что это одно и то же. Если бы он был еще животным, он страшился бы смерти на организмическом уровне, но он уже не был животным, но еще не был и человеком. Наконец, даже у конкретного человека могут, причудливо переплетаясь, наличествовать все названные выше мотивы, причем, как правило, на бессознательном уровне.
На это могут возразить, что у некоторых народов, например ацтеков и майя, смерть не считалась чем-то особенно страшным. Поэтому люди этих народов чуть ли не добровольно отдавали себя палачам и покидали сей мир с уверенностью, что в том мире все будет не хуже, чем в этом, а может быть, и лучше. Естественно, что майя и ацтеков воспитывали так, чтобы они не боялись смерти и, возможно, даже стремились к ней. Но остается неясным, насколько они поддавались, подчинялись воспитанию и внушению, а насколько в глубине души все-таки страшились ее и хотели бы избежать.
Поистине необъятные возможности для проявления некрофилии (как и других отвратительных явлений, например садизма) предоставляет война, особенно если иметь в виду не только сами военные действия, но и отношения к военнопленным и мирному населению воюющих стран. То же самое можно сказать о революциях и бунтах, но они в этом плане более ограничены. Однако агрессию во время войн, революций и бунтов ни в коем случае нельзя уравнивать с некрофилией, а тем более ею объяснять эти явления, учитывая, что агрессия может быть использована и для защиты жизни, здоровья, чести и достоинства человека.
Представляется, что некрофилия не есть следствие только инстинкта смерти, во всяком случае полностью, целиком. Ведь инстинкт, согласно классической теории, является врожденным, биологически детерминированным побуждением, а некрофилии можно научить, воспитать некрофила с тем, чтобы он получал от этого удовольствие, даже наслаждение. Разумеется, наряду с этим может существовать биологически врожденное, часто бессознательное влечение к причинению смерти, своей и чужой.
Возражая против безоговорочного отнесения некрофилии к инстинкту смерти (3. Фрейд достаточно обстоятельно исследовал инстинкты и жизни, и смерти), нужно обратить внимание на то, что тем не менее влечение к ней вообще может быть и инстинктивным и к тому же вполне осознанным. Некрофилия бывает у человека и никогда не бывает у животных, но их тоже ждет смерть. Таким образом, совсем не отрицая, что есть инстинкт смерти, способный породить некрофилию, видится возможным предложить другое понятие — движение к смерти. Это движение весьма многослойно и в некоторых случаях охраняет жизнь, когда, например, жертвуют собой ради другого. Движение к смерти может порождать новую жизнь, когда, например, рыба идет на нерест и вслед за этим сразу умирает.
Не могли пройти мимо некрофилии литература и искусство. Об этом достаточно обстоятельно писал Ф. Арьес. Он отмечал, что вплоть до конца XVII в. художники стремятся подчеркнуть, оттенить контраст между живым и мертвым. Рождается целая гамма красок, которыми передают первые признаки смерти. Будь то воскрешенный ангелом сын Агари в пустыне на картине Эсташа Ле Сюёра в музее в Ренне, или убитый Ахиллом Гектор у Донато Крети в Болонье, или даже мертвый Христос в «Снятии с креста» Рубенса в Вене — всюду та же мертвенная бледность и трупная синева тела, тронутого смертью и внушающего ужас или скорбь.
Но наступает момент, когда первые признаки смерти начинают внушать не ужас, а любовь и вожделение, как это уже хорошо видно в «Адонисе» Николя Пуссена. В готическом романе «Мельмот-скиталец» (1820) Чарльз Роберт Мэтьюрин описывает
Эту двойственность восприятия печати смерти, эту «трупную красоту» художники конца XVIII — начала XIX в. стремятся выделить, подчеркнуть, без колебаний и сдержанности своих предшественников. На полотне Уильяма Этти в Йоркском музее юная Геро со всей страстью бросается на труп утонувшего Леандра, цвет которого, цвет слоновой кости, изысканно контрастирует с розовой свежестью кожи его возлюбленной. У Генри Фьюзли (настоящее имя — Йоханн Хейнрих Фюссли) Брунхильда в легком платье, скорее подчеркивающем ее наготу, распростерта на постели, созерцая нагого Гюнтера, обреченного ею на мучительную смерть: его руки и ноги связаны одной веревкой, мускулы дрожат от напряжения. Таких примеров можно было бы привести немало. В мире воображаемого смерть встречается с вожделением.
Ф. Арьес отмечает склонность к могильным сценам также у английского и французского театра XVII в. Уже в средневековой литературе можно найти, например, такой мотив, как воскресение мнимого мертвеца (у Джованни Боккаччо даже в трех новеллах «Декамерона»). Но здесь кладбищенские мотивы не мобилизуют эмоции, не усиливают драматизм переживания, а служат лишь развитию интриги. Правда, и у Боккаччо есть новелла, где мотивы любви и смерти, сближаясь, заставляют думать почти о современном эротизме: рассказ о рыцаре, полюбившем замужнюю женщину, но отвергнутом ею, а когда она умерла, вскрывшем ее гробницу, чтобы хоть раз поцеловать. «Но так как мы видим, что людские желания не удовлетворяются никакими границами, а всегда стремятся далее, особливо у влюбленных, он, решив не оставаться там более, сказал: «Почему бы мне не прикоснуться хоть немного к ее груди, раз я здесь?» Побежденный этим желанием, он положил ей руку на грудь и, подержав некоторое время, почувствовал, что у нее как будто немного бьется сердце». Осторожно вытащив женщину из гробницы, он отвез ее к своей матери. Там мнимая умершая, оказавшаяся беременной, очнулась, затем вскоре родила, рыцарь же вернул ее и ребенка мужу, став с тех пор лучшим другом дома. Нетрудно увидеть в этой истории, как средневековое ощущение привычной близости к миру мертвых вплотную подходит к мрачноватому эротизму, однако эротические мотивы слабы и быстро иссякают.
Напротив, в театре XVII в. эротизм выступает более открыто и заходит гораздо дальше: любовники обнимаются на дне могилы, кладбища становятся местом, благоприятствующим вожделению. Впрочем, до соития с мертвецом дело и здесь еще не доходит. Не потому что живые этому противятся, а потому что в решающий момент умерший оказывается мнимым мертвецом и оживает. В другом случае происходит метаморфоза, и в теле возлюбленной скрывается сама смерть. Реального сближения любви и смерти еще нет или оно скрыто[8].
Художественная литература о некрофилии, в первую очередь социальной, необозрима.
2. Криминальный каннибализм и его мифологические корни
Некрофилия тесно связана с каннибализмом. Некрофильские убийцы часто бывают людоедами, но каннибализм далеко не всегда осуществляется некрофильскими личностями. Иными словами, убивают и съедают людей не по некрофильским мотивам, а, например, мистическим или религиозным, в силу древней традиции, под угрозой неминуемой смерти и т. д.
Поскольку именно некрофильские убийцы часто бывают людоедами, каннибализму (антропофагии) следует посвятить самостоятельный раздел. Обычно это — криминальное людоедство, то есть связанное с совершением преступлений, как правило, убийств, с последующим поеданием частей тела жертвы, выпиванием ее крови и т. д. Может быть, конечно, и некриминальное людоедство, например, когда съедается ампутированная хирургом нога. Криминальный каннибализм чаще связан с сексуальными преступлениями, то есть совершается на сексуальной почве и в связи с сексуальными переживаниями.
В современный период криминальный каннибализм впервые привлек к себе серьезное внимание в связи с преступлениями небезызвестного Чикатило, который в течение 15 лет убил 53 человека (женщин, девочек и мальчиков) на сексуальной почве и был разоблачен в 1990 г. Он был жалкой личностью, жизненным и сексуальным неудачником, пассивным гомосексуалистом и импотентом, но становился грозным и неумолимым убийцей, когда получал власть над жертвой. Он жил в каком-то своем мире, в своей измененной реальности, куда не было доступа никому и которая делилась на обычную жизнь дома, на работе, в общественных местах и на те часы, когда он завлекал и убивал жертву. Убив, он расчленял ее, кромсал, вырезал куски тела, как правило, связанные с сексуальной жизнью (у мальчиков, например, — содержимое мошонки), и часто поедал их.
Можно по-разному объяснять людоедство Чикатило, но представляется, что здесь в основном нужно иметь в виду следующее: 1) съедение частей тела женщины, имеющих отношение к сексуальной жизни, на символическом уровне имело смысл обладания ею, поскольку в реальной жизни он, импотент, не мог этого сделать; 2) съедение частей тела мальчиков, тоже имевших отношение к сексуальной жизни, могло происходить ради того, чтобы приобрести их мужскую половую силу, которой ему остро не хватало. Думается, что если бы он смог убить взрослого мужчину, то, по-видимому, проделал бы то же самое. Таким образом, каннибализм Чикатило имел сугубо сексуальный смысл и был порожден его жалкими и неудачными попытками обрести биологический мужской статус, утвердить себя в межполовых отношениях хотя бы на психологическом уровне, тем самым обеспечивая самоприятие. Последнее было для него чрезвычайно важно, поскольку постоянные неудачи в сфере названных отношений наносили ему весьма болезненную психотравму. Он вообще считал себя неудачником в жизни и человеком, гонимым судьбой. Поэтому в беседах с автором данной книги он много говорил на эту тему, подробно перечисляя все нанесенные ему обиды и оскорбления.
Он, как и многие некрофильские убийцы, в силу этого убивал легко, без сожаления, никогда не каялся, напротив, получал огромное удовлетворение от того, что лишал других жизни.
Общая мотивация преступлений другого некрофила — Спесивцева — понятна, он мстил всем, человечеству, убивал, реализуя свою огромную брутальную потенцию. Тщедушных, худосочных, болезненных людей на свете много, но лишь ничтожная доля из них решится поднять на другого руку. Именно высокая агрессивность, которая вначале находила свое выражение в насилии против соседей и других близких, дала ему возможность совершить первое убийство — девушки Жени, а затем убивать еще и еще, без колебаний и не боясь никого. Представляется, что немалую силу ему прибавляла сама смерть, которая была здесь же, рядом, помогала ему, но и требовала новых жертв. Он и приносил их в бессильной надежде найти удовлетворение сжигавшей его ненависти. Почему же Спесивцев еще занялся людоедством?
Думается, что мотивы каннибализма в данном случае сходны с теми, которые толкали на аналогичные действия Чикатило, — Спесивцев съедал кусочки женского тела и этим мстил за свои сексуальные неудачи и за то, в частности, что его оттолкнула Женя. По-видимому, нуждается в объяснении и тот красноречивый факт, что собака убийцы питалась человечиной. Можно предположить здесь каннибализм «чужими руками» или психологический каннибализм: собака выступила психологическим продолжением этого новокузнецкого монстра, и то, что она съедала людское мясо, тоже давало ему сладостное ощущение мести людям.
Особого анализа заслуживает мать Спесивцева — Людмила. Прежде всего, она соучастница убийств и людоедства, при этом нужно подчеркнуть, что соучастие — это не только уголовно-правовая, но и нравственная категория. Она является соучастницей в уголовноправовом смысле потому, что она обманом завлекала в дом жертвы, чтобы их убил ее сын, он всегда надеялся на ее помощь, а именно на то, что она унесет трупы, скроет следы преступления. Она соучастница в людоедстве, поскольку расчленяла тела убитых, варила их, давала есть собаке, ел и ее сын — это в нравственном плане. В целом Людмила Спесивцева является типичной некрофильской личностью, человеком смерти, поскольку активно способствовала убийствам сына, смерть многих людей от его руки она ощущала как естественный выход из той жизненной ситуации, в которой оказался Александр, многие убийства имели место в ее присутствии. Однако ее преступная помощь сыну не была простой материнской поддержкой — она таким путем искупала глубоко беспокоящее ее чувство вины: из ее чрева вышел этот тщедушный, хилый, жалкий, слабый, вечно болеющий человечек, который не пользовался никаким успехом у женщин и не имел друзей. Он вообще никому не был нужен, кроме нее.
Поделиться книгой: