Дневник плавания с Берингом к берегам Америки. 1741-1742

В 1725 году, за несколько недель до смерти, Петр Великий составил инструкцию для Первой Камчатской экспедиции. Возглавить ее было поручено Витусу Йонассену Берингу (1681—1741), датчанину, находившемуся на русской службе. В конце 1726 года эта экспедиция достигла Охотска и в 1728 году отправилась на боте „Святой Гавриил” в плавание, во время которого на карту было положено северо-восточное побережье Азии: в Охотском море — от устья реки Большой до мыса Лопатка, в Тихом океане и Беринговом море — от мыса Лопатка до мыса Кекурный в Беринговом проливе. Экспедицией были определены координаты 28 географических пунктов по маршруту Тобольск — Енисейск — Илимск — Якутск — Охотск — Камчатка — Чукотский мыс — Чукотское море.

В мае 1732 года Сенат издал указ о начале Второй Камчатской экспедиции капитана-командора Беринга — грандиозного предприятия, закончившегося лишь в 1743 году, уже после его смерти. Заслуги Беринга и его сподвижников — А. И. Чирикова, М. П. Шпанберга, Свена Вакселя, С. Ф. Хитрово, Д. Л. Овцына, С. И. Челюскина, Д. Я. Лаптева, X. П. Лаптева, Питера Лассениуса, Василия Прончищева, Дмитрия Стерлегова и других участников Второй Камчатской экспедиции — трудно переоценить. Северные отряды экспедиции прошли морем или сушей практически все северное побережье России от Архангельска до Большого Баранова камня к востоку от Колымы, восточными отрядами были предприняты плавания к берегам Японии, Курильским и Алеутским островам и побережью Северной Америки. Последнее выпало на долю самого Беринга и его спутника еще по Первой Камчатской экспедиции А. И. Чирикова. Начав плавание параллельными курсами после выхода из Авачинской бухты в июне 1741 года, пакетботы Беринга „Святой Петр” и Чирикова „Святой Павел” из-за постоянных туманов потеряли друг друга. Достигнув Северной Америки, „Святой Петр” лег на обратный курс вдоль островов Алеутской гряды и в ноябре закончил свое плавание у берегов неизвестного острова, впоследствии названного именем капитана-командора (остров Беринга в группе Командорских островов)

Из-за долгого плавания, непрекращавшихся штормов и болезней на подходе к острову Беринга в команде осталось лишь несколько человек, способных управлять парусами. После совета в каюте больного капитана-командора было решено высадиться на берег, чтобы спасти оставшихся в живых и, по возможности, сохранить судно. Потеряв один за другим несколько якорей, пакетбот был переброшен волнами через гряду рифов в относительно спокойную лагуну бухты Командор. В землянках, сооруженных среди песчаных береговых валов, экипажу пакетбота суждено было прожить девять долгих месяцев до постройки из остатков выброшенного штормом на берег и наполовину затянутого песком пакетбота нового судна — гукера, на котором участники экспедиции в августе 1742 года добрались до Камчатки.

В земле острова Беринга навечно остались 14 членов экипажа „Святого Петра”, в том числе капитан-командор Витус Йонассен Беринг.

„Святой Павел” также достиг американского побережья и, потеряв часть экипажа, в октябре 1741 года возвратился в Авачинскую бухту. Вслед за Берингом и Чириковым на восток устремились промышленники, открывавшие на своем пути неизвестные острова в северной части Тихого океана, осваивавшие их и побережье Американского материка, что послужило основой для возникновения здесь обширной сети факторий, поселений и форпостов, ставших известными в XIX столетии под общим названием Русская Америка.

В 1979 — 1981 годах остатки лагеря экспедиции Беринга в бухте Командор детально изучены археологами (В. Д. Леньков, Г. Л. Силантьев, А. К. Станюкович). Раскопаны землянки, из-под трехметровой толщи песчаных береговых наносов подняты пушки пакетбота „Святой Петр”, оставленные зимовщиками на острове, собрана огромная коллекция предметов вооружения, орудий труда, инструментов, личных вещей, принадлежавших зимовщикам. Российско-датской экспедицией 1991 года (А. К. Станюкович, О. Шерринг) найдены считавшиеся затерянными могилы Беринга и его спутников — штурмана Андреаса Хессельберга, подшкипера Никиты Хотяинцова, прапорщика Ивана Лагунова, морского солдата Федора Панова и морского гренадера Ивана Третьякова.

По черепу Беринга профессор В. Н. Звягин методом пластической реконструкции восстановил его облик. Капитан-командор оказался не похожим на хрестоматийный, многократно воспроизведенный в школьных учебниках, на открытках и почтовых марках портрет длинноволосого одутловатого мужчины, ранее считавшийся портретом мореплавателя. Выяснилось, что этот портрет — тоже Беринга, но не капитана-командора, а его дяди, датского королевского историографа и поэта. Мореплаватель Беринг предстает перед нами сильным, мужественным, но безмерно усталым от многолетних экспедиционных тягот. Таким его и описывает в своем „Дневнике” один из спутников Беринга в его последнем плавании, адъюнкт Санкт-Петербургской Академии наук Георг Вильгельм Стеллер.

Стеллер (или Штеллер) родился 10 марта 1709 года в Виндсхейме (Германия, Нижняя Франкония) в семье кантора латинской школы и органиста церкви Святого Килиана Йоханнеса Якоба Штеллера и Сюзанны Луизы, урожденной Бауманн. О детстве его известно мало. Есть сведения, что в возрасте пяти лет он поступил в низший класс школы, в которой преподавал его отец, и до самого ее окончания был в числе первых учеников. Получив аттестат, Стеллер в сентябре 1729 года отправился в Виттенберг, где стал изучать теологию в университете, получая стипендию, определенную ему магистратом Виндсхейма.

Из-за происшедшего в Виндсхейме в декабре 1730 года сильного пожара, нанесшего городу колоссальный ущерб, выплата стипендии прекратилась. Одновременно Стеллер начал понимать, что Виттенбергский университет уже не удовлетворяет его тягу к получению новых знаний. После некоторых колебаний он выбрал Университет Галле (близ Лейпцига), который ранее окончил его старший брат, и поступил туда в апреле 1731 года. Для продолжения образования Стеллеру приходилось зарабатывать себе на жизнь. В июле 1731 года он получил должность учителя немецкого языка в приютской школе Вайзенхаус, а четыре месяца спустя — в латинской школе.

С 1732 года начинается серьезное увлечение Стеллера ботаникой. В Университете Галле естественную историю преподавали профессора медицинского факультета и ботаника рассматривалась скорее как дополнение к фармакологии: изучались в основном целебные свойства растений. Еще в 1697 году студентам Университета Галле было разрешено давать частные уроки своим товарищам, и в мае 1732 года Стеллер открыл свой первый ботанический класс. Во время каникул он предпринял экскурсии в район рудника Штольберг и в Гарц, изучая местную флору. В Университете Галле Стеллер провел три года.

В августе 1734 года по совету знаменитого медика, профессора Фридриха Хоффманна, Стеллер отправился в Берлин, чтобы держать экзамен в Медицинской Оберколлегии. По мнению Хоффманна, диплом, выданный Оберколлегией, позволил бы получить должность на кафедре ботаники в Галле. В Берлине Стеллер держал частный экзамен у известного ботаника Михаэля Матиаса Лудольфа, выдержал он экзамен и в Оберколлегии. Однако назначение на должность в Галле по не зависящим от Стеллера причинам затягивалось, а деньги кончались.

Еще раньше Стеллеру приходила в голову мысль попытаться сделать научную карьеру в России. Теперь он эту мысль претворил в жизнь и в ноябре 1734 года по совету Хоффманна, тесно связанного с Санкт-Петербургской Академией наук, прибыл в Кронштадт. Руководивший школой Вайзенхаус Готтхильф Франке, также имевший связи в России, очевидно, снабдил его рекомендательными письмами, в том числе к архиепископу Феофану Прокоповичу, сподвижнику Петра Великого, реформатору, историку и поэту. У Прокоповича Стеллер стал домашним врачом.

Молодой немец, очевидно, пришелся по душе отличавшемуся суровым нравом архиепископу, который относился к нему вполне по-отечески и закрывал глаза на некоторые упущения по службе, вызванные частыми отлучками для изучения флоры окрестностей Петербурга. В середине прошлого века в библиотеке Санкт-Петербургской семинарии был обнаружен автограф шутливого стихотворения Прокоповича на латыни, озаглавленного „In moram Stellei medici” (На промедление Стеллеровых целебных растений). Стихотворение повествует, что, пока Стеллер ищет целебные травы для больного, тот умирает в страшных мучениях. Покойника уже похоронили, а Стеллера все нет. Другие больные изо всех сил цепляются за жизнь и всячески порицают опаздывающего Стеллера. Наконец тот появляется, рассерженный на Судьбу за то, что она осмелилась его опередить.

Благодаря Прокоповичу и Хоффманну, ставшему к тому времени почетным членом Санкт-Петербургской Академии наук, Стеллер обзавелся в России полезными знакомствами и в январе 1737 года стал адъюнктом натуральной истории Академии. Назначение подразумевало, что он вскоре отправится на Камчатку для участия в экспедиции Беринга. Незадолго до отъезда Стеллер женился на Бригитте-Хелене Мессершмидт, вдове известного естествоиспытателя, исследователя Сибири Даниила Готтлиба Мессершмидта.

Еще в августе 1733 года из Петербурга в Сибирь отправилась основная часть Академического отряда Второй Камчатской экспедиции в составе профессоров Г. Ф. Миллера, И. Г. Гмелина, Л. Делиль де ла Кройера, студентов С. П. Крашенинникова, А. П. Горланова, Ф. Попова, „рисовальных дел мастеров” И. X. Беркгана, И. В. Люрсениуса и других. Позже к ним присоединились адъюнкт И. Э. Фишер и переводчик Я. И. Линденау. В январе 1738 года Стеллер отправился догонять отряд. Проехав Москву, Касимов, Нижний Новгород, он спустился по Волге до Казани, оттуда поднялся вверх по Каме до Кунгура, затем проследовал через Екатеринбург, Тобольск и Нарым в Томск, куда прибыл в конце года. В Томске Стеллер в первый раз переболел горячкой. В январе 1739 года Стеллер прибыл в Енисейск, где встретился с Г. Ф. Миллером и И. Г. Гмелиным, а оттуда выехал в Иркутск, где находился почти год — с 23 марта 1739 года по 6 марта 1740 года. Повсюду, иногда далеко уклоняясь от основного маршрута, Стеллер собирал и описывал местные растения, среди которых были сотни видов, неизвестных европейской науке.

Из Иркутска, проследовав через Киренск и Якутск, Стеллер 12 августа 1740 года добрался до Охотска, где впервые встретился с Берингом. 21 сентября он на одном из экспедиционных судов прибыл в Большерецк на Камчатке.

Последующие события, происшедшие во время плавания экипажа Беринга к берегам Северной Америки и трагической зимовки в Командорском лагере, подробно описаны в публикуемом „Дневнике”.

После возвращения в августе 1742 года на Камчатку Стеллер два года посвятил ее изучению, описанию местной флоры и фауны, быта и нравов камчадалов. В августе 1744 года, когда стало известно о прекращении Второй Камчатской экспедиции, он на шхерботе „Елизавета” отправился в Охотск. Дальнейший путь в Петербург лежал через Якутск, где Стеллер провел зиму 1744 — 1745 годов, Иркутск, Томск. В Тюмени Стеллер снова заболел горячкой и скончался 12 ноября 1746 года, успев распорядиться своим имуществом. Могила его не сохранилась. Прекрасной эпитафией Стеллеру звучат слова И. Г. Гмелина: „Это был натуралист весьма даровитый и вместе с тем путешественник прирожденный. Он не останавливался ни перед какими трудностями и вел жизнь самую простую. Имел один сосуд, в котором сам стряпал свою пищу и из которого и ел и пил. Всякое платье и всякий сапог были ему впору. При всей беспорядочности жизни, Стеллер был наблюдатель весьма точный”.

Именно таким, точным, дотошным, целеустремленным ученым, неприхотливым в быту, не теряющимся в сложных ситуациях и вполне компанейским, но бескомпромиссным, несколько обидчивым и не без склонности к злословию человеком представляет Стеллера его „Дневник”, написанный в 1743 году на немецком языке на основе путевых заметок. 18 августа 1746 года, будучи в Сибири, Стеллер передал рукопись „Дневника” и другие материалы уезжавшему в Петербург адъюнкту И. Э. Фишеру.

В 1769 году рукопись еще находилась у Фишера. Профессор натуральной истории Санкт-Петербургской Академии наук Петр Симон Паллас (1741 — 1811) заказал с нее несколько копий и в 1793 году издал „Дневник” в Петербурге на немецком языке, позволив себе при этом значительные редакторские вольности. Он „улучшил” сообразно с эпохой немецкий язык и слог Стеллера, практически полностью переписав текст, произвольно перетасовал или вовсе опустил некоторые фрагменты, добавив собственные или взятые из других трудов Стеллера, попытался по своему разумению прояснить „темные” места и даже осуществил своего рода политическую цензуру.

На основе „варианта Палласа” „Дневник” был издан на английском (1803 и 1925 годы), немецком (1926 и 1974 годы) и русском (1928 год) языках. К последнему изданию, вышедшему под названием „Из Камчатки в Америку”, возможно, причастен крупнейший историк плаваний Беринга, будущий академик Л. С. Берг, но оно, по сути, является даже не переводом „варианта Палласа” (очевидно, по немецкому изданию 1926 года), а скорее его конспективным пересказом.

В 1992 году в Москве был издан еще один русский перевод „варианта Палласа”, подготовленный А. В. Шумиловым и С. М. Епишкиным. Этот перевод не указанного публикаторами немецкого источника, снабженный весьма поверхностным комментарием, помимо всех отступлений от первоначального текста, сделанных еще Палласом, содержит ряд произвольных сокращений и многочисленные ошибки перевода, часто искажающие смысл сказанного Стеллером.

К счастью, в середине 1910-х годов американский историк, профессор Фрэнк А. Голдер, разыскал в петербургском Архиве Российской Академии наук список с рукописи „Дневника”, сделанный во второй половине XVIII века, вероятно, по заказу П. С. Палласа. Список содержал, хотя и с небольшими очевидными искажениями, первоначальный текст, еще не обработанный Палласом. В 1917 году Голдер передал фотокопию списка в Библиотеку Конгресса США. Список составляет 221 страницу размером около 18 х 15 см; текст написан двумя или тремя разными почерками старонемецким алфавитом (Fraktur).

В 1988 году в США в издательстве Стэнфордского университета вышел английский перевод „варианта Голдера”, выполненный Маргрит А. Энгель и профессором О. У. Фростом под его же редакцией. Им же написаны предисловие и достаточно подробный комментарий. При подготовке текста О. У. Фрост исправил некоторые очевидные ошибки переписчиков XVIII столетия и для удобства чтения разбил „Дневник” на главы, дав им названия.

Публикуемый русский перевод „Дневника”, выполненный Е. Л. Станюкович под моей редакцией, основан именно на этом издании „варианта Голдера”. При его подготовке использовались также отдельные фрагменты, опубликованные на русском языке в разные годы начиная со второй половины XVIII века, в частности включенные в фундаментальный труд С. П. Крашенинникова „Описание земли Камчатки” (Санкт-Петербург, 1755 год). В какой-то степени учитывалось русское издание „варианта Палласа” 1928 года, а также оригинальный текст списка, фотокопию которого мне любезно предоставил профессор Виланд Хинтцче (Лейпциг). Перевод снабжен новым обширным комментарием и указателями.

Доктор исторических наук А. К. Станюкович

ВТОРАЯ КАМЧАТСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ, ПРЕДПРИНЯТАЯ ПО УКАЗУ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА,

ИЛИ ОПИСАНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ПОКОЙНОГО КАПИТАНА-КОМАНДОРА БЕРИНГА ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ЗЕМЕЛЬ К СЕВЕРО-ВОСТОКУ ОТ КАМЧАТКИ, ОСТРОВА, НА КОТОРОМ НАМ ДОВЕЛОСЬ ВЫСАДИТЬСЯ И ГДЕ МЫ ПРОВЕЛИ ЗИМУ 1742 ГОДА, О ТОМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С НАМИ,

А ТАКЖЕ ОБ ИМЕЮЩИХСЯ ТАМ РАСТЕНИЯХ, ЖИВОТНЫХ И МИНЕРАЛАХ ГЕОРГА ВИЛЬГЕЛЬМА СТЕЛЛЕРА, АДЪЮНКТА НАТУРАЛЬНОЙ ИСТОРИИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

1743

ВСТУПЛЕНИЕ

Теперь, вновь ступив на благословенную землю России и оправившись от трудного четырнадцатимесячного путешествия для исследования побережья Америки на северо-востоке, когда я часто терял надежду остаться в живых и дальше служить России, я чувствовал себя обязанным предварить другие сведения кратким, беспристрастным и правдивым отчетом о путешествии и о том, что с нами случилось во время оного.

В 1725 году Петра I, великого Государя, достойного самой славной памяти, открытие Камчатки и советы Парижской Академии наук побудили узнать, сколь далека на востоке Америка от северо-восточного края Камчатки, не подходит ли Америка на севере ближе всего к Чукотскому мысу (который древние называли Promontorium Tabin[1]) или даже — как считали многие — не образует ли Чукотский мыс сухопутного моста с Америкой. Соответственно в 1725 году он послал туда для исследований капитана Беринга и других офицеров[2].

Если бы бот „Св. Гавриил” при первой попытке поплыл северо-восточным или восточным курсом, от 51-го к 61-му градусу северной широты, или так далеко, как побережье Камчатки простирается от мыса Лопатка до Чукотского мыса, было бы весьма просто без лишних затрат и промедлений высадиться на Американских островах, отстоящих на 20 — 30 миль, или на американском континенте на удалении 50, 60 или 70 миль[3]. Однако командиры удовлетворились кратким обследованием Камчатки от мыса Лопатка до мыса Сердце-Камень, который вовсе не является Чукотским мысом и даже не близок к нему, пройдя северным курсом вдоль побережья и не теряя землю из виду, разве только она бывала закрыта туманом. Таким образом, двойная цель путешествия нисколько не была достигнута, так как, будь Америка столь близко к Азии, казаки на своих байдарах там бы уже высаживались. В разных случаях они уже проходили этим путем от устья Анадыря. В 1732 году геодезист Гвоздев с несколькими казаками дошел на „Св. Гаврииле” значительно дальше, до 66-го градуса северной широты[4].

Итак, по возвращении капитана Беринга любознательный мир получил лишь карту и неполный отчет о Камчатке (месте уже хорошо известном), а также несколько устных заверений анадырских казаков, что указанный Чукотский мыс действительно отделен от Америки океаном, тогда как на 51-й параллели, напротив Лопатки, есть несколько богатых островов, как говорят, простирающихся к Японии; в прошлом там бывали казаки с немногими малоискусными геодезистами и обследовали тринадцать островов[5].

По возвращении капитана Беринга в Москву в 1730 году сразу же стало ясно, сколь мало была им достигнута цель, намеченная Государем, и сколь большая оставалась надежда на то, что Американский материк близок. К тому же значительный интерес проявлялся к получению надежных сведений о землях между мысом Лопатка и Японией. Из этих надежды и интереса родилась вторая экспедиция, столь дорогая и трудная из-за долгого пути, далекой цели и мучительной доставки продовольствия и материалов. Возможно, она была бы менее дорогой и трудной, если бы предприятие основывалось на непредубежденном и скрупулезном обобщении сведений о тех дальних районах Азии и их истинном состоянии, тем более что они уже стали известны при первой экспедиции.

Я опускаю десять лет непрерывной подготовки к этому плаванию, иные бесконечные трудности, расходы, гибель людей и животных в 1733 — 1741 годах, а также обстоятельства и результаты отдельного плавания капитана Шпанберга[6], которые ничего общего не имеют с моими задачами. Я обращаюсь исключительно к тому, что касается плавания капитана-командора (и капитана Чирикова[7], пока оба пакетбота были вместе в море) и что произошло с 6 июня 1741 года, когда мы отплыли из гавани Святого Петра и Святого Павла[8] в Аваче, до 26 августа 1742 года, когда мы вновь достигли этой гавани. Но коль скоро известно, что меня отправили в 1738 году из Санкт-Петербурга только на Камчатку изучать растения, животных и минералы[9] и я нимало не собирался участвовать в предприятиях этих офицеров, я коротко объясню, каким образом тем не менее оказался в их компании.

В 1740 году в прошении, направленном Высокоправительствующему Сенату, я покорно просил дозволения сопровождать капитана Шпанберга в другом предстоящем плавании — в Японию, чтобы, учитывая уже понесенные великие затраты, меня облекли заданием собрать подробные сведения об островах на пути, а также о самой Японии[10].

Но когда капитан-командор Беринг узнал о моем ненасытном желании посетить чужие земли и обследовать их состояние и диковины, он направил мне в феврале 1741 года особое письмо из гавани Святого Петра и Святого Павла, в котором просил прибыть к нему, чтобы обсудить со мной различные вопросы.

Я сразу понял, что меня хотят убедить присоединиться к экспедиции в Америку, и не стал понапрасну терять время: со служилым человеком я выехал на собачьих упряжках, чтобы с ним встретиться[11].

Как только я прибыл, он привел мне множество оснований необходимости и полезности услуг, которые я мог бы оказать[12], и как благосклонно мое предприятие будет воспринято в высоких сферах, если я решу стать его спутником.

Я ответил, что не имею приказа плыть в Америку, а сам не осмеливаюсь принять такое решение, тем более что я уже попросил дозволения Правительствующего Сената отправиться в Японию. Я добавил, что решение плыть в Америку можно счесть весьма вольным и бездумным нарушением, если американское путешествие затянется и меня не окажется на месте по прибытии приказа отправиться в Японию.

Но капитан-командор заверил меня, что возьмет на себя всю ответственность, а также обратится относительно меня с прошением в Правительствующий Сенат. Кроме того, он обещал также предоставить мне все возможности для достижения чего-либо существенного и, при необходимости, выделить мне людей, сколько потребно, так как мне придется оставить тех, кто мне здесь подчиняется[13].

Позднее, посовещавшись со всеми офицерами экспедиции, он также передал мне официальное письмо с предложением, хотя и касающимся лишь точного наблюдения минералов.

Поэтому я решил принять предложение ввиду того, что изучение Камчатки от этого никак не пострадало бы[14]. Надеюсь, что теперь все более благосклонно воспримут рассказ о моем предприятии, тем более что оно было лишено какого бы то ни было личного интереса, основываясь лишь на общем благе, особых интересах Академии Наук Ее Императорского Величества и на моем самом покорном чувстве долга. Кроме того, я не ожидаю взыскания за то, что сделал что-либо без приказа, поскольку дальнее расстояние не позволило мне послать предварительно свои предложения и ждать указаний предпринять дело, которое могло бы подождать несколько дней до моего собственного решения, но не указаний издалека[15].

Поэтому я также заранее ожидаю милостивого прощения, хотя после четырнадцатимесячного отсутствия и шестимесячного морского путешествия, весьма затянувшегося, тяжелого и опасного, я возвратился лишь с немногочисленными результатами и полезными открытиями, но не по своей вине, а потому, что капитан-командор плохо сдержал данное мне обещание: я увидел материк лишь на расстоянии и был с великой неохотою высажен на несколько часов лишь на трех островах, безо всякой помощи, словно преступнику с множеством саркастических комментариев в ответ на мое честное усердие. К тому же, поскольку капитан-командор не принимал от меня ни малейшего совета (он слишком полагался на собственное мнение), последствия и Божий суд явственно показали, насколько мои резоны отличались от его необоснованных предположений и как велико было, несмотря на крайнюю досаду, мое почтение к нему, его рангу и вытекающим из него преимуществам.

Досада по поводу столь долгой задержки в Сибири и необходимости еще долее оставаться там побуждала выполнить за одно лето то, что, по моим обоснованным выкладкам, необходимо требовало двух.

Учитывалось, что часто в начале июля побережье Камчатки между 56-м и 51-м градусами покрыто льдом. Поскольку ошибочно считалось, что этот дрейфующий лед приходит из пролива между Чукотским мысом и Америкой, хотя его никогда не наблюдали выше устья реки Анадырь к северо-востоку и очень редко от Анадыря до Олютора, в то время как он весь год наблюдается от реки Уки или Укинской бухты до устья реки Камчатки, а оттуда до мыса Лопатка, можно заключить лишь следующее:

1. Что это речной лед из Америки[16].

2. Что в этом районе суша должна быть ближе всего там, где каждый год регулярно отмечается дрейфующий лед.

3. Что он всегда приходит с восточными ветрами и обычно приносится на Камчатку на третий день после появления ветра, поэтому суша должна быть в этом районе ближе всего на востоке.

4. Что при прохождении по пути на север 56-го градуса северной широты дрейфующего льда не видно, а потому нечего более опасаться от него помех.

Тем не менее ошибочно полагалось, что льды могут задержать исследования, если в июне или июле корабли повернут на север, чтобы высадиться и начать изучение Чукотского мыса, где, как все полагали, земля ближе всего. Поэтому было решено идти последовательным курсом между востоком и югом, чтобы примерно на 20-м градусе долготы от Авачи сменить его и достигнуть 46-го или 45-го градусов северной широты, где, как предполагалось, находится земля, открытая голландской Компанией[17]. Они были уверены, что оттуда будет проще открыть Америку или, точнее, побережье Америки, простирающееся к западу неподалеку, согласно сообщениям Хуана де Гамы[18].

Но если бы никакой берег не встретился на этом пути, было решено идти дальше курсом между востоком и севером, а затем постепенно продвигаться на север, поскольку была надежда, что к тому времени, в середине июля, море будет свободно от льда и время не будет потеряно. Если бы земля встретилась, то вдоль американского побережья следовало идти на север до 64 — 66-го градуса северной широты, где находится крайняя северо-восточная точка Азии, или Чукотский мыс. Отсюда мы должны были направиться на запад и, определив расстояние между двумя континентами на севере, начать готовиться к возвращению в гавань. Однако, с учетом ветра и расстояния, было сочтено необходимой предосторожностью следовать вдоль побережья лишь в том случае, если хватит времени достичь Авачи к концу сентября[19], отложив все прочие исследования на другой год и второе плавание.

Дело в том, что капитан-командор твердо намеревался провести зиму в Америке и завершить оттуда весной, до возвращения в родную гавань, то, что нельзя было закончить в один сезон из-за короткого лета и дальнего расстояния. Такой план не только воспрепятствовал бы заболеванию экипажа цингой во время слишком продолжительного осеннего плавания и привел бы к получению точных знаний о состоянии Американского континента и его народах, но и позволил бы полезно и удачно завершить все предприятие.

Однако две неудачи мастера Хитрова[20] с самого начала сделали осуществление этого плана невозможным. Во-первых, по его вине весь готовый запас сухарей для обоих пакетботов был потерян в 1740 году в Охотске[21], в устье реки Охоты, а по другому упущению провиант, предназначенный для доставки в Авачу вместо первого, остался на Большой реке. Его предстоящая перевозка зимой на собачьих упряжках побудила коряков на реке Тигиль к мятежу еще до ее начала[22]. Чтобы доставить в порт до пяти пудов припасов на каждого моряка, коряков пришлось бы гнать в острог за 500 — 600 верст, из-за чего они решили, что затевается что-то иное; тем более что казаки из морского экипажа, обязанные выдворить их для этого из домов, обращались с ними жестоко и совсем не по-христиански и обременяли их многими дополнительными ненужными тяготами.

В таких обстоятельствах капитан-командор и другие офицеры, вероятно, считали себя принужденными принять решение о двух отдельных путешествиях для выполнения всего проекта[23], тем более что расследование бунта и препятствия, чинимые постоянным пьянством камчатского коменданта Колесова[24], задержали отплытие из гавани Святого Петра и Святого Павла до начала июня, хотя ранее оно планировалось на май, который был для этого более подходящим.

ГЛАВА 1

ОТПЛЫТИЕ

Наконец, к концу мая было организовано все необходимое для путешествия, и 29 мая два пакетбота, „Св. Петр” и „Св. Павел”, вышли из гавани и встали на якорь на рейде бухты в ожидании ветра, благоприятного для окончательного отплытия.

На „Св. Петре” находились: капитан-командор Беринг в качестве командира, лейтенант Ваксель, флота мастер Хитров, штурман Хессельберг, подштурман Юшин, подлекарь Бетге, подконстапель Роселиус, гардемарин Синт, боцман Нильс Янсен, подшкипер Хотяинцов, Комиссар Лагунов, трубач, топограф Плениснер[25],остальные матросы, солдаты и пять сыновей камчатских казаков в качестве учеников матросов[26]: переводчик и люди, которые считались знающими все места вдоль побережья Камчатки, один из них был стрелком у меня на службе[27]; всего, включая сына лейтенанта[28], — 76 человек.

На другом пакетботе, „Св. Павел”, находились: капитан Алексей Чириков, лейтенант Чихачев, лейтенант Плаутин, профессор астрономии Делиль де ла Кройер, флота мастер Дементьев, штурман Елагин,

один гардемарин, комиссар, подлекарь Лау, и всего, с матросами, солдатами и сыновьями камчатских казаков, — 76 человек[29].

4 июня[30]: около девяти часов мы наконец вышли из Авачинской бухты в океан и начали собственно плавание при благоприятных ветре и погоде. Мы продвигались вперед с юго-западным и юго-юго-западным ветрами по начальному курсу на ост-зюйд-ост и зюйд-ост-тень-зюйд, а потому уже через восемь дней, 11 июня, находились в 155 голландских милях от Авачи, на 46° 47' северной широты. На следующий день, то есть 12 июня, мы увидели первые явные признаки земли, лежащей к югу или юго-востоку. В совершенно спокойной воде мы внезапно увидели множество различных морских растений, таких, как Quercus marina[31], плававших вокруг нашего судна. Мы также увидели чаек, крачек и уток-каменушек, все эти птицы обитают на суше и обычно не наблюдаются в море, вдали от суши. По этим признакам, естественно, следовало предполагать, что если мы будем придерживаться первоначального курса и далее, то вскоре достигнем земли.

Но именно тогда, когда важнее всего было помнить о нашей цели, наши офицеры начали вести себя неразумно. Они осмеивали все и отмахивались от всего, что говорилось теми, кто не был моряком, словно правила навигации заключали в себе все науки и единственные обладали убедительностью. И в то время, как этот единственный день — и сколько напрасных извинений прозвучало потом — мог решить исход всего предприятия, мы повернули к северу. Идя этим курсом, мы попали в первый небольшой шторм, принесший с собой и первое наше злоключение. В тумане и мороси мы потеряли „Св. Павла”[32], второй пакетбот под командованием капитана Чирикова. И больше его не видели.

Уже в этот ранний период возник замысел сообщать капитану-командору, который постоянно пребывал в своей каюте, не более того, что считалось необходимым. А потому с нами приключилась и другая беда: когда различные господа говорили, что видели землю на севере — утверждение не безошибочное, но весьма вероятное, — офицеры не прислушивались к этому и даже не принимали это в расчет, пока на возвратном пути, 24 сентября[33], неожиданно и к нашей тревоге под 51-м градусом не показалась земля и голоса сожаления не зазвучали, но слишком поздно! Согласно судовому журналу эта земля находилась там, где мы потеряли капитана Чирикова.

Уже тогда некоторые считали, что действительно видят землю, но это было попросту сочтено пустяком, потому что никто из морских офицеров сам ее не видел. Для офицеров большой честью было идти и идти вперед, чтобы потом они могли вовсю трубить о том, как далеко они были и как много — без всякой нужды! — выстрадали.

Проискав понапрасну несколько дней потерянный пакетбот „Св. Павел” и утратив всякую надежду с ним встретиться, мы снова пошли на юг, от 50-го к 46-му градусу, рассчитывая найти на этом курсе „Св. Павла” или Землю Компании.

Но мы не нашли ни того, ни другого: вновь, во второй раз, мы понапрасну ожидали, когда же Земля Компании появится в „надлежащем” месте. По этой причине ее неизбежно пришлось счесть воображаемой землей, фикцией, вымыслом нюрнбергских картографов[34]: либо мы, либо капитан Шпанберг[35] обязательно „наплыли” бы на нее, если бы она действительно существовала.

Словно те, кто уже находились под подозрением из- за своих человеческих ошибок, не могли столь же сильно ошибаться и в картографии. Например, один человек показал наш курс на карте мира у Канады, а другой яростно спорил со мной, что Кантон находится под 45°, а Мальдивские острова — в Средиземном море[36].

Итак, мы полностью отказались от попыток найти Землю Компании, хотя не было иной причины уходить так далеко на юг, кроме как всерьез ее искать, и 26 июня окончательно направились на восток, постепенно поворачивая на север, поэтому на каждый градус широты мы неизбежно отклонялись на два-три градуса по долготе. Идя несколько дней этим курсом, мы снова достигли 52° широты, где вновь обнаружили многочисленные признаки того, что неподалеку на севере расположена земля. Мы постоянно плыли вдоль нее чуть менее четырех недель, до 16 июля, и в тот день, когда мы впервые увидели землю, находились на 59 градусах и нескольких минутах северной широты и 59 градусах долготы от Авачи, на расстоянии от нее почти в 500 голландских миль. Не следует удивляться, что события четырехнедельного плавания на столь большое расстояние описаны так кратко. Объяснение заключается в том, что, плывя вперед при постоянно благоприятных ветре и погоде, мы видели лишь небо и воду и слышали particulas exclamandiet admirandi[37] офицеров о том, как жестоко мы ошибались, считая, что Америка отделена от Камчатки лишь узким проливом, а нашли мы ее так далеко!

Кроме того, те же самые офицеры грубо и саркастически отвергали все предположения и предложения, как бы обоснованны и своевременны они ни были. Их властность и весьма своенравное обращение — они воображали, что перевозят грузы по рекам из Якутска в Охотск и имеют дело со „служилыми” и несчастными арестантами[38], принужденными тянуть лямку и держать рот на замке, — были причиной, по которой я и другие не открывали рта, поскольку всем нам было прямо сказано: „Вы ничего не понимаете. В конце концов вы не моряки”.

Конечно, они уже присутствовали на Божьем совете!

И это, учитывая все, что мы видели и могли бы обсудить для всеобщего блага, а также во имя государственных интересов!

Впервые за время пребывания на русской службе мне представилась грустная возможность увидеть, как — несмотря на все затраченные усилия, великие расходы и снабжение всеми необходимыми припасами — потенциально величайшие и выгодные предприятия множество раз не оправдывали ожиданий. Лишь при взаимной и истинной гармонии интересов и действий людей и при отсутствии особых умыслов и корысти малое начало может перерасти в великое предприятие, а скромный аванс быть вознагражден тысячекратно.

Но здесь надо отметить, что большинство офицеров десять лет прожили в Сибири, каждый как хотел, и переняли манеры и спесь безграмотной черни; или по собственному умыслу совершенно забылись, в силу привычки сами вводили себя в заблуждение и считали себя глубоко оскорбленными, если кто-либо говорил то, чего они не знали. Примером тому даже капитан Шпанберг. Он вел себя с членами Академии Наук таким образом, что можно сказать: он сознавал себя капитаном, но не позабыл еще самых низких матросских выходок[39].

Все это время мы постоянно видели признаки того, что идем вдоль суши, каковые я хочу представить здесь на всеобщее разумное суждение, как я много раз безуспешно пытался представить их офицерам. Мы часто видели образчики водорослей, а иногда они приплывали с севера сразу в большом количестве, особенно Quercus marina glandifera Bauhini; Alga dentata Raji; Fuci membranadei calyciformes[40] — виды, всегда растущие на глубине двухтрех футов на скалах под водой, совершенно истрепанные, что верно свидетельствовало об их пребывании некоторое время на берегу, после чего они были смыты отливом и так далеко унесены течением; и Fucus clavae effigie[41], которые очень часто встречаются на глубине двух саженей, но не растут нигде вокруг Камчатки. Если бы они долгое время плавали в море, Fucus lapathi sanguinei foliis Tourn[42] из-за хрупкости были бы порваны волнами или с аппетитом съедены морскими животными, которых мы постоянно видели в больших количествах. Мы также видели красных и белых жалящих актиний, которые растут под водой на глубине от 5 до 6 футов, если измерять при отливе, на скалистых берегах. Как сам я наблюдал в Пенжинском море[43], они никогда не встречаются далее, чем в пятнадцати или двадцати милях от берега. Часто проплывало даже большое количество травы, похожей на тростник (Gramen paniculatum arundinaceum, panicula densa spadicea)[44], являвшейся безошибочным признаком земли, потому что это растение встречается повсюду на побережье Камчатки, а также в Америке и его скопления давно были бы разметаны из-за сухости стеблей, если бы их не несло прямо от суши течением. Не говорю уже о нескольких иных типах растений, которые я видел повседневно и ежечасно отмечал их в своем путевом дневнике.

И всякий раз, когда я обоснованно, с величайшей скромностью и терпением представлял подобные безошибочные признаки офицерам и советовал им повернуть на север, чтобы все мы скорее достигли земли, капитан-командор всегда разделял мое мнение. Но он видел, что голоса других офицеров перевешивают, и, несмотря на свой характер и авторитет, без всякой необходимости считал себя обязанным сдаться. Как и другие офицеры, он считал смешным и постыдным принимать от меня совет, поскольку я не был моряком. Поэтому он прямо сказал мне, что я не умею делать достоверные выводы об этих вещах. В море во многих местах имеются растения. Что я мог на это сказать?

Я заверил его, что хорошо знаком с этим предметом, и особенно с местами вокруг Зеленого Мыса и Бермудов, знаю названия растений и почему они могут там расти. Я сказал ему, что условия в северных районах, однако, отличаются, здесь морскую воду не так прогревает солнце, а потому она имеет другой состав. Я также рассказал ему, что это те виды растений, природу и среду обитания которых я очень хорошо знаю, и что каждый легко может понять, как их сюда принесло.

Все сочли смешным и невероятным, чтобы кто-либо мог поверить, что в море вообще существуют течения[45], хотя их действие было очевидно, поскольку предметы, плывшие в море, сохраняли определенное направление движения, часто противное направлению ветра. Например, здесь у нас дули юго-западные или юго-восточные ветра, а мы видели, как различные предметы плывут к нам с севера. Вследствие такого недоверия необходимые поправки из-за течений, которые следовало сделать при счислении, не были сделаны ни теперь, ни на возвратном пути. В результате многочисленные ошибки в отношении расстояния между континентами могли вкрасться из-за чрезмерной самонадеянности, особенно если учесть, что впоследствии, на возвратном пути, мы увидели собственными глазами, как близко мы все время шли от земли и как полно было море островами, а следовательно, и возможными течениями; произведенные измерения тоже оказались неверными.

Частое появление морских животных, необычное в открытом океане, было другим основанием, по которому можно было безошибочно заключить, что мы идем вдоль земли и недалеко от нее. Известно, что сердце тюленя имеет так называемые foramen ovale и ductus arteriosus Botalli[46] открытыми, что позволяет животному очень долго оставаться под водой, и что все рыбоядные животные могут промышлять пищу во всех частях океана на большом удалении от суши. Тем не менее известно, что тюлени редко удаляются более чем на десять миль от земли и никогда не удаляются более чем на двадцать. Поскольку мы часто видели тюленей, легко было догадаться, что земля должна быть неподалеку.

Постоянное появление камчатского морского бобра, или скорее морской выдры[47], служило еще более серьезным доказательством, так как это животное питается исключительно ракообразными и моллюсками. Поскольку строение его сердца не позволяет ему находиться под водой более двух минут без дыхания, оно должно постоянно оставаться вблизи берега, так как не может искать пищу уже на глубине от 60 до 100 саженей[48], да и не нашло бы ее там, если бы и могло. Следовательно, мы могли быть уверены, что идем вдоль берега, и я всегда считал это сильнейшим подтверждением того, что Америка находится напротив Камчатки к востоку между 51-м и 56-м градусами. На этой широте вышеупомянутых животных наблюдают лишь вдоль Камчатки в носящем уместное название Бобровом море[49], но не далеко к югу или далеко к северу. Нет очевидного объяснения тому, что они не наблюдаются также под 57-м или 58-м градусом вокруг Олютора или под 48-м или 49-м градусом на дальних Курильских островах, поскольку их находили почти на 60-м градусе у мыса Св. Ильи в Америке и даже на 10-м или меньших градусах в Бразилии, где Маркграф описывает их под названием „Ilya”.[50] Есть, однако, одно объяснение: это не азиатское, а истинно американское животное, и лишь пришелец и чужак на Камчатке[51]. Из-за огромного расстояния выше 56-го градуса на севере, а также из-за своей природы и отсутствия пищи ниже 56-го градуса на юге оно не может пересекать океан в этих местах, а только в так называемом Бобровом море, где ему приходится преодолевать не более двадцати миль по прямой[52] от побережья до побережья, каковые оно может проделать за 36 часов, не умерев по пути от голода.

Более того, в разное время мы видели целые стаи чаек, сидевших на воде. Эти птицы постоянно находятся вблизи берега, особенно в июне, когда рыба движется из моря к суше и вверх по рекам, обеспечивая птицам обильное пропитание. Кроме того, мы все время видели, как они летят на север или северо-запад, пока не скроются из виду, и, проплыв несколько часов на север, легко было понять, есть ли у них причина лететь именно в этом направлении, тем более что постоянный туман не позволял нашим глазам наблюдать далее, чем на несколько миль, — при том, что ветра на нашем пути были столь благоприятны, что для осуществления наших великих планов лучших мы не могли бы желать.

Я умалчиваю о нескольких обстоятельствах. Хотя другие мореплаватели в подобных путешествиях (что явствует из их дневников) стремятся обращать внимание на все подробности и извлекать из них пользу, здесь же самые явные и простые признаки и явные резоны игнорировались и отвергались. При таких условиях мы достигли земли через шесть недель после отплытия из Авачи, хотя легко могли бы достичь ее за три-четыре дня, идя северо-восточным курсом, и за двадцать дней, идя курсом, о котором договорились, если бы офицеры соблаговолили воспользоваться вышеупомянутыми правильными приметами и признаками земли. Действительно, в четверг, 16 июля, мы впервые увидели землю, а было решено, что если мы не увидим ее к 20 июля, то начнем обратное плавание в Авачу, поскольку запасы воды были нами уже использованы более чем наполовину.

На самом деле мы увидели землю 15 июля, но, поскольку об этом объявил я, а она не была еще столь четко видна, чтобы определить ее очертания, от этого отмахнулись, как от моей обычной причуды. Но на следующий день при чрезвычайно ясной погоде мы увидели ее точно там же. Земля в этом месте была высокой. Мы увидели горный хребет, простирающийся в глубь суши, при этом столь возвышенный, что с моря он был ясно виден за 16 немецких миль. Я не помню, чтобы мне доводилось видеть более высокий хребет во всей Сибири или на Камчатке[53]. Береговая линия здесь повсюду весьма изрезана, поэтому вблизи Большой земли было множество островов, а вдоль берега — бесчисленные бухты и гавани.

Обещавшись раз и навсегда придерживаться во всем истины и беспристрастия, не могу не упомянуть одно обстоятельство, которое не должно быть скрыто от высшего начальства, но может быть представлено иначе, чем имело место на самом деле.

Легко вообразить, как рады мы были наконец увидеть землю. Все спешили поздравить капитана-командора, коему более всех принадлежала честь открытия. Однако он не только отнесся к этому хладнокровно и без особенного удовольствия, но в самый разгар нашей радости стал даже пожимать плечами, глядя на Землю.

Если бы капитан-командор остался жив и захотел бы позднее предпринять что-либо против своих офицеров по неудовольствию их поведением, то нашлись бы некоторые, готовые толковать его безразличие как признак дурного к ним отношения. И все же капитан-командор лучше прозревал будущее, чем другие офицеры, и, оказавшись в каюте с Плениснером и со мной, сказал: „Сейчас мы воображаем, что все открыли, и многие полны ожиданий, строят воздушные замки! Но они не задумываются, где мы достигли земли, как далеки мы от дома и что еще может приключиться. Кто знает, не задуют ли пассаты и не помешают ли нашему возвращению? Мы не знаем этой земли. У нас недостаточно провианта, чтобы продержаться здесь зиму”.

Теперь, когда мы были вблизи суши, нисколько не удивительно было наблюдать борения страстей, самонадеянные слова о себе, будущих наградах, речи, полные страсти. Некоторые хотели немедленно идти к земле и искать какую-либо гавань; другие возражали, считая, что это очень опасно. Каждый действовал в одиночку, не делая никаких представлений капитану-командору. Комиссии и советы, которые на берегу проводились из-за любого пустяка, теперь вовсе не созывались[54], хотя надлежало рассмотреть дело величайшей важности — итог десяти лет Камчатской экспедиции, и единственное, до чего мы договорились, — что мы все заперты на одном судне!