Помоги проекту - поделись книгой:
Да ещё звуки страшные мерещатся. Встану под окном — и всё кажется, Сима стонет да кричит.
Вечер сделался совсем уж густо-синим, когда на крыльцо выскочила Марта:
— Герр Коршунов! Вас просят.
Вот я ломанулся в дом лосём!
— Тише, братец! — охолонила меня в прихожей Лиза. — Не голоси там громко, да не кидайся. Руки-то хоть с дороги помыл?
— Забыл! Да какое там… Щас!
Наконец меня впустили в спальню. Доктор о чём-то чинно разговаривал с матушкой, Марта мешала в кружке какие-то порошочки, а на кровати, уже укрытая нарядным одеялом… тут меня, братцы, до слёз проняло, честное слово. Такой она мне маленькой показалась. Волосы мокрые ко лбу прилипли, вокруг глаз тени синие, а в руках кулёк.
Я осторожно присел на край постели и заглянул за отвёрнутые пелёнки.
Божечки, маленький человечек! Красненький, сморщенный, сопит, к титьке присосался.
— Сын, — сказала Серафима и ткнулась лбом в моё плечо.
Лизавета через кровать протянула мне платок, не дала оконфузиться. Одной рукой обнимал жену… а другой слёзы утирал. Вокруг говорили что-то — слова доходили с трудом.
— Подержишь? — спросила Сима.
— А можно?
Она улыбнулась:
— Ты же отец.
Как странно звучит! Я — отец… Принял свёрток, в моих руках показавшийся мне вовсе уж крошечным, и тут доктор сказал:
— Три семьсот. Довольно крупный мальчик для первых родов. Но, спасибо вашей матушке, всё обошлось без осложнений.
Крупный мальчик спал у меня на руках, насупив крошечные бровки.
Время, наверное, подкатывало уже к полуночи, когда женщины решили, что Серафиме можно осторожно вставать, помогли ей нарядиться в специальное платье с дополнительными застёжками на груди и пелеринкой — чтоб кормить удобно было — и я под ручку вывел её в гостиную.
— Ну, казак лихой, рассказывай теперь про золотую саблю, — расправляя усы, усмехнулся батя.
— Ах ты, пень горелый, я и забыл про неё!
— Как! — матушка глаза вытаращила. — Прям золотая⁈
— Ну, клинок-то стальной. Но рукоять — из золота. И даже камушки какие-то вделаны.
— Ну-ка!
И пошло оханье и передача наградной сабли из рук в руки, и восторги, и прочие цыканья и восклицания.
— Я дойча-то порасспросил, — снова начал батя. Хаген, скромно молчавший, кивнул. — Но теперь хотелось бы от тебя услышать.
— Ну, слушайте…
— Погодите! — всполошилась матушка. — Пойдёмте за стол, там и расскажешь!
Против этого никто не возражал. С сегодняшними хлопотами никто толком не евши.
И пошли истории. Хватило их на заполночь. Из-за стола снова перешли в гостиную, где я наконец имел удовольствие сидеть рядом с женой на диванчике, хотя бы слегка её приобнимая.
Самым, конечно, сногсшибательным известием для родни стало дарование потомственного дворянства, да с землёй!
07. СЮРПРИЗЫ
СИРИЙСКИЕ
Батя с матушкой и Лизаветой, склонившись головами над конторкой, внимательно просмотрели документы и почти хором воскликнули:
— Восемьдесят гектар!
— Илюшка, так ты у нас теперь помещик! — засмеялась Лизавета.
— Теперь я поняла, — чинно высказалась Марта, — почему герр Хаген назвал вас «фрайгерр».
— А эт чего это? — с подозрением уточнила у неё матушка.
— Это есть… м-м-м… владетельный дворянин, так, кажется, обозначается. Обычно воинского состояния.
— А-а, ну, тогда точно подходит.
— С Виталием поговорить надо, — батя аккуратно сложил документы в папку. — Поедем завтра, Илюха. Он с Панкратьичем из губернской земской управы дружен, пусть потолкует с ним по-свойски, а то дадут тебе землицу куда на север в глухомань…
Еле как, в третьем часу, разобрались по спальням. Про сирийский сундук я не сказал ничего — снять его ночью никакой возможности нет, женская часть изведётся ведь от любопытства, спать не сможет толком.
Зато сегодня я наконец-то лёг спать с супругой! Хоть ей доктор и велел неделю воздерживаться, никто не запретит мне рядом прилечь, бережно обнять, тёпленькую-мяконькую к себе прижать… Пока лежали, ещё шептались, да целовались — ну а как? Соскучились же оба. Не успели уснуть — малыш давай кряхтеть да пищать.
Сима подскочила — пелёнки поменять, покормить. Еле как угомонились. Засыпал я с мыслью, что няню надо бы хорошую найти. Вон, как у Лизаветы. Восемь лет уж она с их семейством, надёжная, почти как родная. Иначе поскачи-ка, как белка в колесе. А я хочу, чтоб жена отдохнуть могла, выспаться как следует…
Думал, продрыхну до обеда — ан нет. Через четыре часа малыш нас снова разбудил. Подскочил я как штык — смотрю, семь часов уж натикало. И пока Серафима дитём занялась, побежал до соседней улицы, где тракторист дядь Вася живёт. Тракторёнок у него с небольшим, но краном. Мне, чтоб сундук от шагохода безвредно снять — самое то.
Сговорился за два рубля!
Прикатили во двор — родня к окнам прилипла, давай скорее одеваться, во двор выскакивать. Всем интересно!
— Илюш, чё это? — Лиза слегка подтолкнула меня в бок.
— Увидите! — я махнул трактористу: — Дядь Вась! Я ворота мастерской открою — сможешь туда задвинуть?
Тот сдвинул ушанку на затылок, переключил какие-то рычаги:
— А то! Можно, открывай!
В самом деле, не посреди же двора подарки разбирать? А в дом этот сундук никак не впихнёшь, здоров больно, не войдёт в двери, да и тяжеленный. А от мастерской к дому тёплая галерейка пристроена, немного подтопим — и можно будет всех звать. В первую очередь меня интересовала, конечно, Серафима — кому главному Великим князем подарки-то назначены?
Выпроводив тракториста и заперев за ним ворота, я пригласил домочадцев в мастерскую. Пришли все, даже малыша, завёрнутого в одеяльце, прикатили в специальной колясочке. Я оглядел ряд любопытных лиц.
— Так вот. Что в этом сундуке — я не знаю. Ни я, ни Хаген. По базарам нам ходить было некогда, да и несподручно вовсе, так что всё это — от самого Великого князя подарки, как он объявил: для жены и дитя. Закупались его ординарцы, и что они тудой понапихали — никто не ведает. Выдали нам сундук прям перед отбытием, в дирижбанделе его несподручно было на крыше шагохода инспектировать. Так что, братцы-сестрицы, удивляться будем вместе. А радоваться или огорчаться — сейчас и поглядим.
С этими словами я сорвал пломбы и открыл сундук специальным ключом, привешенным на цепочку к одной из ручек. Крышка (да и, как потом откроется, вся внутренность) оказалась оббита переливчатым восточным шёлком — уже красиво. А сверху, прикрывая прочие подарки, лежал небольшой, но дивной красоты шерстяной ковёр.
— Это у кровати хорошо положить, чтоб ноги не студить, из тёплой постели выскакивая, — матушка погладила пёстрый ворс. — Давай, наверно, на стол выкладывай, да?
Отложил я ковёр, а под ним — всякие коробочки со вкусностями — и сухофрукты, и всякие диковинные сласти, и разнообразные орехи, и кофе разных сортов в полотняных мешочках!
Полстола этими угощениями занял, а только небольшой ряд подарков вынул.
Следом снова лежал ковёр, только на сей раз длинная дорожка, свёрнутая рыхлым рулоном.
Все дружно решили, что этой-то на всю спальню хватит раскатать, а то ещё и с углом.
Ниже навалено было столько всего пёстрого и блестящего, что у меня глаза разбежались. И начал я доставать подарок за подарком. Заставил сперва стол, потом верстаки, потом лавки.
Батюшки светы, хорошо, что не на дворе стали распаковываться! Чего там только не было. И всё яркое, переливающееся.
Сперва шелка́. Узорчатые платки, платочки, палантины, странноватого вида рубашки и платья, свёрнутые рулонами отрезы. Газовые и муаровые накидки. Расшитые скатерти. Домашние женские туфельки с вздёрнутыми носами. Усыпанные бисером и каменьями кошельки и кошелёчки…
— А это что за палка? — спросил батя и подёргал торчащую из кучи лакированную деревяшку. — Не идёт. А вон ещё такая.
— Дойдём до палок. Всё вынем — достанутся, поди.
И начали мы выгружать шкатулки. Штук двадцать всяческих шкатулок, да. Серебряные с ажурной сканью, серебряные с эмалью, из драгоценных пород дерева, инкрустированные перламутром. А внутри них — подвески, цепочки, браслеты и серьги. Кольца россыпью. Серебро и золото. С каменьями и без. И просто бусы и браслеты из самоцветных камней.
Потом серебряные подносы и блюда. И какие-то чайники…
В этом месте мастерская начала напоминать развал восточного базара, а место на плоских поверхностях (ну, кроме пола) закончилось. А у домочадцев моих закончились восклицания, остались только невнятные ахи-охи и выпучивания глаз, хотя, казалось, дальше уж некуда.
Пришлось нам с Хагеном выскочить на двор да затащить ещё лавки из-под навеса, где они составлены были для летних уличных посиделок. На них разместилось штук восемь посеребренных кинжалов, к ним — пояса с серебряными накладками, большой серебряный столовый сервиз и на закуску — золотое блюдо с хрустальным штофом в золотой оправе и двенадцатью золотыми рюмками.
— Ну, теперь понятно, что за палки, — нарочито бодрым голосом сказал батя.
Ножки это оказались перевёрнутого чайного столика. Столешница, как и всё сирийское, оказалась пёстро-узорчатой, изукрашенной самоцветными камнями и разноцветными деревянными вставочками.
Мы стояли вокруг этих богатств, как Али-баба, впервые попавший в волшебную пещеру.
— Знаете что, — сказала вдруг Лиза. — Пойдёмте чаю попьём, в себя придём немножко.
И пошли. Даже как будто, знаете, пришибленные слегка этими гостинцами.
Сели в столовой у самовара, маман разливает. На четвёртой кружке она покачала головой:
— Н-да-а-а, размахнулся Великий князь.
Батя усмехнулся:
— Для ихней высоты это, поди, так — мелочи. Вещиц любопытных взаграницах насобирал.
Маман передала очередную чашку:
— Да уж, не нам чета.
Батя хлопнул ладонью по столу:
— И чё теперь? Кваситься будем? И вообще, Дуся! Чё ты к чаю из тех сладостей не взяла ничего?
— Да я как-то…
— Как-то! Марфуша! Сходи, дочка, выбери там каких-нибудь штук пару-тройку коробок.
Ну и пили мы чай с сирийскими угощеньями. Вкусно. Но сладкие-е-е. Если как конфеты к чаю брать, то ничего. А так, скажем. Вместо ватрушки, чтоб съел и насытился — фигушки. Только по крошечкам.
После чая маман с Мартой (деловые!) взяли пару сундучков поменьше (в травной избе несколько таких стоит, под всякое) да все украшения в шкатулочках в них столкали и Хагена припрягли к нам в спальню их притащить.
— Потом, Серафима, будет время, внимательно всё рассмотришь, — многозначительно сказала маман. И сразу стало понятно, что раз Великий князь «жене и дитю» свой подарок адресовал, то и решать: подарить что-то кому из родни или нет, по мнению матушки, Серафима сама должна.
Симе, сидящей в кресле с малышом, кажется, не по себе стало от такой ответственности, но тут в двери стукнулись, и появилась Марта с золотым подносом и рюмками, а за ней — Лиза, с полной охапкой всяких платков.
— Это, Марфуша, на комодик поставь. Лиза, на кровать пока кидай! А ты, Ильюша, в городе будешь, хоть сейфик для украшений присмотри, что ль. Не дай Бог, полезут к нам какие дурнины. Да и глаза чтоб лишний раз не мозолило никому.
Да уж, не было печали — купила баба порося…
Снова появился Хаген, с дорожкой.
— Ну-ка, вот так раскатаем! — командовала маман. — Ай, славно! Длинновато, но резать пока не будем, столик вот тут поставим, он прикроет. Хаген, неси столик-то.
Я глянул на всю эту суету и пошёл в мастерскую. Батя сидел, глядя на развалы и потирая подбородок.
— Бать, как считаешь: по поясу с кинжалом зятевьям задарю? Иначе что мне, солить их, что ли?
— Да один прихвати в подарок. Насчёт земли поедем договариваться — Панкратьичу и преподнесёшь. Мы к нему с уважением — и он к нам также.
— Дело! Только сперва ты себе выбери. И тестю один.
— Выберу уж. Ты, давай вон, возьми короб да серебряную посуду-то туда сложи.
Поделиться книгой: