Помоги проекту - поделись книгой:
Через две минуты дверь служебного входа приоткрылась и наружу высунулись две головы, вслед за ними и тела двух захаровских. Поозиравшись и потоптавшись на месте, они довольно скоро ретировались.
До одиннадцати ночи я бродил по парку, искал Рэма и Гелю, чтобы предупредить их о Панаеве, но всё безрезультатно. В итоге домой попал к полуночи.
Светка с рёвом повисла у меня на шее, оросив рубашку обильными слезами. Она понятия не имела, куда мы пропали, обзвонила все больницы и морги, утром собралась в милицию писать заявление, а тут я — живой и здоровый, только изрядно пощипанный.
Успокоившись, Светка помогла мне раздеться. Без её помощи я с поломанными рёбрами так быстро бы не управился. Утром велела ехать в травмпункт.
4
Следователь вызывал меня трижды, и все три раза, отвечая на одни и те же вопросы, я не мог понять: чего он добивается? Чего хочет? Он так и остался для меня тёмной лошадкой. В новой реальности, которая пришла на смену старой эпохе, люди, подобные Гликману, чувствовали себя как рыба в воде: на следователя наверняка давили сверху. Но мне казалось, что он держится фактов, и это обнадёживало — разберётся, должен разобраться!
Подробностей того утра я уже никогда не забуду. В шесть резко прозвенел звонок и не смолкал, пока я, выпав из нагретой постели, в одних трусах шлёпал до прихожей. Открыл дверь и увидел Рэма — грязного и насквозь мокрого. Пошатываясь, словно пьяный, он вошёл в квартиру и осел возле порога; схватился за голову, стал раскачиваться из стороны в сторону, как плакальщицы на похоронах.
— Что с тобой? Что случилось?
Прибежала Светка, кутаясь в халат. Вдвоём мы подняли его с пола и под руки отвели в гостиную, усадили на стул, под которым быстро образовалась лужа воды. Рэм был не в себе. Он говорил что-то несуразное, то и дело всхлипывал, и мне стало страшно.
— Они забрали её! Они прилетели снова, чтобы забрать её! И я ничего не смог сделать!.. Я не смог, понимаешь?.. И никто не смог бы, ни один человек в этом проклятом городе…
— Да что случилось? Кто они? Кого забрали?.. Рэм, очнись! Что с тобой? — кричал я и тормошил его за плечи. — Приди в себя!..
Он поднял перекошенное от душевной муки лицо, и я увидел его испуганные, бегающие глаза.
— Они вернулись! Прилетели снова сюда, опять сюда, как тогда, в восемьдесят втором. Помнишь?..
Что я должен был помнить? Кто они? Я не понимал и не хотел верить подозрениям, от которых отмахивался, как от жуткого видения.
— Это они, инопланетяне! Они прилетели на своих тарелках и забрали Гелю. Понимаешь?.. Я не смог. Я не справился… Я отдал её…
Он вновь обхватил голову руками, вновь закачался и громко, навзрыд, заплакал.
— Успокойся! Не плачь. Не надо… Я… Я не понимаю.
Светка стояла позади Рэма и, глядя на меня большими глазами, крутила пальцем возле виска.
Я снова принялся тормошить его за плечи, как будто хотел вытрясти всю эту дурь, все эти тарелки с пришельцами, в которые ни я, ни Светка, ни один здравомыслящий человек не поверит. Я тряс его отчаянно и требовал от того, кто забрал у меня единственного друга, вернуть его обратно сильным, здоровым, крепким, уверенным в себе, каким он был всегда. А не раздавленным, поверженным и безумным.
Рэм вдруг оттолкнул меня и посмотрел в лицо прожигающим взглядом.
— Мы гуляли с Гелей по парку. У нас всё было прекрасно. Мы целовались. Внезапно вспыхнул свет. И они появились из этого света — огромные, квадратные, широкогрудые, парализовали меня электрошокером и схватили Гелю. Я лежал на земле и не мог шелохнуться, даже рта открыть, чтобы позвать на помощь. А они уходили — не торопясь, неуклюже переставляя толстые конечности, как роботы. Один уносил её бесчувственную на плече. Как только я снова ощутил свои руки и ноги, я пополз, потом пошёл, спотыкаясь и падая, и всё хрипел, и кричал, и звал Гелю. А когда мышцам вернулись силы, побежал… Они опустились на то самое поле, где мы в детстве гоняли в футбол. Там было три тарелки. Я успел добежать до последней и уцепился за какой-то выступ. Земля ушла из-под ног. Я летел по воздуху и орал, и звал Гелю, потому что ничего больше не мог сделать. Сначала тарелка летела плавно на небольшой скорости, над домами, над дорогой, над Северным мостом. Потом зависла над водохранилищем и вдруг резко пошла вверх. Я сорвался и упал в воду с высоты девятиэтажного дома. Не разбился, выплыл и добрался до берега… Но ты, Валерка, мой лучший друг, мне не веришь.
Я почувствовал, будто к моей голове подвели выхлопную трубу и пустили струю удушливого газа. Всё заволокло туманом и в этом тумане мелькали, то появляясь, то исчезая, бандиты, ресторан, Гликман, Геля, капитан милиции, инопланетяне. Словно гигантская фата-моргана окутала сознание.
— Ты не веришь, — повторил Рэм. Неожиданно встал и ушёл, громко хлопнув входной дверью.
Почему я его не остановил? Почему не побежал следом? Не знаю. Тогда впервые я ощутил одиночество и понял, что потерял друга навсегда.
* * *
Рэма арестовали вечером того же дня, предъявив обвинение в убийстве Ангелины Дементьевой. Скорому аресту поспособствовал Гликман. Он дал показания, что Рэм Полевой из-за ревности неоднократно бросался на него с кулаками и однажды покушался на жизнь — привёл банду отморозков во главе с Виктором Панаевым в ресторан и пытался совершить убийство. Ему помешала охрана. Всё же Полевой нанёс ресторатору удар кулаком в лицо, затем силой увлёк за собой Дементьеву. Угрожая жизни, завёл её в лес. Поскольку девушка давно отказала ему и приняла предложение Гликмана выйти замуж, Полевой в приступе ревности, вымещая злобу и обиду, убил её, а труп закопал.
Такова была версия Гликмана, от которой он не отходил. Я же объяснял следователю, что Рэм и Геля любили друг друга со школьной скамьи, а Гликман появился позже и был явно третьим лишним. Если это не так, то почему Дементьева сразу не приняла предложение Гликмана, а два года ждала Полевого из армии?
Я долго взвешивал, стоит ли рассказывать следователю об утреннем визите Рэма или нет? Не навредит ли это другу? В конце концов решил ничего не утаивать, и решение оказалось правильным. Рэм последним видел Ангелину. Он этого не отрицал. На каждом допросе твердил об инопланетянах, летающих тарелках, о своём воздушном полёте и падении в реку, всё более убеждая следователя, что это не симуляция помешательства, что это оно самое и есть.
Между тем тела Дементьевой не нашли. Пропал ещё один важный свидетель — Шрам. Оперативники задержали трёх его подельников, участвовавших в массовой драке и перестрелке в ресторане. Но все они упорно стояли на своём: Шрама после побоища не видели и куда он подевался не знают. Выяснился один факт: между девятью и десятью часами вечера Шрам находился в парке (его опознали по фотографии случайные свидетели), а потом бесследно исчез.
Всеми путями Гликман добивался, чтобы Рэма признали виновным и дали пожизненное. Следствие длилось без малого год. Запутывало и усложняло работу то, что в деле фигурировал матёрый уголовник. Он мог быть вполне причастен к исчезновению девушки, но эту версию в расследовании продвинуть не получилось — не было самого подозреваемого.
Рэм во время допросов выглядел совершенно недееспособным, как в бреду повторял историю с пришельцами, якобы похитившими Дементьеву, плакал, клял себя за то, что не смог этому помешать. Судмедэкспертиза признала Полевого невменяемым и назначила принудительное лечение в психиатрической больнице, поставив диагноз — параноидальный психоз. Дело об исчезновении двух человек положили на полку.
В том же месяце, когда Рэму определили наказание, его мать, Валентина Михайловна, не выдержав горя, скончалась от инфаркта. Кроме меня у Рэма больше никого из близких не осталось.
Прошло полгода. Шумиха вокруг истории мало-помалу улеглась. Я потихоньку, с оглядкой, начал действовать: наводить справки, выискивать нужных людей, кто бы мог проконсультировать, как начать и вести сложную и волокитную процедуру по вызволению друга. В этом деле было много юридических тонкостей и подвохов. Но главное, я понял, что это, в принципе, возможно. В те годы государственная правовая система, и не только правовая, настолько прогнила из-за коррупции, что любая проблема решалась с помощью взятки.
Первым делом получил разрешение на посещение больницы. Для этого заплатил кому следует и собрал подписи под целой кипой всевозможных документов. Наконец собрался и поехал.
Психушка находилась за городом. Всю дорогу я чувствовал, как нарастает во мне тревога, а к концу маршрута меня уже трясло от страха. Как там мой друг? Что с ним? Я не видел его полтора года! А может, его давно уже нет, а вместо него чучело прежнего человека? Это ни с чем не сравнимый ужас — увидеть в чертах родного, любимого человека поселившееся в нём безумие.
Первым делом посетил главврача. Увидев его бегающий, вороватый взгляд, сразу успокоился — с этим будет несложно договориться. Как оказалось, радовался я преждевременно. День ото дня аппетиты главврача возрастали. Он дважды увеличивал сумму взятки, ссылаясь на то, что не всё от него зависит; для освобождения человека, которому назначено лечение решением суда, надо заручиться поддержкой должностных лиц самого высокого ранга. В конечном итоге мне пришлось отдать ему всё, что имел.
Прежде я никогда не был в психиатрической больнице, но мог представить её изнутри. В принципе, ничего нового для себя я не открыл: длинные крашенные коридоры, окна, забранные решёткой, характерный, словами не передаваемый запах. В первую минуту, увидев Рэма, я его не узнал — подумал, какая-то ошибка, не туда привели. Это был крайне истощённый человек в застиранном халате, стриженный под ноль. Но когда я подошёл близко и заглянул ему в глаза, человек улыбнулся — а эту улыбку и эти глаза я ни с кем никогда не спутаю. Это был Рэм.
— Привет, Валерка!
— Привет, Рэм!
Мы обнялись, я едва не разрыдался.
— Ты пришёл меня спасать?
— Я постараюсь.
— Постарайся, пожалуйста…
Мы долго молча разглядывали друг друга. Он был бледен до синевы, под глазами и на лбу лежали некрасивые крупные морщины.
— Валер, тебе наверняка понадобятся деньги, — сказал он. — Было бы неплохо продать мой дом. Я не знаю, правда, как это сделать без моего участия.
— Не беспокойся, деньги у меня есть. А ты ешь, поправляйся, а то тебя не узнать, — сказал я, протягивая ему пакет с продуктами.
— Да, да, теперь мне понадобятся силы.
В эту фразу он вложил какой-то особый, только ему понятный смысл, недоступный для меня.
Мы попрощались. Домой я летел как на крыльях. Мой друг вновь со мной! Он прежний! Я вытащу его, чего бы это ни стоило!
Светка, узнав о какой сумме выкупа идёт речь, пришла в бешенство:
— Идиот! Ты такой же умалишённый, как и твой дружок! Ты хочешь по миру нас пустить? Не дам ни копейки! Хоть убей! Слышишь? Или я уйду от тебя!
Она не ушла. Хотя с того дня наши отношения дали трещину, которая только увеличивалась, и через год мы расстались. Впрочем, мы никогда друг друга до конца не понимали, никогда не были по-настоящему близки.
Наконец-то я удовлетворил аппетит главврача, и Рэма через полтора месяца выпустили. На какое-то время он пропал из моего поля зрения. Я забеспокоился, несколько раз заходил к нему домой, но не заставал. На звонки он не отвечал.
Однажды из-за границы позвонила мать. Она волновалась. Я убедил её, что у меня всё отлично, бизнес процветает, я богатею. Хотя на самом деле не представлял, что буду делать дальше. Киоск пришлось продать, чтобы внести выкуп за друга. У меня не осталось ни копейки. Деньги были у Светки, но она со мной не разговаривала, дулась. Мать я как мог успокоил, и мы попрощались.
А через полчаса пришёл Рэм. Светка на два дня уехала к тётке, и у меня закралось подозрение, что он нарочно выгадал время.
5
Я часто ломал голову над тем, что случилось в памятную ночь в Южном парке. Придумывал свои варианты, приплетал Шрама, только чтобы оправдать друга, объяснить его странное поведение. Ведь всё могло быть, например, так: на Гелю напали люди Панаева, а Рэм не успел, не смог её защитить, не справился. Такого потрясения его психика не выдержала, сломалась. Ведь бывает, что человек, спасаясь от реальности, находит убежище в собственных фантазиях и верит в них безоглядно, так как верить ему больше не во что. Вот Рэм и придумал пришельцев — сердце бы просто разорвалось. Возможно, он поквитался с убийцей, убил его, поэтому Шрам и исчез.
Господи, чего я только не выдумывал, каких историй не сочинял, пытаясь найти разумное объяснение произошедшему. Но ни одна изобретённая мною версия не казалась убедительной. Я ждал, что рано или поздно Рэм расскажет мне всё сам. Это будет его исповедь, и какой страшной она ни представится, я её приму, как есть.
И вот Рэм пришёл. Непроизвольно я сжался. Он сильно изменился внешне, уже не был так дистрофически худ, хотя до нормального, обычного его состояния требовалось время; лицо уже не выглядело таким болезненно бледным.
— Ты один? — спросил Рэм, хотя наверняка знал, иначе бы наша встреча проходила в другом месте. Он неторопливо обошёл двушку, разглядывая предметы, — давно здесь не был. С собой он принёс спортивную сумку. Раскрыл её, вытащил бумажный свёрток, развернул и положил на стол пачку денег.
— Здесь твой ларёк и всё что ты на меня потратил. — И не дожидаясь естественного вопроса, добавил:
— Я продал дом и участок.
— Что?! Ты продал дом?!
— Валер, я знаю, ты о многом хочешь меня расспросить, но никак не решаешься, деликатничаешь, как всегда. Так вот, я тебе сейчас всё расскажу. Но прежде я хочу, чтоб ты знал: я был не прав, мне не следовало ни в чём тебя упрекать и обижаться на то, что ты мне не поверил. Это такая ерунда в сравнении с тем, что ты для меня сделал. Ты самый близкий, самый дорогой, самый преданный мне человек. Я тебя никогда не забуду.
— Рэм! К чему этот высокопарный слог? Ты как будто прощаешься. И какого чёрта ты продал дом?! Хотя бог с ним! Будешь жить у меня. Мы заработаем эти проклятые деньги и купим тебе настоящие хоромы! Не переживай! И постарайся вычеркнуть из памяти всё плохое. Надо смотреть в будущее. Надо жить.
— Это ты правильно сказал, Валер, про смотреть в будущее. Я этим только и занимаюсь. Когда я сказал, что не упрекаю тебя в том, что ты мне не поверил…
Я запротестовал, поднял руку, но он не дал говорить.
— Подожди. Выслушай меня. Во всём городе нашёлся только один человек, поверивший мне без оговорок, да и тот… сумасшедший. Поэтому не надо искать виновных, не надо требовать от других того, что должен сделать сам. Это я о себе… Знаешь, там, в больнице, лечатся не только лишённые разума, там есть и вполне здравомыслящие, образованные, способные и даже талантливые люди, только с некоторыми своими «пунктиками», которые не перечёркивают их природный ум и знания. С таким человеком я там и познакомился. Он оказался крупным специалистом по культуре и истории Тибета. Не знаю, не помню кто, может быть, я сам в полубреду, в котором тогда находился, рассказал ему о своей беде, и он решил мне помочь. Но сначала я этого не понял. Он рассказывал о Тибете, о его достопримечательностях: о легендарной «Долине смерти», о «Городе Богов», о священной горе Кайлас и пирамидах, прозванных «зеркалами» из-за своего вида — с вогнутыми, полукруглыми и плоскими сторонами. Сперва я слушал вполуха, погружённый в свои мрачные мысли, но потом услышал такое, что меня встряхнуло, как от удара током, и я уже не пропускал ни одного его слова. Профессор поведал, что где-то в «Долине смерти», близ священной горы, тибетские монахи издревле находили порталы, через которые осуществляли связь с космосом. Эти порталы — своеобразные лифты, телепортирующие людей на большие расстояния к далёким звёздам и галактикам. Первыми такими путешественниками-посланниками с Земли были древнеегипетские жрецы. Они владели тайной пирамид, концентрирующих мощную энергию, и давно осуществляли контакты с внеземным разумом. Порталы во множестве разбросаны по нашей планете, но о их местоположении и предназначении известно лишь узкому кругу избранных. Профессор рассказал, что участвовал в научной экспедиции в Гималаях. Однажды его группа наткнулась на необычное, с точки зрения физических параметров, явление. Чувствительные приборы уловили поток энергии, исходящий из трещины в скале. Но подобраться к этому месту вплотную исследователи не смогли, помешала погода. Теперь я ни на шаг не отходил от профессора и при любой возможности просил его продолжить лекцию. Мне нужны были новые и новые подтверждения того, о чём я не переставал думать. Подтверждения, что телепортация, энергетические лифты и прочее — не выдумка, не фантазии больного ума, хотя я ни на минуту не забывал, в стенах какого учреждения находился. Профессор с удовольствием делился своими знаниями, тем более что теме древних народов и их контактов с инопланетными цивилизациями он посвятил половину жизни. Признаюсь честно, до встречи с ним я думал о самоубийстве. Я не видел и не понимал, что может удерживать меня на этом свете. Если бы не Анатолий Ефремович, мы бы с тобой сегодня не разговаривали. Теперь всё изменилось, я отчётливо вижу цель. Я ещё поборюсь, Валерка, помашусь кулаками, меня ещё не свалили окончательно!
— Что это значит? — спросил я, ошеломлённый, чувствуя, что мне самому впору ложиться в психушку.
— А это значит, что завтра я уезжаю.
— Завтра?
— Да. Сначала в Москву, а потом… В общем, путь не близкий. До Лхасы…
— До чего? — повторил я в каком-то отупении.
— Есть такой город в Тибетском районе Китая. Но сперва надо добраться до Непала. Авиарейсом из Дели или из Стамбула до Катманду. А оттуда разными путями — автобусом либо на машине через тибетское плато.
Рэм улыбнулся моему глупому виду. Я действительно сидел, как мешком огретый, и не знал, что говорить и думать.
— Валер, а у тебя пожрать есть? А то с утра во рту ни маковой росинки.
Я встрепенулся — ну конечно же! Побежал на кухню. Потом мы ели, пили (я смотался за пивом), вспоминали школу, курьёзы из детства, смеялись, когда было смешно, грустили, когда было грустно. Больше он не рассказывал ни о профессоре, ни о поездке. А я не спрашивал. Мы ясно сознавали, что это наша последняя встреча перед большой разлукой, перед чем-то неотвратимым. На меня волнами накатывал страх, я старался его подавить. Полночи мы болтали о всяком разном. Встали поздно и весь следующий день провели вдвоём.
У меня не было свободной минуты, чтобы как следует поразмыслить над тем, что услышал. Я видел друга, заряженного верой, готового идти с этой верой на край земли, чувствовал его одержимость и невольно проникался ею. Я уже верил и не верил в таинственные порталы, в перемещения в пространстве, в полёты на расстояния в миллионы световых лет. А ночью мне приснился профессор Анатолий Ефремович, с большой лобной проплешиной, в очках и почему-то в медицинском халате, который принялся объяснять мне действие энергетического лифта, связывающего разные миры, но этого я уже не запомнил.
Вечером пошёл провожать Рэма на вокзал. У меня было такое ощущение, будто веду друга на казнь, и это последние мгновения, когда вижу его живым. За пять минут до отхода поезда, когда проводница позвала пассажиров в вагон, Рэм обнял меня и сказал:
— Мы ещё увидимся, Валерка! Я это знаю наверняка.
Часть II. Моулей. 1
Было холодно и сухо. Ветер дул порывами, взметая колючую снежную пыль. Дышать становилось всё труднее.
Рэм шёл в хвосте группы вслед за Даримой, которая приглядывала за женщиной из Самары. Ещё накануне в посёлке та почувствовала себя плохо. Потеры — носильщики с поклажей — и большая часть паломников ушли вперёд. В мутной дали чёрными точками выделялись человеческие фигуры. Вскоре они исчезли и появились, только когда Рэм достиг вершины перевала. Рядом, поражая торжественной красотой и величавой мощью, стоял заснеженный Кайлас.
Руководитель группы Дмитрий предупредил, чтобы никто не запаниковал: «Если отстанете — не беда, всех будем ждать за перевалом». Дмитрий организовывал туры и сопровождал паломников на Тибет не первый год, и Рэму повезло с ним познакомиться. В одиночку такие путешествия не совершают. Справки, паспорта, визы, или, как их называют, пермиты, снаряжение, начиная с трекинговых палок и кончая таблетками от желудочного расстройства, тысячи мелочей, без которых не обойтись, если собираешься отправиться в Тибет, — всё это необходимо и важно, и нужен человек, который об этом позаботится.
Теперь Рэм был крепко привязан к группе, только с ней имел право передвигаться между населёнными пунктами и кордонами. Но это ничего. Когда наступит время, он придумает, как избавиться от опеки и незаметно уйти. А пока надо ждать и терпеть. Терпеть много. Бесконечное число храмов и монастырей, священных озёр и пещер, гор и реликвий с древними мантрами — везде паломнику нужно побывать, приложиться к святыне, совершить кору — ритуальный обход, послушать сутры, помедитировать, переключиться на внутреннее созерцание, чтобы достичь умиротворения и слияния с окружающим миром, с его древней историей и культурой.
Рэм не стремился ни к умиротворению, ни к слиянию. Умиротвориться — значит успокоиться, забыть, вычеркнуть из памяти то, что мешает достижению внутренней гармонии. Нет, не затем он летел на край света, чтобы всё забыть. Не затем продал дом и потратил всё, что выручил, так что на обратную дорогу не осталось ни копейки. Обратно он не вернётся. Не вернётся в ту пропасть, из которой еле выбрался. Если ничего не получится, лучше замёрзнет на вершине горы. Другого исхода нет.
Что он знал о Кайласе? Только то, что рассказывал профессор и то немногое, что успел нахватать из разных источников за несколько месяцев. Европейцы называли гору Кайлас, китайцы — Гандисышань, религия бон — Юндрунг Гуцег, тибетцы — Канг Ринпоче, что означало «Драгоценная снежная гора». Буддисты почитали её как обитель Будды, сложив о ней множество мифов. Быть может, один из них, что привёл Рэма к Кайласу, в итоге обернётся красивой сказкой, за которой ничего нет. Пустота. Всю дорогу от Москвы до Катманду, потом до Лхасы и на микроавтобусах за тысячу километров до Дарчена Рэм старался не думать о том, зачем едет. Это было не сложно: аэропорты, стойки регистрации, досмотры багажа, первые приступы горной болезни, привыкание к климату, знакомства с людьми — занимали всё время.
Дмитрий — бывалый путешественник и альпинист, высокий, атлетичный, с твёрдым рукопожатием. Дарима — гид, переводчица из местных, круглолицая, со смородинными глазами. Наталья, дама за тридцать, из Хабаровска, взявшая шефство над Рэмом, может потому, что он держался особняком и редко улыбался, а может потому, что пару раз помог с вещами и она придумала себе, что это имеет значение. Наталью мутило, донимали головные боли; три дня промучившись в Лхасе, она так и не смогла привыкнуть к высокогорью и в конце концов улетела домой.
Дмитрий несколько раз пытался поговорить с Рэмом о буддизме, о высших аспектах медитации, при которой человек становится проводником космической энергии и у него как будто бы открывается темечко на голове. Услышав о космосе, Рэм заинтересовался, но, когда понял, что для достижения совершенства и полного растворения в учении уйдут годы, дал понять, чтобы его оставили в покое. Дмитрий не настаивал — пусть человека сам в себе разберётся, а Тибет поможет.
Дорога до Кайласа показалась монотонной и бесконечной: долины, перевалы, долины, перевалы… Иногда асфальт, но больше грунтовка. На склонах холмов паслись яки. На остановках одно и то же: местные просили деньги или вещи взамен изношенных, туристы-паломники спешили посетить достопримечательности и поделиться впечатлениями. Перед сном, у костра, возле палаток, руководитель или гид обязательно рассказывали что-нибудь жуткое, например о том, что поблизости захоронена коленка или ключица Демона, и всё в том же духе.
И снова долины, перевалы, долины, перевалы… Ещё одну ночь группа провела в палатках возле озера Манасаровар. Отсюда уже был виден пирамидальный Кайлас. Рэму не спалось. Он стоял под огромным чёрным небом, с лучистыми звёздами и иссиня-жёлтой луной, и всё вместе: луна, звёзды, Гурла Мандата — гора с трудно выговариваемым названием, два озера, одно с живой, другое с мёртвой водой — производили странное впечатление. Впервые за время пребывания в Тибете, куда паломники ехали, в основном, в поисках самих себя, Рэм почувствовал покой, силу и уверенность. Вокруг стыла тишина, настороженная и упругая, так что стук сердца отскакивал от неё, как резиновый мячик, и звучал громко, словно башенные часы.
Ночное впечатление испортил Дарчен, появившийся на рассвете. Грязный посёлок с такой же грязной, обшарпанной общагой, совсем не то, что хотелось увидеть в преддверии священного для паломников места. Но Рэма, готового ко всему, это не сильно огорчило. Раздражали только очередные задержки: ещё одна гомпа — достопримечательность, обойтись без которой, ну, просто невозможно. Правда, здесь ждал сюрприз: впервые Кайлас предстал во всём своём великолепии. Рэм стоял в окружении чортенов — каменных молитв, сложенных паломниками, побывавшими на Тибете в разное время, — и как завороженный смотрел на гору. Ощущение неразгаданной древней тайны, заключённой в лоне сверкающего Кайласа, овладело им.
Ещё одна ночь, теперь уж точно последняя, в бедном гестхаузе прошла бессонной. Рэм лежал на матрасе, заложив руку за голову, и смотрел в окно под потолком. Одна за другой гасли звёзды, светало, а уснуть так и не получилось, хотя на душе было спокойно как никогда. Только Рэм погрузился в сон, как тут же раздались голоса. Пора вставать. Первый день коры.
Паломники шли, растянувшись змеистой цепочкой. Собирались на привалах, отдыхали, пили тибетский чай с солью и ячьим маслом. Незаметно оторваться от группы было проще простого. Но сегодня рано. Кайлас приближался и надо было сократить расстояние до минимума, а значит, уходить следовало завтра.
Заночевали в монастыре Дрирапхук гомпе. На этот раз Рэм заснул сразу, хотя была опасность проспать, а включать будильник остерёгся. Но сработал свой, внутренний будильник. В нужный час, как по сигналу, Рэм открыл глаза и почувствовал лёгкость и готовность к действию. Никем не замеченный, он вышел из гомпы и, опираясь на лыжные палки, двинулся к горе. Идти было не сложно: дорога как будто шла не вверх, а вниз по склону. Но вскоре погода испортилась, подул верховой ветер, и тотчас окрестности затянуло тяжёлым молочно-серым туманом.
Дорогу преградила отвесная скала. Рэм повернул на север. Снежная пыль, клубясь и меняя направление, хлестала в лицо. Всё чаще приходилось останавливаться, чтобы собраться с силами и восстановить дыхание. Но вот скала раздвинулась, открыв проход в виде многоступенчатой лесенки. Рэм полез вверх, цепляясь за обледеневшие камни, пока не выбрался на довольно пологий участок. Теперь идти приходилось наугад — всё застилала дымящийся снежный полог.
Можно было не открывать глаза, всё равно сквозь очки ничего не видно. Было странное ощущение — словно кто-то невидимый толкал в разные стороны, ставил подножки, вис на спине и норовил сбить с ног. Но нужно было идти, невзирая ни на что, — в этом заключался смысл игры в преодоление.
Рэм упал, с трудом поднялся, снова упал; поздно обнаружил, что потерял лыжную палку. Через каждые десять шагов, падая, хватал снег губами, стараясь заглушить пылающий в груди жар. Сначала он отсчитывал десять шагов, чтобы упасть и отдохнуть. Потом восемь. Потом пять. На пятом понесло вниз. Всё время вниз. Пальцы скользили по ледяной корке, оставляя борозды…
Однажды в детстве на снежной горке из-под Рэма выскочили сани, и он летел, скатываясь и вращаясь как юла, беспомощный и напуганный; и видел только снег и искры на отполированной поверхности льда. Теперь он испытал ту же беспомощность, но вместо солнечного света, завывала метель и окутывала серая муть. И будто засасывала невидимая воронка. Пролетев несколько метров, с хрустом пробив ледяной наст, Рэм упал с трёхметровой высоты в глубокий сугроб…
И ничего не увидел. Сумеречный свет не опускался ниже отверстия, за которым хозяйничала мгла. Рэм ощупал лобный фонарик — к счастью, он не разбился. Включил… Пещера имела форму бутылки. Её горлышко оканчивалось единственным узким выходом, который он пробил своим весом. Рэм скинул рюкзак и, вглядываясь в темноту, осторожно двинулся вдоль стены, ощупывая её неровную тёмно-бурую поверхность. Через несколько шагов упёрся в колодец — полутораметровое круглое отверстие в полу. Оно было обрамлено идеально подогнанными камнями, с высеченными на них рисунками. Резец художника запечатлел разные моменты охоты: доисторические животные — мамонты, леопарды, горные козлы, летящие в них стрелы и копья, а вокруг звёзды с длинными зигзагообразными лучами. Всю стену над колодцем покрывали загадочные надписи. Рэм подумал, что проводник Дмитрий, пожалуй, смог бы их прочесть — он неплохо разбирался в мантрических знаках. Но теперь это не имело значения.
Поделиться книгой: